От сломанного алмаза

Слова «Я ваша» висели в воздухе всю ночь, преследуя Машу, как наваждение. Она вернулась в свою квартиру, которую снимала вместе с подругой Леной, веселой и шумной бета-девушкой, работавшей администратором в фитнес-центре. Лена уже спала, и Маша, стараясь не шуметь, прошла в свою комнату. Она стояла под ледяным душем, пытаясь смыть с кожи жар прикосновений Лауры, но память тела была сильнее. Ее губы все еще горели, а в низу живота стоял тяжелый, сладкий комок желания, смешанного с отчаянным страхом. «Я не сломаю вас. Я отшлифую вас, как алмаз». Слова звучали как обещание, но для Маши, которая всю жизнь боролась за самостоятельность, они отдавали угрозой. Она не хотела быть чьим-то «проектом», даже таким блестящим. Она хотела сама построить свою жизнь, сама стать врачом, сама добиться успеха. Ее мечта о неонатологии была ее собственной, а не чьим-то планом по шлифовке. На следующее утро она проснулась с твердым решением. Да, она поддалась инстинктам. Да, ее влекло к Лауре с непреодолимой силой. Но она не собиралась безропотно следовать по намеченному альфой пути. Она будет сопротивляться. Тихо, упорно, сохраняя свое «я». В клинике все было иначе. Лаура Альбертовна встретила ее у ординаторской. На ней был ее безупречный хирургический костюм, волосы уложены идеально, взгляд — привычно пронзительный и холодный. Но когда их глаза встретились, в глубине голубых озер вспыхнула крошечная, видимая только Маше, искра. Влажная, горячая искра обладания. — Третьякова, с вами сегодня, — ее голос звучал ровно, но в нем появилась новая, неоспоримая интонация. Она не спрашивала. Она констатировала. Весь день Маша чувствовала на себе ее тотальный контроль. Лаура не отпускала ее ни на шаг. Любую просьбу другого врача или медсестры она парировала коротким: «Третьякова занята со мной». Она поправляла халат на Маше, ее пальцы намеренно задерживались на плече. Она наклонялась к ней так близко во время разбора рентгеновского снимка, что ее грудь почти касалась спины Маши, а дыхание щекотало шею. Каждое такое вторжение в личное пространство заставляло Машу вздрагивать и краснеть, вызывая у Лауры едва заметную, довольную ухмылку в уголках губ. Маша пыталась бороться. Когда Лаура при всех отчитала ее за мелкую оплошность в документации, желая продемонстрировать свою власть, Маша, вместо того чтобы потупить взгляд, подняла голову и четко, без вызова, но и без подобострастия, ответила: — Вы правы, Лаура Альбертовна. Я исправлю. И впредь буду внимательнее. Она видела, как на долю секунды в глазах альфы мелькнуло удивление, прежде чем в них вновь воцарилась привычная ледяная маска. Это была маленькая победа. После смены Маша, как и планировала, поспешила уйти одной из первых, сославшись на занятия с репетитором. Она чувствовала на себе тяжелый, неодобрительный взгляд Лауры, но не обернулась. Ее свобода и ее мечта стоили этого риска. Ее жизнь теперь была разделена на три части: клиника, где она балансировала между профессиональной жаждой знаний и растущим давлением со стороны альфы; ее квартира, где она могла расслабиться в обществе ничего не подозревающей Лены; и изматывающие занятия с репетиторами по химии и биологии. В эту субботу утром она сидела за столом, уткнувшись в учебник по органической химии. Солнечные лучи падали на страницы, но формулы расплывались перед глазами. Она думала о Лауре. О том, как та вчера, проходя мимо, наклонилась и, делая вид, что поправляет стетоскоп на ее шее, прошептала так, чтобы слышала только она: «Ты пахнешь усталостью, Мария. И упрямством. Это сводит меня с ума». Дверь в комнату распахнулась, и на пороге появилась Лена с двумя кружками кофе. — Ну что, будущий светило медицины, делаешь перерыв? — весело спросила она, протягивая Маше кружку. Маша с благодарностью приняла кофе. — Спасибо, Лен. Просто химия… она не хочет дружить с моим мозгом. — Брось ты это на полчаса! — Лена плюхнулась на кровать. — Рассказывай, как дела на фронте? Твоя грозная главврач все еще строит из себя императрицу? Маша потупила взгляд в кружку. — Она… очень требовательная. — Слушай, а я вчера видела, как ты от нее смылась. Молодец! Надо уметь ставить таких выскочек на место. Ты же не рабыня ей, в конце концов. Ты умная, самостоятельная. Не давай ей себя подмять под себя только потому, что она там альфа с гонором. Слова подруги были как бальзам