nobody cares

Ревность – такое обжигающее, колючее чувство, что расползается по тебе кипятком каждый раз, когда мозг решает усомниться в себе же. Ненависть пропитывает каждую клеточку тела своей сажей, вынуждает задыхаться от отвращения то ли к себе, то ли к человеку, что вызывает в тебе подобные эмоции. В такие моменты хочется сделать все и ничего одновременно. Хочется закричать до срыва связок, пока горло не начнет печь от боли, хочется ударить, но при этом ты можешь лишь сжать челюсть и отрезвляюще прикусить кончик своего языка, лишь бы не сделать ситуацию еще хуже. Ведь кому не все равно? Кому не плевать, что ты там себе надумал? Даже если это, казалось бы, самый близкий для тебя человек. В этой ситуации каждый сам за себя, словно в бою без правил. Точнее, они были. Такие важные, но подписанные в самом углу договора о дружбе, мелким-мелким шрифтом: "Никто никому ничем не обязан". И когда Леша смотрел в эти светлые глаза, что в себе отражали только теплый свет небольшой старенькой ванной, где давно стоило бы сменить лампочки, и строгость. Такую скупую и совсем безэмоциональную, будто бы они не провели всю свою жизнь бок о бок. Он начинал сомневаться в том, тот ли Саша сейчас стоит перед ним. Образ перед глазами плыл: то ли действие алкоголя, что в его организм даже не попадал в сегодняшний вечер, хотя так хотелось бы скинуть эту красноту глаз именно на него, то ли пелена мыслей, что затуманивает любую адекватную идею, за которую стоило бы изо всех сил схватиться, но он не может уловить их суть. Когда то родной, до боли знакомый друг, чьи черты лица он изучил настолько досконально, насколько это было вообще возможно. Тот самый, кто не вылезал из его мыслей, поглощая всякий здравый смысл своими платиновыми кудрями, что он всегда в шутку называл не самыми лицеприятными вещами, но при этом все равно был доволен каждый раз утыкаться в них носом, перебирать пальцами на уроках, удивляясь их мягкости, несмотря на все многочисленные покраски. Именно этот Саша сейчас стоял перед ним и не мог сказать ни единого слова, что смогло бы успокоить нарастающую в геометрической прогрессии бурю внутри Деревяшкина. – Лень, ты о чем вообще? Что опять? - голос его звучал хрипло, но при этом так осторожно, будто бы это сможет исправить ситуацию. Отнюдь, ее уже не поправить ничем. Будто бы единственным выходом, что видел в этой ситуации Леша, было запереть Парадеева в своей маленькой клетке-сердце, не показывать никому и не давать знать другим, что на свете существует такой.. такой вовремя нежный, всегда остроумный, тот, чей смех заставлял проступать слезы в самые трудные и даже неподходящие минуты, когда казалось, что уже ничего не может спасти ситуацию. Тот, кем он не мог обладать полноправно и никогда не сможет. Это даже отрезвляет, но не настолько, чтобы успокоить свой пыл. Леша прекрасно знает, что Саша, должно быть, понимает каждую эмоцию друга, каждый мускул, дернувшийся на его лице от напряжения, когда Парадеев в очередной раз с кем то шутливо флиртует, так стремительно сближается, что парень начинает ощущать себя всеми давно забытой игрушкой, что пролежит в чулане двадцать пять лет, прежде чем о ней вспомнят, смахнут скупую слезу ностальгии, и выбросят на помойку. Ведь зачем им эти пережитки прошлого? Он понимает, но не хочет осознавать саму природу столь мерзких чувств, что зарождались в Деревяшкине каждый раз, когда он чувствовал это единение, их особенную связь, которую не хотелось делить ни с кем. Это совершенно ненормально, он знал. Но разве можно с этим что то поделать? – Ты, блять, издеваешься? Да нихуя не случилось, все нормально! - всплескивая руками и отвечая с явным сарказмом, он пихает друга в плечо, пытается развернуться и уйти, но его собственные ноги будто бы приклеили к полу. Предатели. Темные глаза судорожно бегают по чужому лицу, будто бы стараются засечь хоть одну эмоцию раскаяния. Но ее нет, как и во все прошлые разы, когда он устраивал подобные сцены. Все безуспешно, в итоге дурак - именно он, а не Саша, кому вполне позволено общаться с другими, сближаться с ними, может даже ближе, чем с Деревяшкиным. Да даже от этих мыслей его кулаки невольно сжимаются до белеющих костяшек, так