Между сталью и пеплом

Едва они отошли на достаточное расстояние, Франц сунул обветренные, в царапинах руки в карманы штанин. Его взгляд, тяжелый и неотрывный, снова уперся в темный силуэт Дениса, безмятежно спящего на бревне. Казалось, он пытался пронзить взглядом эту дистанцию, измерить ту бездну, что легла между их мирами. — Зачем ты так печешься о нём? — голос Вольфрама прозвучал тихо, но чётко, нарушая ночную тишину. Он говорил на чистом немецком, и каждое слово падало, как камень в колодец. — Он — советский. Вы по разные стороны баррикад. И ни одна из этих сторон никогда не примет другую. Вопрос висел в воздухе, звенящий и неумолимо логичный. Для Вольфрама, солдата вермахта и, очевидно, разведчика, такая привязанность была не просто странной — она пахла изменой. Предательством идеи, ради которой они все сюда посланы. Франц в ответ рассмеялся. Это был невесёлый, беззвучный смех, лишь исказивший на мгновение его черты. Он выждал паузу, сделал последнюю, глубокую затяжку, словно пытаясь втянуть в себя всю горечь этого вопроса вместе с табачным дымом. Затем, с отточенным движением, швырнул окурок на землю и вдавил его в грязь подошвой тяжелого армейского сапога, будто уничтожая улику. — А почему мои отношения с этим человеком должны тебя волновать? — его голос прозвучал спокойно, но с едва уловимой стальной ноткой. — Смотри лучше на поступки. Он нуждается во мне. А я... я нуждаюсь в нём. Но я — не предатель. Будут ещё вопросы? Франц знал, что этот вопрос неизбежен. Его собственный взгляд стал прищуренным, игривым, а в глубине зрачков вспыхнул тот самый хищный, кошачий блеск, когда он наблюдал за реакцией Вольфрама. Ему нравилось это противостояние, эта интеллектуальная дуэль. Ответ был предсказуем, и Вольфрам лишь усмехнулся в ответ. Да, он мог бы донести на Франца, его бы несомненно послушали. Но он считал себя выше мелкого доносительства, немецкому благородству, пусть и извращенному войной, это претило. — Ебетесь, что ли? — бросил он с напускной небрежностью, коротко и хрипло рассмеявшись, и отвернулся, снова глядя на спящего Дениса. Сказано это было в шутку, но в каждой шутке, как известно, есть доля правды. — Это тебя не касается, — холодно парировал Франц. — Главное — не предай ради него свою родину. И тогда я не создам тебе проблем. С этими словами Вольфрам поднял голову к небу, где между разорванными тучами сияла одинокая луна и мерцали бесстрастные звёзды. Воздух был свеж и влажен, в нём явственно чувствовалась приближающаяся гроза, тяжёлая и неотвратимая. — Мне нужно отлучиться на три-четыре часа, — объявил он. — Отдыхай, пока есть время. И, не дожидаясь ответа, он развернулся и шагнул в сторону запада, его фигура быстро растворилась в чёрном узоре еловых ветвей, словно его и не было.