на душу. Они подтверждали ее собственные мысли. — Я и не собираюсь, — с большей уверенностью сказала Маша. — У меня свои планы. — Вот и правильно! — Лена хлопнула ее по плечу. — А теперь давай, зубри свои формулы. А я пойду на свидание. Познакомилась с одним симпатичным альфой в спортзале. Не чета твоей ледяной королеве. После ее ухода в квартире стало тихо. Маша снова попыталась сосредоточиться, но мысли возвращались к Лауре. К ее рукам. К ее губам. К тому, как ее тело отзывалось на каждое прикосновение. Это было безумие. Она сопротивлялась ее контролю, но ее плоть предательски жаждала ее. В понедельник в клинике Лаура была холоднее обычного. Она не смотрела на Машу во время утренней пятиминутки, отдавала приказы коротко и сухо. Но напряжение между ними не исчезло, а лишь усилилось, стало колючим, опасным. Во время сложных родов, когда Маша, как обычно, ассистировала ей, Лаура вдруг резко сказала: — Третьякова, не загораживайте свет. Вам мешают ваши собственные неуверенные движения. Это была неправда, и Маша это знала. Это было наказание. Наказание за ее побег в субботу, за ее попытку сохранить независимость. Маша стиснула зубы и молча отступила на шаг, продолжая выполнять свои обязанности с безупречной точностью. После смены, когда она уже собиралась уходить, Лаура остановила ее в безлюдном коридоре, ведущем к служебному выходу. — Мария. Один только голос, произнесший ее имя, заставил сердце Маши уйти в пятки. Она медленно обернулась. Лаура стояла, прислонившись к стене, руки в карманах белого халата. Вечерний свет из окна падал на ее лицо, делая его еще более резким и прекрасным. — Вы избегаете меня. — Я готовлюсь к поступлению, Лаура Альбертовна. У меня занятия. — Не лгите, — мягко, но неумолимо парировала Лаура. — Вы пытаетесь доказать себе, что вы не моя. Но вы ошибаетесь. Вы можете бегать сколько угодно, но вы уже моя. Каждая клеточка вашего тела кричит об этом. Я это чувствую. Она оттолкнулась от стены и сделала шаг к Маше. Потом еще один. Маша отступила, пока ее спина не уперлась в холодную стену. Ловушка. — Я не хочу быть вашим проектом, — выдохнула Маша, глядя прямо в ее глаза, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Я хочу всего добиться сама. Лаура медленно покачала головой, и на ее губах играла та самая, хищная, почти невидимая улыбка. — Глупая девочка. Я не отниму у вас ваших достижений. Я дам вам крылья. Но вы должны научиться доверять мне. Подчиняться мне. — Она подняла руку и кончиками пальцев провела по линии челюсти Маши. — Ваше упрямство заводит меня не меньше, чем ваша покорность в ту ночь. Но игра в сопротивление начинает меня утомлять. Ее пальцы скользнули ниже, к горлу, легонько сжали его, не причиняя боли, а просто обозначая контроль. — Сегодня вечером у вас не будет занятий с репетитором. Вы проведете его со мной. Я не спрашиваю. Я информирую вас. Маша чувствовала, как ее колени подкашиваются. Воля таяла под воздействием этого властного прикосновения и пьянящего запаха альфы. Но где-то глубоко внутри зашевелилось ее собственное, упрямое «я». — А если я откажусь? — прошептала она, заставляя себя держать взгляд. Глаза Лауры вспыхнули опасным огнем. Она наклонилась так близко, что их губы почти соприкоснулись. — Тогда завтра вы узнаете, какую цену имеет непослушание. И поверьте, Мария, это будет не выговор в трудовой книжке. Это будет урок, который вы запомните надолго. Теперь идите домой. Переоденьтесь. Я заберу вас в восемь. Она отступила, освободив Машу из ловушки. Ее взгляд был таким тяжелым, что, казалось, оставлял физические следы на коже. — И наденьте что-нибудь… не такое скучное. Маша стояла, прислонившись к стене, еще несколько минут после того, как Лаура ушла. Ее тело дрожало от возбуждения и ярости. Ярости на себя, на свою слабость, и на нее, за эту беспардонную, тотальную уверенность. Она ненавидела это. И в то же время ее плоть предательски трепетала от предвкушения. Вечером, стоя перед зеркалом в своей комнате, она смотрела на свое отражение. На простое, но элегантное черное платье, которое она надела в пику приказу «надеть что-нибудь не скучное». Оно было скромным, но подчеркивало каждую линию ее тела. Она не собиралась сдаваться без боя. Эта ночь была не о капитуляции. Это была битва. И она была готова сражаться за свою свободу, даже если каждое ее существо жаждало сдаться на милость победителя.