больно впиваясь ногтями в шероховатую ладонь и оставляя на ней краснеющие следы "полумесяцев". – Ты, может, прекратишь уже? Я не сделал ничего криминального, чтобы ты смотрел на меня так, будто я предатель ебанной родины. - светлые брови заметно съезжаются к переносице, образовывая такие лишние на юношеском лице морщинки. Саша терялся в мыслях и догадках. Что он снова сделал не так? И этот мозговой штурм весьма заметно выливался наружу путем нервного прикусывания губ и беглого взгляда, что цеплялся за каждую деталь в образе друга, будто бы это последний раз, прежде чем он растворится. А Леше было только обиднее от факта того, что поделать он с этим ничего не может. Все его обвинения - полная чушь, детский эгоистичный лепет, который никто и никогда не воспримет всерьез. От этой безысходности сердце рвалось наружу, дыхание сбивалось, когда он лопатками жался к этой холодной плитке ванной комнаты, что совсем не приводила его в чувства, особенно когда зеленые глаза напротив так и выискивают каждый его изъян. – Да меня достала эта херня. Я тебе столько раз говорил, что меня всего воротит, когда ты чуть ли не в десна долбишься с каждым встречным. Ты, конечно, очень классный, Саш. Охуительный. Но не надо доказывать это всем! Себе это докажи, хотя бы. Голос пропитанный злобой и обидой. Он не вылил вслух и половины всех мыслей, что крутились у него на уме, вылетая огромными заголовками и табу. Он был уверен, что Парадеев определенно сбежит, подумав, что его друг свихнулся на нем же. Но если это правда? Инструкции к этим чувствам у него не прилагалось. – Ты даже продолжаешь общаться с Аней. С моей бывшей, сука! Ты вообще не задумываешься о том, как мне неприятно? Хотя.. Зачем тебе это? Ведь в глазах всех я и так ублюдок, твое дополнение, Саш. Казалось, что он уже не может остановиться, что его слова льются, не прекращаясь ни на секунду. Мозг окончательно отключился, позволив высказывать все, что так долго томилось у него на душе, в этой пыльной коробочке, что не вскрывалась долгие годы, так что пришлось выковыривать ее содержимое ребристым ножичком, что так больно полосил прямо по сердцу. И Саша не мешал. Молча слушал этот монолог, в котором заключалось так много смысла, но так много из этого он бы предпочёл не понимать. – Мне обидно, обидно! Представляешь? Обидно, что ты меня ставишь на тридцатое место в своем списке, стараясь сначала угодить каждой бляди, каждому обмудку, а потом уже мне. Я будто бы уже просто существую в твоем мире! Считаешь, что я не могу уйти? Хорошо устроился, Сань. Сдувая пушистую челку с лица, Леша дышит так часто и глубоко, ведь говорил не прерываясь ни на секунду, даже времени на вдох не было меж этих эксцентричных фраз. Казалось, что легкие сейчас лопнут от перенапряжения, но как бы не так. Он не знал, что лопнет скорее его сердце. – Ты пил, что ли? Ведешь себя, честно, как влюбленная дура. Все нормально, Леш? И это действительно единственное, что смог выдавить из себя Саша? Он правда считает именно так? До него не дошла никакая другая мысль, или же Деревяшкину стоит усомниться в том, его ли проницательный друг сейчас перед ним? Или это все бредовый сон, что вот-вот рассеется. Но сон то рассеется, а вот подобные мысли - никогда. – Ну не придумывай. - звучит так сухо, будто бы Парадеев пытается отвертеться от ситуации, вернуться поскорее к компании веселящихся подростков, что так не могла их дождаться, норовя с секунды на секунду начать долбиться в единственную преграду - хлипкую дешевую дверь, что точно не выдержит их натиска, крича что то о том, что пора переставать трахаться в туалете. Но сейчас от этого совсем не смешно. Наверное эти слова стали спусковым крючком для парня. Он словно с цепи сорвался, явно не ожидав ничего из вышесказанного. Он та еще влюбленная дура, будет хуже любой, что встречалась на пути Парадеева, вымаливая хоть крупицу его внимания. Леша уже давно перешел эту грань - он хотел всего, без остатка, и с этим ничего нельзя было поделать. – Да пошел ты нахуй, Парадеев! - срывается с губ Леши так отчаянно, с надеждой, что его остановят, наконец утешат. Но он этого не получает, как, впрочем то, и всегда. Будто бы с самого детства он слышал лишь упреки