В последний раз

Минхо живет двадцать два года четыре месяца и пять дней. И сегодня первый теплый день весны. И завтра он станет на еще один день старше. Завтра ему будет двадцать два четыре месяца и шесть дней. Наверное. Минхо не мог сказать точно, потому что постоянно сбивался со счета. Но это было и неважно, в конце концов на свете не осталось никого способного уличить его во лжи. Поэтому Минхо каждый раз придумывал новую цифру, упрямо считал дальше и пытался вдохнуть полной грудью первый порыв весны. Прямо сейчас. Ему двадцать два, четыре и шесть- пять. Прямо сейчас. Ветер дует ему в лицо, сухая трава шелестит на склоне холма, он может отсюда увидеть долину, разрушенный город и рассвет. Это красиво, говорит он себе, и разбитые окна многоэтажек вдалеке начинают сверкать чуть ярче. От этого перехватывает дыхание, напоминает он следом. И сердце бьется чуть чаще. Минхо улыбается пару раз долине внизу. Разминает плечи, жмурится, улыбается снова. А когда репетиция заканчивается, наконец расслабляется и долго сидит с закрытыми глазами. Руки сами по себе обнимают колени, голова падает на грудь, так проходит, может быть, минут пятнадцать, а потом за его спиной раздаются шаги. – Минхо! Минхо тут же поднимает голову и тут же отпускает колени. Он оборачивается на знакомый тихий голос, его губы расплываются в улыбке. Ее зовут Нури. Ей десять. Наверное. У нее усталые глаза. Такие, каких не должны быть ни у кого в десять лет. – Опять пыталась встать раньше меня?  Я же говорил, тебе меня не переиграть. Нури слабо хихикает и садится рядом. Она скрещивает ноги, совсем также, как и сам Минхо, затем аккуратно поправляет складки лилового платья, натянутого поверх майки и ласин. Смотрит вдаль и типа круто бросает: – Ты вообще никогда не спишь. – Какое верное наблюдение. Теперь можешь идти дальше спать. Нури фыркает, выглядит почти надменно. Они молчат совсем немного, она говорит: – Я не могу уснуть. Минхо знает. Он тоже не может. – Юми еще спит, – отвечает Нури прежде, чем Минхо успевает захотеть спросить. – Надо будет спросить в чем ее секрет, – кидает Минхо и поворачивается к палатке за их спинами. – Уже хочешь завтрак? – Я могу сама приготовить, – выходит грубовато. Минхо поворачивается к ней с легкой улыбкой. – Но готовить его все равно буду я. – Но я могу сама. Ей десять. Она не должна уметь включать походную плиту. – Но я делаю это лучше, – Минхо почти не нарочно копирует ее недовольный тон. А после поднимается, показывая, что не собирается больше спорить.  Нури встает тут же следом. Он закидывает на плечо рюкзак и ерошит волосы, пытаясь сбросить остатки недосыпа. Она проделывает тоже самое со своим маленьким рюкзачком, который она не понятно зачем притащила из палатки, и со своими еще не заплетенными волосами. Минхо замирает и смотрит на Нури чересчур возмущенными глазами. – Ты меня копируешь! – Не правда! – она машинально скрещивает руки на груди. Минхо делает тоже самое. – Эй! – Неприятно стало? Она злобно щуриться, Минхо повторяет. Проходит всего мгновение, прежде чем Нури, не удержавшись, хихикает. Минхо из-за этого хихикает сам. А потом он поворачивается и делает шаг, замечая, что маленькая тень полностью копирует его движение. Минхо начинает идти зигзагами, Нури, злобно посмеиваясь, повторяет каждый его шаг. На полпути к палатке он вдруг подпрыгивает, и она делает тоже самое. Минхо изображает пару смешных танцевальных движений, они, как глупые, танцуют в тишине. Нури задыхается от смеха, Минхо не говорит ей быть тише, чтобы не разбудить ее младшую сестру. А потом Минхо готовит завтрак, Нури листает какую-то детскую книжку с совершенно дебильным картинками, Юми выходит из палатки, когда в воздухе начинает пахнуть консервированным тунцом, и присоединяется к сестре. Они едят, немного разговаривают, и так начинается 8130-ый день жизни Минхо.                                                                                                               *** Минхо привык. Ко всему, к чему ему пришлось привыкнуть. К пустоте внутри и внезапной тишине где-то рядом. К отголоскам выстрела в голове. К одинокой дороге к морю. Он привык быть тем, кем его видел Джисон, – тем, кто сможет выжить. И теперь он привычно шагал в сторону города. Взгляд устремлен вперед, новые сапоги блестят в лучах весеннего солнца, на поясе висит пистолет, на бедре уже совсем не чешется старый укус. Он пережил даже это. Даже смертельный ужас и смертельный голод. Затуманенный взгляд, отяжелевшие ноги и желание впиться в чужую плоть. Ломка и нескончаемая агония. Лес. Он прятался там от таких же, как он, и от тех, кого он хотел съесть. Ел белок и как дикий выл на луну. Пока в один день ему не стало лучше. Минхо до сих пор не знал, почему. И, может быть, никогда не узнает. Может быть, дело было в том, что он так и не добрался до человеческих мозгов. Может быть, агонию можно было пережить, но никто до него не смог удержаться от человеческой плоти. Минхо слышал раньше, что человеческие мозги вызывают безумие. А может быть, дело было в какой-то странной удаче, сбое в системе или иммунитете. Минхо не знал, какой вариант