***

Франц не сомкнул глаз за всю ночь. Он сидел рядом с Денисом на том же бревне, деля с ним скудное пространство, и его взгляд, полный невысказанной тревоги, постоянно возвращался к спящему другу. Вольфрам не ошибся — менее чем через час после его ухода с неба обрушился настоящий ливень. Крупные, тяжёлые капли хлестали по листьям, по земле, по его спине. Но Франц, промокший до нитки, лишь подставил лицо под ледяные струи, словно бросая вызов самой стихии, пытаясь смыть с себя и грязь, и усталость, и тяжкий груз сомнений. Он открыл свою сумку, на ощупь пересчитал трофейные припасы, заново обработал и перевязал рану на руке — аккуратно, тщательно, с солдатской педантичностью. Прошло больше четырёх часов, а Вольфрам так и не вернулся. Словно его поглотил ночной лес. Кругом, кроме однообразного шума дождя, царила гробовая тишина. Ни птиц, ни зверей — всё живое попряталось, чувствуя дыхание войны. И в этой неестественной тишине Франц впервые за долгое время почувствовал странное, зыбкое спокойствие. Голова не болела, ничто не тревожило извне. Аромат влажной земли и промытой хвои опьянял, вводя в некий транс, словно предлагая передышку между двумя актами кровавой драмы. Денис спал неподвижно, но сон его был тяжёлым, полным кошмаров. Спустя примерно час он резко, с коротким всхлипом, проснулся и вскочил, дико озираясь по сторонам. Глаза его были полы ужаса, пока сознание медленно, нехотя, не вернулось к нему. Он не дома. Всё, что случилось — не дурной сон. Это — жестокая, невыносимая явь. И от этого осознания сердце сжалось с новой, свежей болью. Заметив, что Денис не спит, Франц повернулся к нему. На его лице, освещённом первыми блеклыми лучами утра, не было ни усталости, ни напряжения — лишь глубокая, почти отрешенная расслабленность. — Доброе утро, солдат, — тихо произнёс он. Денис посмотрел на него, и лишь потом его взгляд упал на промокшую шинель, всё ещё лежавшую на его плечах. В его глазах читалось недоумение и щемящая надежда. —Гутен... Я... надеялся, что всё это приснилось, — выдохнул он, и в голосе его слышалась неподдельная боль. — Не стоило... Тебе нужнее. Я не воюю, а тебе ещё... — он не договорил, замолчав. Голова гудела от пережитого и от тяжёлых снов. Он уже понял, что Франц не спал всю ночь, и не мог найти этому объяснения. — Сегодня пойдём глубже в тыл? Или что ты задумал? — спросил он безразлично, смирившись с тем, что его судьба теперь не в его руках. Поняв, что шинель промокла насквозь, он придвинулся к Францу и обнял его, пытаясь хоть как-то, хоть своим скудным теплом, отогреть его ледяное тело. Франц опрокинул голову, с недоумением глядя на друга. — Прямиком к немцам? Ха! Или о чём это ты? — он коротко усмехнулся, но смех быстро замер, когда он почувствовал, как холод пробирается и сквозь его собственную, отсыревшую шинель. Объятия Дениса застали его врасплох. Эта простота, это вторжение в его личное пространство без спроса и видимой причины... Он не был против. Но понять — не мог. — Я думал об этой ночи... Не возражаешь, если я спрошу? — начал он осторожно. — Ты хочешь, чтобы мы пошли к немецкой армии? — Денис произнёс это ровно, без эмоций, словно речь шла не о его судьбе, а о чём-то постороннем. —Спрашивай. Он прикрыл глаза, глядя куда-то вниз, на росу, что бриллиантами сверкала на траве. Облака рассеивались, и солнечные лучи, пробиваясь сквозь них, заставляли каждую каплю сиять ослепительно. — Пф, — это был единственный звук, сорвавшийся с губ Франца. Вопрос Дениса, звучавший как готовность, был ему ответом. — Ты ведь понимаешь, что я на твоей стороне, да? Просто... Как бы сказать... Солнце, выбравшись из-за туч, ударило ему в глаза, и он недовольно сощурился, на лбу залегла резкая складка. Он подвинулся ближе и, с непривычной осторожностью, будто боясь спугнуть дикое животное, положил свою тяжелую, но на удивление мягкую руку на плечо Дениса. — Советская