насчет своих эмоций. Упреки, что нужно уметь себя сдерживать, что он все себе надумывает. И Деревяшкин старался жить с этой мыслью, изо всех сил, пока Парадеев окончательно не разрушил все его установки. От этого горечь только сильнее подступает к горлу, выливается обжигающей пеленой слез, что застряла где то между. Ему не хотелось, чтобы солоноватые капли катились на замызганный кафель, это последнее, что удерживало его чувство достоинства, его маску былого равнодушия и непоколебимую стойкость. Но в то же время он был все так же слаб, дрожа перед другом в попытках подавить нарастающую истерику. И может все было бы иначе в параллельной вселенной. Во вселенной, где Саша думает не только о себе и своем комфорте, во вселенной, где он хотя бы на секунду задумывается о том, насколько плохо Леше из раза в раз. Что все его слова "все нормально" - лишь одно сплошное прикрытие, отведение внимания от собственного стыда. Ведь как можно испытывать такую ревность к своему же лучшему другу? Его слова звучат как яд, они отравляют Деревяшкина, отравляют его всего, позволяя окончательно разочароваться в себе и в мире вокруг. Что Парадеев никакой не особенный. Он такой же, как и все другие. Такой же алчный, такой же завистливый и с таким же потерянным чувством собственного достоинства. Загнанный в угол мальчик, пытающийся доказать всем вокруг значимость своего "я". И Леша топчет это, топчет по кирпичикам выстроенные вокруг него стены, этот купол, которым прикрывался Парадеев, в попытке усидеть сразу на нескольких стульях, окончательно разбивая все рамки и нормы морали своим же кулаком, что со всей болью и обидой впечатывается в веснушчатый нос, вызывая тупую боль в области удара. Парадеев даже не сразу осознает произошедшее. Лишь глупо хлопает прозрачными ресницами, оглядывается на висящее позади себя зеркало, видя, как тонкая дорожка из крови медленно сползает на его побледневшие, истерзанные губы, будто бы ознаменовывая крах его империи. Крах идеального образа, которого он придерживался долгие годы, даже с самыми близкими на свете людьми. Он успевает лишь приоткрыть рот, в попытке спросить, что бы могло значить все это представление, но ему не дают и слова сказать, прерывая весь мыслительный поток шершавыми, теплыми губами, что прижались к таким же напротив, то ли в попытке доказать себе же отвращение к подобным действиям, то ли с желанием вылить все, что так долго копилось, не имея абсолютно никакого выхода. Это не было задолго запланированным действием. Это была самая настоящая, неподдельная спонтанность, о которой Деревяшкин даже никогда не задумывался всерьез, хоть теперь так отчаянно цепляется за чужие плечи, полностью разворачивая парня к себе, лишь бы у него не было и попытки сбежать. Хотя.. Жалко было надеяться на то, что он имеет хоть какую-то власть в этой ситуации. На деле всё, что его спасало от ответного удара - ступор Парадеева, в котором он находился, никак не отвечая на тот странный, с привкусом крови поцелуй, лишь глубоко дыша через нос, что Деревяшкин ему так же затруднил. – Дура.. - лишь тихо шипит Парадеев, утирая губы от собственной крови. Привычное прозвище сейчас звучало так инородно, совсем не подходяще под ситуацию, но с его губ это срывается скорее на автомате, чем предумышленно. Это трудно было назвать полноценным поцелуем. Это был лишь приступ ярости Деревяшкина, с которым он не смог больше бороться. Точно так же, как и сам Саша. Крепко сжимая ворот чужой футболки, ткань которой растягивалась под столь грубым движением, после явно напомнив о произошедшем, Саша притягивает его снова к себе, не позволяя сбежать и оставить между ними эту недосказанность. Не факт, что это спасет, а не угробит ситуацию еще больше, но он заставляет их больно столкнуться губами, ударяя об собственные брекеты, что так не к месту оказались именно в этой ситуации, прежде не мешаясь. Деревяшкин шипит, предпринимает попытку вырваться лишь из вредности, но руки сами собой запутываются в чужих волосах, сжимая кудри у затылка так, что у Парадеева звезды плясали перед глазами: то ли от боли, то ли от правильности этих действий. Это чистого рода агрессия, которую он выплескивает, впиваясь в губы напротив, так