Между сталью и пеплом

Грязь на просёлочной дороге, размокшая после ливня, с противным чавканьем обволакивала сапоги, с каждым шагом пытаясь засосать их, словно живая трясина. Франц шёл, не разбирая пути, не чувствуя под ногами земли, глухой к хлюпающему звуку и ледяной влаге, просачивающейся сквозь кожу. Воздух, промытый дождём, должен был быть свежим и пьянящим, но в его лёгких он превращался в тяжёлый, удушливый ком. Каждый вдох обжигал гортань жгучей смесью стыда и отчаяния. — Я не могу... Не могу больше видеть их лица, — его шёпот был сорванным, хриплым, обращённым в пустоту. — Эта их вера... эта слепая радость... Это же чудовищный фарс! Он резко остановился, вобрав в лёгкие полную грудь влажного воздуха, от которого закружилась голова, и сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. Костяшки побелели, выпирая под кожей. — Я знать... — голос сорвался, дрогнул, но он заставил себя продолжать. — Если я сейчас вернусь... mein Vater... Он сказать. Я уверен, он прикажет нам бежать. Как перепуганным тараканам. Его глаза, стеклянные, наполненные влажной дымкой непролитых слёз, уставились в серую, безразличную пелену туч. — Скажи мне, Денис, умоляю... Может, я схожу с ума? Мой убогий русский... Я всех напугать из-за собственных фантомов? Боль в его взгляде была такой острой, такой беззащитной, что Денис не выдержал. Он резко, почти грубо, шагнул вперёд, сметая расстояние, и заключил Франца в объятия. Не братские — спасительные. Крепкие, тёплые, живые. Он чувствовал, как худое тело друга судорожно вздрагивает, словно в лихорадке. — Не знаю, Франц... — голос Дениса дрожал, предательски срываясь. — Я просто... надеюсь, что ты ошибаешься. Что я успею спасти своих... Франц отпрянул, его взгляд, полный безмолвной мольбы, впился в лицо друга, выискивая в знакомых чертах крупицу надежды, спасения. — Вир верден иммер френд зэйн... — медленно, выговаривая каждое слово через силу, прошептал Денис на ломаном немецком. Мы всегда будем друзьями. В ответ руки Франца сжали хрупкие, казавшиеся такими беззащитными плечи друга, притягивая его к себе с отчаянной силой, словно это было в последний раз. Голос его прозвучал тихо, но с новой обретённой сталью: — Я что-нибудь придумать. Останусь. Или помогу вам уехать. Я не оставить тебя. Никогда. Денис смотрел на него, и в прозрачной синеве глаз немца он видел не просто испуг, а неколебимую преданность, ясное понимание того, что Франц никогда не поднимет на него оружие. Он не хотел этой бойни. Не хотел крови. — Франц... Что бы ни случилось, — тихо, но чётко сказал Денис, — я сделаю всё, чтобы не оказаться в окопе напротив тебя. Они побрели к дому Майеров, утопая в грязи, которая казалась символом всего происходящего. Немец внезапно мягко улыбнулся, и в первый раз за этот вечер его лицо озарилось светом, обнажив белизну зубов. Он похлопал Дениса по плечу, и в этом жесте была горькая нежность. — А я... я буду надеяться на встречу. Аккуратный двухэтажный дом стоял, словно чуждый этому миру, его стены хранили зловещее молчание. На крыльце Франц задержал руку Дениса, и в его ладонь лёг холодный металлический предмет — кулон на тонкой цепочке, поблёскивавший в сгущающихся сумерках. — Держи. На память. Моя мать... — он замолчал, подбирая слова. — Ей это подарить один русский. Ирония, да? Его акцентную речь прорезал резкий, как удар кнута, голос отца из приоткрытого окна. Франц кивнул на прощание, и его взгляд, полный тоски и обречённости, проводил удаляющуюся фигуру друга, впитывая в память каждый жест, каждый изгиб спины, словно боясь, что это видение растворится навсегда. Денис, сжимая в кулаке холодный металл, почувствовал, как по спине побежали ледяные мурашки. С каждым шагом по знакомой дороге боль в груди нарастала, превращаясь в оглушительный рёв, разрывающий его изнутри. Дома его ждал хаос. Родители метались между комнатами, сгребая в чемоданы всё, что попадалось под руку. Лицо отца было искажено гримасой ярости и страха. — Денис, быстро! Собирай самое необходимое! Выезжаем завтра на закате! — его голос гремел, заглушая тихие рыдания матери, прижимавшей к себе перепуганную Златку. — Слушаюсь, — безвольно ответил Денис, и отзвук этого слова затерялся в общем гвалте. Тем временем Франц, переступив порог своего дома, увидел кошмар, ставший явью. Прихожая была заставлена дорожными чемоданами, аккуратные стопки вещей, бумаг и документов громоздились повсюду, как немые свидетели краха. Картина, которую он боялся увидеть больше всего на свете, ожила. ...И всё же он не ослышался тем утром... — Франц, чёрт бы тебя побрал, где ты пропадал?! — оглушительный рёв отца, облачённого в парадную форму, ударил его по сознанию. Мужчина ткнул пальцем в грудь сына, и тот отшатнулся от силы жеста. — Немедленно собирай вещи! Через два часа мы выезжаем. На часах безжалостно показывало 20:22. Парень всё понимал, но последний проблеск надежды заставил его переспросить, голосом, полным детской мольбы: — Что? Куда? Зачем? — Сегодня в четыре утра наши войска атакуют Брест. Завтра весь мир узнает, что Германия объявила войну Советскому Союзу. Я, как офицер, не намерен отсиживаться здесь. Мой долг — быть на передовой. Отец с оглушительным грохотом захлопнул крышку последнего чемодана, и этот звук прозвучал как приговор. — И ты отправишься на фронт. Я уже договорился. Тебя ждёт воинский эшелон. На месте доложишься командиру роты. За окном сгущались сумерки, поглощая последние краски уходящего мира. Поздней ночью, лёжа в постели и уставившись в потолок, Денис не мог изгнать из памяти образы вчерашнего дня. Беззаботная возня с Францем у реки, тайком распитая бутылка отцовской водки в сарае у дяди Васи, и сам дядя Вася, застукав их, не ругался, а с усмешкой предложил самогона, и они втроём, словно братья, жарили на костре шашлык... Горькая, солёная слеза медленно скатилась по его виску, оставив на подушке тёмное пятно. Внезапно дверь в его комнату беззвучно приоткрылась. На пороге, прижимая к груди потрёпанного плюшевого мишку, стояла заплаканная Злата, казавшаяся в полумраке совсем крошечной. — Злата? Ты почему не спишь? — его голос прозвучал хрипло. — М-можно я с тобой?.. — всхлипнула она, и в её голосе слышалось неподдельное, детское отчаяние. Он молча раскрыл объятия, и сестра, пулей влетев в комнату и притворив дверь, прижалась к нему, как испуганный зверёк, ищущий защиты и тепла. Так они и уснули — двое перепуганных детей в надвигающемся аду, крепко держась друг за друга, словно их хрупкие тела могли стать единственным укрытием от грозного завтра.