власть ни к чему хорошему не приведёт, — заговорил он, подбирая слова. — Немцы воюют не против обычных людей, а против режима. Ты не задумывался? Мы же воюем и за ваш народ... Пока Франц говорил, Денис уже начинал понимать, к чему клонится речь. Он чувствовал, как смыкается ловушка, и выбора у него не остаётся. — Ты... хочешь забрать меня в Германию? — он не смотрел на Франца, он уставился в землю. Рука на его плече казалась тяжёлой, но не принуждающей. —Хочешь... чтобы я пошёл к убийцам моей семьи? Моей матушки... отца... и... сестрёнки? — он медленно повернул голову, и его стеклянные, наполненные невыплаканными слезами глаза встретились с чистыми небесно-голубыми очами Франца. — Франц... от них ведь... даже косточек не осталось... Их просто разорвало на куски... Слёзы так и не потекли, они застыли где-то внутри, превратившись в остекленевшую, немую боль, которую невозможно было излить наружу. Они просто стояли там, не находя выхода, понимая, что от них уже ничего не зависит. Едва Франц снова встретился взглядом с Денисом, как острое, жгучее сожаление кольнуло его под сердце. Глаза друга были двумя бездонными колодцами, полными такой немой, всепоглощающей боли, что в них можно было утонуть. Он пожалел, что начал этот разговор, разбередил и без того кровоточащие раны. Но отступать было нельзя. Ему нужно было, чтобы Денис сделал выбор. Принял его сторону. — Я понимаю, — голос Франца прозвучал тише, он подбирал слова с неестественной для него осторожностью, будто ступал по тонкому льду. — Именно поэтому я и предлагаю тебе принять верное решение. Чтобы их смерть не была напрасной. Чтобы они знали, что их сын будет жить в лучшем мире. Мире, который мы построим на костях старого. Он говорил всё так же аккуратно, но с каждым произнесенным словом в его тоне нарастала железная, неумолимая напористость. Казалось, он чувствовал, как Денис пытается вырваться из невидимых тисков его логики, и зажимал эти тиски всё туже. — Я не это имел в виду... — голос Дениса был всего лишь выдохом, едва слышным шепотом. — Не в Германию, а... Работать на её стороне. Против коммунизма. Он тяжело вздохнул, и этот вздох был полон такой безысходности, что, казалось, мог унести его душу. Он откинул голову, подставив лицо холодному ветру, будто вверяя ему своё решение. Его глаза закрылись, и он просто замолк, отрезав себя от реальности, в которой не осталось места для правильных ответов. — Поступай, как знаешь, — только и вырвалось у него, слова сорвались с губ лёгким, безжизненным шёпотом. И вновь его дыхание затихло, не смея нарушить повисшую между ними гробовую тишину. В голосе Франца чувствовалась непоколебимая, почти фанатичная уверенность, и противостоять ей было все равно, что пытаться остановить лавину. В состоянии Дениса время потеряло свою власть — не было ни дня, ни ночи, ни погоды, ни непогоды. Весь мир сжался до однотонного, серого полотна, на котором не было ни прошлого, ни будущего. После этих слов воцарилась оглушительная, пленительная тишина. И словно в ответ ей, с севера поднялся ледяной ветер, который на этот раз заставил содрогнуться и Франца, пробежавшись мурашками по его спине. Могильное молчание разбил его громкий, резкий вздох. Он поднялся, отряхивая с брюк прилипшие травинки, подобрал свою верную винтовку и потрёпанную сумку, и его взгляд в последний раз скользнул по сидящему другу. — Пойдём. Нужно идти, — коротко бросил он. Денис не спрашивал ни куда, ни зачем, ни что его там ждёт. Его вели, как ведут на убой. Его судьба больше не принадлежала ему; отныне за неё будут отвечать другие, высшие монстры, чьи имена он, возможно, даже не знал. Они снова двинулись в путь. Ветви расступались перед ними, и Денис видел, как Франц, шедший впереди, отводил их рукой, принимая на себя все колючие удары, чтобы те не хлестнули его, идущего следом. Вскоре лес отступил, открывая взору холм, поросший густой, по-летнему