неожиданно желанно, теряя разум от чужих прикосновений к шее. Леша ненавидит это и обожает одновременно. Готов задохнуться в поцелуе, при этом желая снова со всей дури ударить, лишь бы это все прекратилось. Но он этого не делает, позволяя себе раствориться от этого полноценного внимания к собственной личности. Именно то, о чем он, оказывается, так долго мечтал. Укусы сменяются осторожными прикосновениями к потрепанным губам. Но этот порочный круг не прекращается до тех пор, пока в легких не начинает печь, вынуждая Деревяшкина закашляться от собственной слабости. Все же свой вред курение приносило, это он понял, как ни странно, целуясь со своим лучшим другом. И нельзя было сказать, что в этой позиции его что-то не устраивало. – Слабак ты, Леня. И неизвестно, шепчет это Парадеев над его ухом, имея ввиду физические способности друга или же его моральную неустойчивость? В любом случае Лешу пробивает на крупную дрожь, когда он ощущает опаляющее дыхание на своей коже. Да так, что пальцы рук невольно дергаются и немеют, будто бы он не зассал принять эту таблетку экстази, что долгие годы томилась под языком, в виде Александра Парадеева. Такой, сука, прекрасный, до невозможности правильный и неформальный одновременно. К нему тянулись все — и Леша не был исключением, особенно в этой тусклой ванной, в которой он врезал чужие бедра в край раковины, не позволяя сбежать, поджав хвост. Колено Леши проезжается меж двух, чуть сведенных ног, отдавая мометальным жаром прямо в голову. Второй же готов задохнуться от этих карих глаз, что смотрели на него, словно из под толщи воды: такие же мутные, темные. Лишь маленькие чертята плясали в них, подначивая снова зарыться рукой в это пушистое облако каштановых волос, притягивая как можно ближе к себе. – А ты ублюдок, Саш. Чуть ли не рычит в ответ Деревяшкин, но вопреки всем ожиданиям последующего поцелуя — жмется к его шее. Ведет холодным кончиком носа вдоль сонной артерии, готовый поклясться, что слышит, как кипит чужая кровь. Вдыхает столь привычный запах, от которого он не смог бы отказаться даже с дулом пистолета у виска. Но все нежности заканчиваются так же быстро, как и начинаются. Он так резко вонзается в кожу зубами, покусывает и играется с дурманяще ароматной шеей, на которой все еще ощущался горьковатый привкус парфюма. Леша ощущает, как чужие руки теперь уже крепко сжимают бока, так незатейливо пробираясь кончиками пальцев под очередную модную футболочку, смысла в которых Саша не видел никогда. Самого же так заметно потряхивает от того, как Леша ведет влажную дорожку из поцелуев, напоминающую больше длительную пытку на выдержку, чем ласку, обводит линию его челюсти, снова кусая и втягивая столь бледную кожу. Как специально - на самом заметном месте. – Отцепись ты.. уже.. Сквозь зубы цедит Парадеев, чуть сморщив нос. За это Леше даже прилетает ладонью по лбу, но это не мешает ему обворожительно улыбнуться и припасть чуть ниже, пока его уже насильно не оттягивают за волосы, проделывая все тоже самое, но на чужой шее и ключицах, что виднелись и манили своей худобой через растянутый ворот. Это было первое значимое пробитие. Ведь от недопустимой резкости с раскравневшихся губ срывается тихий, еле слышимый стон, что даже не отскочил от стен ванной, лишь растворился в этом пространстве, как и его тело в чужих руках. Позиции меняются намного быстрее, чем Леша успевает толком сообразить. Теперь уже его подхватывают под бедра, усаживая на заваленную всяким хламом стиральную машину, что тут же летит вниз, дабы не мешаться. Ведь навряд ли ему понравится по итогу очутиться в какой-нибудь бытовой химии. Руки Саши сильнее сжимаются на твердой ткани джинс, так желая коснуться разгоряченной кожи, что сейчас была ему недоступна. От этого он злится только сильнее, притягивая парня ближе к себе. Но и он против не оказывается, лишь заключает ровно меж своих бедер, скрестив собственные тонкие ноги за Парадеевым. Чуть откидываясь назад, он прикладывается головой о полотенцесушитель, что тут же отзывается неприятной болью. Но разве сейчас это важно? Абсолютно нет, ведь парень напротив так невинно хлопает прозрачными ресницами, ладонью проводя вдоль торса, явно намереваясь