ему нравился больше. Первый – возможное спасение человечества. Второй – надежда на то, что он сделал правильный выбор год назад, хоть какой-то шанс спокойно уснуть. Он нашел Нури и Юми через месяц после «восстановления». Две маленькие девочки стояли у ступенек полуразвалившегося супермаркета. Старшая обнимала младшую, словно защищая от невидимых порывов ветра, и грозно смотрела на Минхо. Минхо знал этот взгляд, Минхо не мог не забрать их с собой. Он не знал, как девочки выживали до того дня, как он их встретил – он никогда так и не спросил ни одну из них об их родителях. Возможно, потому что это уже было неважно. Возможно, потому что он не хотел знать. И возможно, все стало иначе с тех пор, как они пошли вместе. Минхо вдруг стал думать о будущем, о том, где сейчас собираются выжившие, и придет ли мир в норму. И будет ли это так ужасно, если нет. Он начал думать о том, что будет если, они найдут других людей, и должен ли он рассказать об укусу, и как быстро его пустят на опыты. Потом решил, что должен. Потом решил, что надо идти на юг. Он начал считать дни, он начал позволять себе вспоминать прошлое. Каждый раз, когда он оставался один, Минхо думал о том, что сделал бы он. Он закрывал и открывал глаза, пытался взглянуть на мир под его углом. Пытался чувствовать воздух, пытался считать Нури и Юми своими. Он даже пел им то, что услышал от него, хоть и постоянно забывал слова. В его песнях герои путались между собой (может быть случайно) и девочки вечно хихикали вместо того, чтобы засыпать. Он носил браслет, снятый с холодного запястья, он долго смеялся над детскими шутками, он пытался. Иногда Минхо думал, что не может понять, становится ему лучше или хуже. Потом вспоминал, что должно становится лучше. Девочки порой заставляли его по-настоящему улыбаться, ему временами нравилась собственная еда и собственные шутки. И он иногда мог заснуть только представив чужие руки на своей талии. Он иногда непроизвольно цеплял правым мизинцем пустоту и заметил это только тогда, когда Нури скопировала и этот жест. Он иногда хотел пошутить, а затем вспоминал, что его больше никто не поймет. Он иногда думал только о нем и боялся забыть его голос. И иногда в полной темноте его тело все еще чувствовало его. Руки Минхо порой тряслись от желания к нему прикоснуться. Он порой бездумно тер свои колени, стирая несуществующую кровь, и иногда его глаза слегка щипало. И иногда он смеялся во сне. И он всегда плакал на рассвете.                                                                                                                *** Перед началом 8131-ого дня сон подарил ему это.   Джисон ел мороженое с манго, и Минхо не понимал, как у него получается так аппетитно это делать. Еду у Джисона всегда хотелось отобрать. Что Минхо и сделал. Он перехватил запястье Джисона, наклонился и слизнул таявшее на солнце мороженое. Было вкусно, но, когда его ел Джисон, казалось вкуснее. И Джисон только слабо улыбнулся. Ему было все равно. Минхо подумал, что это могло бы быть привлекательно. Они были в парке, сидели на краю фонтана. Повсюду сновали люди, и смотря на всех них во сне, Минхо не понимал, как не задыхался в такой толпе когда-то. Может быть все было в том, что с Джисоном всегда дышать было легче. Да уж, узнай бы Минхо с фонтана, что он об этом подумал, да еще и во сне, у него челюсть бы свело от приторной сладости. Но он ничего не знал. Он спокойно прижимался своим плечом к плечу Джисону, не зная о том, что он самый счастливый парень на свете. – Что насчет завтра? Я знаю, ты свободен после обеда. Джисон повел плечом, заставив тем самым сидевшего к нему вплотную Минхо покачнуться. – Я хотел- – … пойти в студию, – не стал дожидаться конца его фразы Минхо. Он знал, что Джисон не обидится на раздражения в его голосе. – Вообще-то я… – Джисон повернулся к нему и вдруг замолчал на полуслове. – Что? Только не говори, что сзади меня зомби. – Нет, у тебя тут… Он смотрел на его губы. Минхо закатил глаза и нарочно провел рукой там, где следа от мороженого точно не могло быть. – Нет, ниже. Минхо протер в том же самом месте. Джисон (вполне ожидаемо) не выдержал и протянул к нему руку. Он, едва касаясь, взял его за подбородок, провел большим пальцем по самому краешку губы. Минхо еле удержался от того, чтобы не приоткрыть рот просто для того, чтобы посмотреть на то, как быстро Джисон отдернет свою руку. А затем пальцы Джисона пропали с его лица, и тот тут же увлекся своим мороженым. Минхо не стал давить довольную улыбку, потому что Джисон на него не смотрел. И потому что Джисон зачем-то попытался «незаметно» от него отодвинуться. – Так что ты хотел? – Что? – кое-кто повернулся к Минхо уж чересчур резко.   – Хотел сделать завтра, – уточнил Минхо. Но ответа он так и не получил. Потому что Джисон уставился не на него и даже не на его губы. Он в ужасе смотрел Минхо за плечо. И Минхо хотел бы повторить свою собственную шутку, но шутки повторять глупо, поэтому он просто обернулся. Сейчас он об этом жалел. Что обернулся так скоро. Сейчас он хотел бы остаться с Джисоном, мороженым и прежней жизнью хоть на секунду дольше.