зеленой травой. Спуск был крутым и опасным. Пришлось искать обходной путь. Солнце стояло почти в зените, и Франц, щурясь, ориентировался по нему. Ледяной ветер продувал насквозь их промокшую одежду, и на возвышенности было невыносимо холодно. Франц, осмотрев местность, указал вниз, в ложбину, где лежала деревушка, или то, что от неё осталось — чёрные, обугленные скелеты изб, дымящиеся пепелища. Это был верный знак — здесь прошли немцы. Для Франца это был ориентир. Для Дениса — ещё одна открытая могила. Если Франц и мог найти в этой ситуации какую-то солдатскую, циничную усмешку, то Денис был к этому не способен. Вид сожжённой деревни вызывал в нём лишь одну эмоцию — всепоглощающую скорбь. Он знал, что с его родным домом поступили так же. Последняя память была стёрта с лица земли. — Спустимся вниз, потом прямо, — скомандовал Франц, уже готовясь начать опасный спуск. — Я первый, ты за мной. Но не успел он сделать и шага, как сзади, из чащи, раздался чёткий, сухой выстрел. Пуля ударила Франца в спину, сбив с ног. Он попытался сгруппироваться, но не удержал равновесия на крутом склоне и, превратившись в беспомощный ком, камнем покатился вниз, едва затормозив у самого края обрыва над тёмной, холодной лентой реки. — Агх... Чёрт... — он скрипнул зубами, одной рукой впиваясь в рану, из которой тёплая струйка крови тут же пропитала ткань мундира. Выстрел и падение Франца вырвали Дениса из апатии. Он бросился вниз, не чувствуя под ногами земли, и, опустившись на колени, аккуратно приподнял голову друга, уложив её себе на колени. — Что ты себе позволяешь?! — его крик, полный ярости и отчаяния, разорвал тишину. Из-за деревьев вышел незнакомец. Его лицо — тёмные, вьющиеся волосы, светлые, почти бесцветные глаза, крупный, горбатый нос — было искажено гримасой ненависти. В его чертах угадывалась польская кровь, но нечто в его облике, вероятно, выданное формой носа, с точки зрения Франца, кричало о другой, презираемой им примеси. — Ты водишься с нацистом?! — его русская речь была пропитана густым польским акцентом. — Ты предатель! — Он мой друг ещё до войны! И я не солдат! — парировал Денис, но дуло автомата уже было направлено на него. Боль в спине Франца была живой и пульсирующей. Он с трудом поднялся на ноги, его тело было тяжелым и непослушным. Его взгляд, полный нечеловеческой ненависти, уставился на партизана. В этом юноше он увидел не просто врага, а воплощение всего зла, о котором ему твердили с детства. «Недочеловек. Исчадие ада. Рассадник мировой заразы». Эти мысли, вбитые пропагандой, вспыхнули в его сознании, затмив боль. — Они убили всех моих родных! — кричал партизан, его голос сорвался на истеричной ноте. — Я ненавижу этих нацистов! В следующее мгновение Денис рванулся вперёд, закрывая собой тело Франца. Выстрел прозвучал в упор. Пуля ударила Дениса в плечо. Он ахнул, отшатнулся, но не упал. — Зачем ты защищаешь его?! — в голосе партизана звучало уже не только бешенство, но и дикое недоумение. — Ты готов жизнь положить за этих монстров?! — Они убили и моих родных! — голос Дениса был хриплым, но твёрдым. Кровь тёмным пятном расплывалась по его рубахе. — Этот немец... он не монстр. Он моя последняя родня. Сталин велит защищать Родину, где наши семьи... Но как мне защищать Родину, где никого не осталось? Я исполню свой долг и защищу хотя бы одного родного мне человека! Партизан замер. Его палец ослабел на спусковом крючке. Автомат дрогнул и опустился. —Я... не знал... Прости... — он бормотал, растерянно глядя на Дениса. — У меня есть медикаменты... давай я... — Его в первую очередь! — рявкнул Денис, всё ещё сжимая ладонью свою рану. Партизан, кивнув, с опаской приблизился к раненым и протянул им свою аптечку. Он понимал — немец ни за что не примет помощь от него. Единственный, кто мог сейчас быть мостом между ними, был этот русский парень, прикрывший врага собственной грудью.