стянуть лишний элемент одежды. – Можно? Так тихонько соскальзывает с его губ, что Леша даже хрипло смеется, отчетливо кивая. Разве он может сейчас остановиться? Особенно когда собственное возбуждение невообразимо неприятно трется о ширинку, а жар тела готов испепелить одежду на себе же. Своеобразный зеленый сигнал окончательно срывает ему крышу: футболка тут же отлетает вслед за успешно скинутыми ванными принадлежностями, позволяя Парадееву наконец обвести друга взглядом. И почему раньше он не заострял на этом внимание? Сейчас же собственные уши горели, стараясь привыкнуть к осознанию того, насколько сильно он хочет этого. И это совсем неадекватно и так резко, что он теряется в мыслях. Но отступать уже поздно, особенно когда Деревяшкин хватается за шею и тянет на себя, вынуждая их снова стукнуться зубами и сплестись в мокром поцелуе, от которого по подбородку стекает еле заметная ниточка слюны. Плевать на это. Голова становится такой ватной, а лишние мысли окончательно покидают ее, оставляя лишь одну и самую главную — о Саше. Мысли о нем преследовали его, по крайней мере, последний год дружбы уж точно. И лишь сейчас он смог воплотить меньшую часть от желаемого, от всей той похабщины, что крутилась у него в голове каждый раз, стоило парню вытворить нечто эдакое, от чего Леша моментально лишался рассудка. Как, например, прижаться ночью в постели, неожиданно напугать сзади, схватив за бока, или же в приступе нежности крепко обнять, несмотря на попытки Леши вырваться. Губами Парадеев, словно на пробу, касается чужой обнажённой груди, чуть прикусывает девственно чистую кожу, так медленно спускаясь всё ниже и ниже, пытаясь коснуться каждого сантиметра его торса, изнежить каждую клеточку тела, пока собственная голова не застывает прямо возле кромки белья, выглядывающего из-под джинс. Лишь от этого осознания Лешу бьет током, вызывает табун мурашек, бегущих вдоль по позвоночнику, и рваное дыхание, что сейчас, казалось, сожжет ему лёгкие. Чуть подрагивающие пальцы так неловко касаются молнии, успешно расстегивая ее, да так быстро, что громкий звук разрезает пространство вокруг них, засасывает в нечто неизведанное прежде, но столь манящее этой же недосказанностью. – Не.. Нет. Поднимись.. Так неразборчиво шепчет Леша, опираясь лишь на собственные руки. От столь неясной реакции Саша тотчас поднимает вопросительный взгляд, чуть вскидывая светлую бровь, как бы стараясь считать то, почему его останавливают. Но Деревяшкин и сам не знает ответа, просто чувствует, что это слишком постыдно, что навряд ли он сможет жить дальше с этой мыслью, с этим образом чужих губ, растянутых вокруг его члена.. Спорить с этим Саша не решается, лишь покорно отрываясь от чужого паха, но оставляя руки на месте, что все же стягивают столь лишнюю в данной ситуации одежду. Не сказать, что полностью, лишь приспустив до коленей, на что Деревяшкин смотрит не так уж и довольно. – А сам? Оглядывая Парадеева, он подмечает явную разницу: если Леша был практически полностью обнажён, то тот стоял как ни в чем не бывало. Это даже бесило. Так что чуть приподнявшись и усевшись ровнее, он и сам тянется к чужим брюкам, совершенно бесстыдно залезая в них. Но все же стыд от собственных действий и осознания происходящего бьет так резко и прямо под дых. Леша бы никогда не подумал, что это может произойти взаправду. И даже если кто-то из ребят стоит за дверью и подслушивает их, им уж точно никто и никогда не поверит. Но благо музыка из зала долбит так, что никто уж точно не смог бы услышать, как сдержанно скулит Деревяшкин, когда кольцо из чужих пальцев сжимает его эрекцию, вынуждая откинуть голову назад, совершенно не ожидая такого всплеска чувств. Он даже на секунду забывает, что Парадееву так же невыносимо тяжело держать себя в руках, что его мысли так же путаются в одну вязкую массу, перемешиваясь между собой. И их возглавляет лишь один образ — образ настолько разгорячённого тела перед собой, чья грудь так часто и резко вздымалась, как только пальцы обводили столь чувствительную головку, снова сжимались у основания, и так по кругу.. Стоило Леше лишь немного прийти в себя, как он и сам касается чужого члена, повторяя в точности за Сашей, ведь