***

Расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров, до одного неверного вдоха. И в этот миг что-то щёлкнуло в Франце, словно сработал предохранитель, сдерживавший древний, слепой инстинкт. Боль от раны исчезла, растворилась в волне адреналина, что горячей лавой хлынула по его жилам. Его кулак, обёрнутый в окровавленные портянки, со всей силой, на которую было способно его тренированное тело, обрушился на челюсть еврея. Тот даже не успел вскрикнуть — лишь короткий, хрустящий звук, и его тело, внезапно обмякшее, тяжело рухнуло на сырую землю. Но для Франца этого было мало. Словно хищник, почуявший кровь, он набросился на свою жертву. Он вцепился в воротник его гимнастерки и, с силой, невероятной для раненого человека, оттащил его к ближайшему дереву, с размаху прижав спиной к шершавой коре. Одной рукой он заломил партизану обе руки за спину, и раздался отчётливый, тошнотворный хруст — суставы сдались, не выдержав противоестественного давления. — Откуда ты здесь? Ты партизан? — он шипел ему прямо в ухо, его голос был низким, хриплым, как скрежет камней. Его лицо, искажённое гримасой ярости, оказалось в сантиметрах от лица пленника, и он с отвращением вглядывался в его черты, в этот, как ему казалось, вылитый образ врага. — Кто твой командир?! — Франц, не надо! Денис, опомнившись, бросился к ним, его руки вцепились в плечо Франца, пытаясь оттащить его. В его голосе звучал неподдельный ужас — не за себя, а за того, в ком он видел обезумевшего зверя. — Говори! Где твой главный?! — Франц не обращал на него внимания. Его сознание сузилось до одной точки — выбить информацию. — Твоя повязка... её не носит обычный партизан! С новой силой он швырнул тело партизана на землю и, придавив его коленом, с жестокой, методичной точностью начал выворачивать ему пальцы. Казалось, вся ненависть, вся злоба, вбитая в него годами идеологической обработки, вырвалась на свободу, найдя себе выход в этом изувеченном теле. Он не слышал Дениса, не видел ничего, кроме цели. Воздух вздрогнул от душераздирающего, животного крика, когда один из пальцев с тихим, влажным щелчком отделился от кисти. Кровь, алая и горячая, хлынула на влажную землю, окрашивая её в тёмно-бурый цвет. Партизан замолк. Слёзы боли текли по его грязному лицу, смешиваясь с кровью, но он стиснул зубы. Он шёл в партизаны, зная, что может закончить вот так. Он был готов. — Я тебе ничего не скажу, нацистская псина! — он выплюнул слова вместе с сгустком крови. — Франц, хватит! Перестань быть монстром, прошу тебя! — Денис снова попытался встать между ними, его руки упёрлись в грудь Франца, он изо всех сил пытался оттащить его. И тут Франц обернулся. Его глаза, обычно ясные и голубые, теперь были двумя безумными озёрами, полными тьмы. Он смотрел на Дениса с искренним, животным непониманием. — Ты ничего не понимаешь... — его голос был хриплым шёпотом. — Отойди! Мне нужно закончить дело! Неужели это так сложно?! Его руки, сильные и привыкшие к тяжести оружия, с силой оттолкнули Дениса. Тот, не ожидая такого яростного сопротивления, поскользнулся на мокрой траве, его голова с глухим, костяным стуком ударилась о торчащий из земли валун. Сознание помутнело, и он рухнул на землю, безмолвный и неподвижный. Тёмная кровь медленно поползла по серому камню. Освободившись, Франц с новой яростью обрушился на партизана. Удары сыпались один за другим, тяжёлые, безжалостные. Он бил, пока тело под ним не перестало дёргаться, пока последний хриплый вздох не затих в его разбитой груди. Переломанное ребро вонзилось в лёгкое, а затем и в сердце, и агония, мучительная и долгая, наконец, прекратилась. Смерть пришла не сразу — сначала был лишь немой, полный недоумения и боли взгляд, устремлённый в серое небо, а потом — пустота. — Чёрт... — выдохнул Франц, отступая от бездыханного тела. Он был покрыт липким потом, его руки дрожали от перенапряжения. Он вытер лоб тыльной стороной ладони, лишь размазав по кему бурые пятна чужой крови. Он не чувствовал ни раскаяния, ни триумфа. Лишь досаду — источник информации иссяк. И лишь тогда его взгляд упал на Дениса. Сердце сжалось уже от другого, холодного страха. Подхватив на руки безвольное, обмякшее тело друга, он потащил его прочь от этого места, оставив позади себя ещё одно тёмное пятно на израненной земле. Теперь его тревожила не только потерянная информация, но и та тёмная струйка, что сочилась из виска Дениса, окрашивая его тёмные волосы в липкий, багровый цвет. Денис безвольно повис на его руках, его дыхание было поверхностным и редким. Он не знал, что произошло, не знал, куда его несут. Его мир сузился до темноты и чувства полной, абсолютной беспомощности.