от его прикосновений он так заметно трясся, не отдавая себе отчета о происходящем. От чужих холодных рук Парадеев тихо шипит, зажмурив глаза до белых пятен. Это знатно сбивает темп собственной руки, что двигается куда как быстрее. Теперь же ему приходится одной рукой опираться где то возле бедра друга, взмокшим лбом вжимаясь в чужое плечо, стараясь не терять запала. Хотя было невыносимо трудно концентрироваться, когда низ живота так приятно тянет, когда кровь буквально бурлит от своей температуры и когда перед ним раскинулся невероятно красивый и горячий парень, чьи достоинства он подмечал всегда. Но он никогда не думал, что будет настолько сходить с ума от вида тощего тела под собой, от этих острых скул и довольно пухлых для парня губ, что приоткрывались каждый раз, стоило лишь ускориться. – Нет.. Так нихуя не пойдет. Ты если не умеешь, то не берись за дело. Насмехается Саша, хотя в его словах нет ничего, кроме дикого желания. Леша постоянно сбивался, да и он сам терялся от этого темпа невпопад. Так что убрав чужую руку от себя, Парадеев сжимает в своей оба, вызывая еще большую дрожь по всему телу. Ощущения были настолько новые и яркие, что Деревяшкин даже не успевает возмутиться на этот счет. Лишь подкатывает глаза, срываясь на отчетливый стон, будто специально прямо над чужим ухом. Но грех ведь на такое жаловаться? От этой негласной, но всеми понятной просьбы, Саша ускоряется еще больше, создавая трение меж собственной рукой и членами, что вынуждает Лешу задыхаться. Освободившимися руками тот обхватывает чужую шею, ведя руками по крепким плечам и лопаткам, вновь поднимаясь выше и сжимая ту, заставляя Сашу хрипло выдохнуть. Тихие и хриплые стоны, что они так старались заглушить, лишь бы не быть пойманными, заполняли всю комнату. Леша ощущал, как предательски взмокшие ладони скользят по поверхности машинки, в невозможности зацепиться за что либо, пока ноги так приятно сводило судорогой от этой стимуляции. Деревяшкин цеплялся зубами за чужое плечо, оставлял на нем в скором времени зацветущие синяки, которые придется усердно прятать от мамы. Вылизывал впалые ключицы, пока губы напротив скользили близь его уха, шепча что-то совсем бесмысленное, постоянно срываясь на одно лишь сбитое дыхание, вне сил связать и пары слов. Казалось, что он еще никогда не был настолько возбужден, им никогда не было так же хорошо, как сейчас, когда они могли ловить стоны друг друга губами.. когда Парадеев зубами царапал чужую мочку, а затем спускался до выступающего кадыка, проходясь кончиком языка вдоль его шеи, которая так неожиданно стала одним из самых чувствительных мест на теле Леши. Не сказать, что выдержки у них было много. Буквально через пару минут Леша начинает ответно толкаться в чужую руку, желая заполучить максимум, а желательно - самую яркую разрядку в своей жизни. – Я сейчас.. блять-блять-блять.. Эти возгласы Парадеев утешает своими же губами, втягивая Лешу в последний, будто бы победный, поцелуй, в процессе которого его рука, казалось, достигла предельной скорости, что даже мышцы забились и затекли, отдавая приятной болью и онемением практически всей правой части тела. Прикусывая нижнюю губу парня, Деревяшкин стонет, выгибаясь в позвоночнике от столь неожиданно накрывшего оргазма. Он пачкает собственный живот и руку Саши, которому требуется еще несколько мгновений, прежде чем закончить следом, ощущая, как все тело сначала натягивается, словно струна, а после лопается, оставляя после себя лишь приятную ватность ног и ощущение чужих ногтей, что впились в его спину, благо, через футболку. Требуется несколько глубоких вздохов, прежде чем они остраняются от друг друга, смотря в глаза и так неожиданно заливаясь смехом. Ситуация кажется действительно абсурдной. До такой степени, что Деревяшкин практически скручивается пополам, смотря на такого же впечатленного произошедшим Сашу. – Че смешного то?.. Ты.. Конченный просто. С предыханием произносит Парадеев, чуть тряся головой, лишь бы скинуть с лица мешающие, прилипшие волосы. Выйти из ванной спустя столько времени настолько помятыми.. Будет подозрительно. Но навряд ли кто-то это заметит — всем все равно, точно так же, как и Саше на чужую ревность