Il diario di Enid

***

Февральское утро в Париже ворвалось в спальню тонкими, острыми лезвиями холода, просочившимися сквозь щели в старых рамах. Воздух в комнате был прозрачным и колючим, пахнущим ночным морозом, выхлопами просыпающегося города и сладковатым дымком из камина внизу. За окном, за тяжелыми бархатными шторами, мир был окрашен в серо-голубые, предрассветные тона. В центре большой кровати, под грудой одеял и пледов, две фигуры спали, сплетенные воедино в инстинктивной попытке сохранить тепло. Энид, раскинувшись, как звезда, одной рукой владела половиной кровати, а другой крепко прижимала к себе Уэнсдей. Ее лицо, обычно такое оживленное и яркое, сейчас было размягченным и беззащитным во сне, щека прижата к темным волосам жены. Уэнсдей спала, свернувшись калачиком, вложившись спиной в изгиб тела Энид, ее голова покоилась на руке блондинки. Ее собственные руки были прижаты к груди, пальцы слегка сжаты, будто даже во сне она пыталась сохранить хоть каплю контроля. Дыхание их было почти синхронным - глубоким, ровным, убаюкивающим. Они проснулись одновременно. Не от звука, не от движения. Просто веки у обеих дрогнули и открылись в один и тот же миг, будто их разбудила одна и та же мысль, пробравшаяся сквозь слои сна. Сначала - лишь смутное осознание холода, щипавшего щеки и нос. Затем - осознание близости друг друга. Энид почувствовала, как под ее ладонью, лежащей на животе, напряглись мышцы. Брюнетка, в свою очередь, ощутила, как дыхание за ее спиной изменило ритм. Не говоря ни слова, не двигаясь, они несколько секунд просто лежали, прислушиваясь к тишине и к тому, как их тела постепенно просыпаются. Первой нарушила молчание Уэнсдей. Она не повернулась, ее голос прозвучал приглушенно, уткнувшись лицом в подушку, и был низким, хриплым от сна.       — Температура в помещении опустилась значительно ниже комфортного минимума. Вероятно, по причине недостаточной теплоизоляции оконных рам и нашей нерациональной траты телесного тепла во время сна из-за неправильной позы. Следовало бы одеться теплее. Или принять дополнительные меры по сохранению энергии. — Энид фыркнула, и ее смех превратился в маленькое облачко пара в холодном воздухе. Она прижалась носом к затылку жены, вдыхая знакомый запах.       — Мерзнешь, так и скажи, моя ледяная королева, — Прошептала она, касаясь губами кожи на шее. — Прижмись ко мне крепче, я горячая. Как маленькая печка.       — Я не мерзну, — Последовал немедленный, обидчивый ответ. — Я констатирую факт нерационального расхода ресурсов. Твое тело выделяет чрезмерное количество тепла, в то время как мое функционирует в более экономичном режиме. Вместо того чтобы тратить его впустую, его можно было бы сохранить для более продуктивной деятельности.       — Ох уж эта продуктивная деятельность, — Рассмеялась блондинка, но смех замер на губах, сменившись задумчивой, немного хитрой улыбкой. Она провела рукой по животу жены, чувствуя, как под тонкой тканью пижамы пробегает легкая дрожь. — Знаешь, Уилла, меня вот что всегда удивляет, — Она сделала паузу для драматического эффекта, позволяя тишине натянуться, как струна. — Когда я трахаю тебя, — Продолжила она, и голос стал ниже, интимнее, — Ты вся такая... Разная. Нежная. Просящая. Мягкая. Прямо котенок, который мурлычет у меня на коленях и требует ласки. А после... — Энид вздохнула, притворно-печально. — После ты снова превращаешься в ту самую холодную, неприступную леди Уэнсдей Аддамс. Словно и не стонала часами подо мной, словно и не молила меня по-кошачьи не останавливаться, так забавно виляя своей идеальной попкой. Парадоксально, правда? — Брюнетка замерла. Синклер почувствовала, как спина под ее рукой стала абсолютно неподвижной, словно высеченной из мрамора. В комнате повисла тишина, густая и звонкая. Затем раздался короткий, резкий, совершенно сухой звук. Нечто среднее между фырканьем и покашливанием.       — La tua immaginazione, come sempre, stupisce con la sua esuberanza e il completo distacco dalla realtà, — Прозвучал ледяной, ровный голос. Голос Уэнсдей Аддамс на совещании. Голос, которым она делала выговоры нерадивым сотрудникам. — Никакого "виляния", никаких "молитв" и уж тем более "стона часами" не было. Ты склонна к драматизации и приукрашиванию фактов. Это твоя хроническая болезнь. — Синклер не смогла сдержать довольную ухмылку. Ее пальцы, все еще лежавшие на животе, медленно поползли вверх, скользя по тонкой ткани шелкового халата, пока не нашли под ней два упругих, уже набухших бугорка. Она сжала соски между большим и указательным пальцами - не сильно, но достаточно, чтобы ее ледяная королева вздрогнула и резко перевернулась на спину.       — Ага! — Торжествующе воскликнула Энид, глядя в широко раскрытые, полные возмущения черные глаза. — Вот он, правдивый ответ! Твое тело никогда не врет, Уилла. Оно прямо кричит о том, как ты на самом деле любишь, когда я его трогаю. — Аддамс вырвалась из ее объятий с резким, почти змеиным движением и вскочила с кровати, запахивая халат так плотно, будто он был кольчугой.       — Это был рефлекс, — Прошипела она, но кончики ее ушей горели алым румянцем. — Рефлекс на внезапное и абсолютно неуместное вторжение в личное пространство в семь утра. И если уж на то пошло, — Она повернулась и направилась к двери, походка была такой резкой, что полы халата взметнулись вокруг ее ног, — То единственные звуки, которые я издаю по утрам, — Это скрежет зубов от твоих дурацких шуток. — Блондинка лишь рассмеялась, свернувшись калачиком под одеялом и наблюдая, как жена исчезает в направлении кухни.       — Ох, конечно, дорогая! Скрипи, скрипи! — Крикнула она вслед. — А я пока припомню, как ты вчера ночью скрипела совсем по-другому! Такие мелодичные были скрипки! Прямо симфония! — Из-за двери донеслось громкое, театральное цоканье языком. Энид хихикнула, зарывшись лицом в подушку, которая все еще пахла ею - углем, мятой и кофе. Через полчаса в номере царила уже совсем другая атмосфера. Холод уступил место теплу, исходящему от двух чашек свежесваренного кофе. Энид, уже одетая в свои доспехи против февральской стужи - огромный кремовый свитер с оленями, черные, свободные джинсы и разноцветные полосатые носки - прыгала по комнате, собирая разбросанные вещи в две сумки. Уэнсдей, облаченная в свой привычный мрачный униформ - черные свободные джинсы, водолазку и кожаную куртку, - стояла у окна, безжизненно уставившись на парижскую улицу, и пила кофе маленькими, точными глотками. Ее взгляд был остекленевшим, будто она все еще мысленно составляла договор аренды.       — Ну что, готова к заселению в нашу будущую сырую гробницу? — Весело спросила блондинка.       — Я готова к логичному и взвешенному осмотру недвижимости, — Поправила ее Аддамс, не отрываясь от окна. — А твой энтузиазм, как всегда, граничит с истерикой.       — Это не истерика, это предвкушение! — Энид подскочила к ней, обвила руками сзади и прижалась щекой к спине. — Нашего дома, Уилла! Представляешь? Не отель, не временное пристанище, а место, где наши вещи будут стоять на своих полках! Где твои склянки с ядами будут соседствовать с моими вязальными спицами!       — Создавая непредсказуемую и потенциально опасную химическую реакцию, — Безразлично заметила девушка, но ее рука все же поднялась и легла на ладони жены, сжатые на животе. — Я уже предвкушаю. — Энид повернула ее к себе и поймала губы в быстрый, кофейный поцелуй. Холодные, упрямые губы на секунду поддались, размягчились, ответив легким, почти невесомым движением.       — Idiota. — Пробормотала Аддамс, отстраняясь, но ее темные глаза смягчились на долю секунды.       — Il tuo idiota, — Бойко парировала голубоглазая, хватая свою сумку. — И сейчас мы идем делать самую идиотскую и прекрасную вещь на свете - снимать квартиру в Париже! Париж за окном встретил их колючим февральским дыханием. Воздух был холодным, прозрачным и звонким, пах мокрым асфальтом, свежими круассанами и далеким дымком из труб. Небо низкое, молочно-серое, нависало над крышами цвета мокрого шифера. Они вышли из отеля, и Энид тут же втянула носом воздух, широко улыбнувшись.       — Пахнет приключениями! И немного замерзшими голубями. — Уэнсдей лишь закатила глаза и поймала ее за руку, уверенно проводя через поток утренних пешеходов. Ее пальцы были холодными, но хватка - твердой и надежной. Такси довезло их до ухоженного здания в одном из тихих переулков. У подъезда их уже ждала мадам Делакур - женщина лет пятидесяти с строгим пучком седых волос и в очках в тонкой оправе. Она выглядела именно так, как представляла себе Уэнсдей - сдержанной, компетентной и немного уставшей от парижской суеты. Осмотр квартиры прошел под диктовку брюнетки. Она молча измеряла взглядом дверные проемы, проверяла краны на предмет подтеканий, стучала костяшками пальцев по стенам, оценивая их толщину. Энид же носилась по комнатам, как ураган, распахивала шторы и представляла, где будет стоять их кровать, где - рабочий стол жены, а где именно - тот самый злополучный камин.       — Уилла, смотри! — Запищала она, влетая в гостиную. — Здесь реально можно развести огонь! Мы сможем жарить каштаны! Или... Я не знаю... Жечь неудачные черновики!       — Я предпочитаю архивировать их для последующего анализа, — Невозмутимо ответила Аддамс, но кончики ее губ дрогнули. И вот документы подписаны, ключи вручены. Мадам Делакур удалилась с вежливой улыбкой, и они остались одни в наполненном эхом будущего дома пространстве. Энид замерла на секунду, осматриваясь. Высокие потолки с лепниной, большие окна, выходящие в тихий, засыпанный серым гравием дворик, приглушенные нюдовые тона стен - бежевый, теплый серый, цвет слоновой кости. И та самая, обещанная Уэнсдей темно-коричневая комната в глубине - ее будущий кабинет, уже пахнущий деревом и старыми книгами. И тогда ее терпение лопнуло. С громким, счастливым воплем она бросилась на Уэнсдей, обвила ее руками и принялась осыпать холодные, ошеломленные щеки бешеными, влажными поцелуями.       — Спасибо! Спасибо, спасибо, спасибо! Это идеально! Это наш дом! Я так счастлива! — Она прижималась к ней так сильно, что девушка пошатнулась, но ее руки инстинктивно обняли жену за талию.       — Перестань визжать, — Пробормотала она, но в голосе не было ни капли раздражения, лишь легкая, смущенная усталость. — Это всего лишь четыре стены и крыша. Пока что.       — Это НАШИ четыре стены и НАША крыша! — Поправила ее Энид, отрываясь и сияя во всю ширину лица. — И сегодня же мы все сюда перевезем! Прямо сейчас! Я уже вызвала грузовик! Он будет через час! Остаток дня прошел в сумасшедшем, счастливом хаосе. Они перевезли свои пожитки из отеля. Энид, не снимая своего дурацкого свитера, носилась по квартире, расставляя книги на полки, развешивая платья Уэнсдей в шкафу с почти религиозной торжественностью, без устали подкалывая жену.       — О, смотри-смотри! — Кричала она, засовывая на полку рядом с трактатом по токсикологии свою коллекцию ярких, блестящих журналов. — Искусство и наука! Рядом! Это так символично! Мы дополняем друг друга! — Аддамс, разбирающая коробку со своими черными, идеально отглаженными рубашками, лишь цокала языком.       — Символично будет, когда страницы этого гламурного ширпотреба пропитаются цианистым паром и станут ядовитыми.       — Ой, а потом мы сможем ими травить нежелательных гостей! — Тут же подхватила Энид, подбегая и хватая ее сзади за талию. — Романтично же! Ты у меня такая креативная!       — Отстань, Аддамс, я пытаюсь систематизировать.       — А я пытаюсь тебя рассистематизировать! — Хихикала блондинка, целуя ее в шею сзади, пока та вешала рубашки. — Размягчить твое черствое аддамсовское сердце! Превратить тебя обратно в того мурлыкающего котеночка, которым ты была прошлой ночью!       — Еще одно слово, и твои вязальные спицы отправятся в тот самый камин. — Беззлобно буркнула Уэнсдей, но ее уши уже снова успели покраснеть. К вечеру основная часть работы была закончена. Коробки пусты, вещи разложены по полкам. В камине, по настоянию Энид, все-таки затрещал огонь, отбрасывая теплые, танцующие тени на стены их новой гостиной. Воздух пах древесиной, пылью и их общим, постепенно заполняющим пространство запахом - ее духов и шампуня. Энид с громким стоном плюхнулась на огромный диван, закинув ноги на подлокотник. Она была уставшая, счастливая и вся в пыли.       — Боже, я больше не могу. Мои кости отваливаются. Даже вязать не смогу. Только лежать и смотреть, как ты, вся такая хозяйственная, ходишь тут и наводишь свой аддамсовский порядок. — Уэнсдей, стоя у окна и глядя на темнеющий дворик, лишь фыркнула.       — Я пойду в душ. Попытаюсь смыть с себя следы этого... Коллективного безумия. — Энид лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к звукам их нового дома. Скрип половиц под ногами Уэнсдей, щелчок выключателя в коридоре, и наконец - отдаленный шум воды в ванной. Она улыбнулась про себя. Этот звук был таким... Домашним. Таким интимным. Запах доносился до девушки с неумолимой скоростью - ее миндальное мыло, смешанное с чем-то острым, ментоловым. Аромат, который был именно Уэнсдей. Энид медленно открыла глаза и приподнялась на локте. Дверь в ванную была приоткрыта, из-за нее струился пар и полоска света. С хитрой ухмылкой она сползла с дивана и на цыпочках подошла к двери. Уэнсдей стояла под душем, спиной к двери. Стекло было матовым, запотевшим, но сквозь него угадывались знакомые, до боли родные очертания - узкие плечи, изгиб позвоночника, упругие ягодицы и длинные ноги. Вода стекала по ее коже, а пар окутывал как призрачный саван.       — Ну что, готическая нимфа моет свои перышки? — Томно протянула Энид, прислонившись к косяку. Аддамс вздрогнула, но не обернулась. Плечи напряглись.       — Я просила тебя не беспокоить.       — Дверь-то открыта. Сама напросилась, — Парировала Синклер, ее глаза жадно скользили по силуэту за стеклом. — К тому же, я просто не могу наглядеться. У меня же теперь официальное право. Право собственности. На все это. — Она широким жестом обвела воздух вокруг Уэнсдей. Та цокнула языком, но блондинка увидела, как под кожей на ее спине пробежали мурашки.       — Твое право собственности заканчивается за пределами ванной комнаты. Или ты хочешь, чтобы я добавила в твой ужин слабительного?       — Ой, только не это! — Засмеялась та, но шагнула внутрь. Воздух был влажным и горячим, пахло мятой и ее кожей. — Просто... Завтра приезжают Йоко и Дивина. На целый месяц. А это значит... — Она сделала паузу для драматизма, подходя совсем близко к душевой кабине. — Это значит, что у нас сегодня последняя спокойная ночь. Последний шанс пошалить всласть, чтобы тебя не слышали соседи... И подружки. — Уэнсдей наконец повернула голову, выглядывая из-за потока воды. Ее лицо было размытым сквозь запотевшее стекло, но Энид увидела тот самый, знакомый до боли огонек в глубине черных глаз - смесь раздражения, вызова и того самого, пожирающего интереса.       — Твои подружки, — Поправила она, и голос ее прозвучал низко и влажно, заглушая шум воды. — И их способность нарушать покой - это твоя проблема. Не моя.       — Наша, — Мягко поправила ее Энид, положив ладонь на матовое стекло точно напротив ее сердца. Она чувствовала исходящий от него жар. — Наша общая проблема. Поэтому... Может, стоит воспользоваться моментом? Пока этот дом еще не наполнился их визгом и духами? — Брюнетка замерла на секунду, вода продолжала омывать ее стройное тело. Затем она медленно, с той самой театральной грацией, выключила ее. В внезапной тишине гулко упали несколько капель. Она откинула с лица мокрые черные пряди и повернулась к Энид, открывая дверцу. Она стояла перед ней вся мокрая, обнаженная, с каплями воды, стекающими по алебастровой коже. Ее глаза, черные и бездонные, сияли в полумраке ванной.       — Ты невыносима, Аддамс, — Произнесла она, но в голосе не было ни капли гнева. Была лишь усталая, сладкая капитуляция и обещание. Энид улыбнулась, а ее сердце забилось чаще.       — Знаю, — Просто сказала она, протягивая руку, чтобы принять свое законное право собственности. — Но ты любишь меня именно такой. — Блондинка не заставила себя ждать. Ее свитер, носки и все остальное полетело на мокрый кафель с такой скоростью, будто они были насквозь пропитаны серной кислотой, а не ее радостным потом. В одно мгновение она оказалась совершенно голой и, хихикнув, юркнула прямо к своей жене, вновь включая горячий душ. Вода была обжигающей, как и любила голубоглазая. Пар заклубился вокруг них, делая воздух густым и сладким от запаха ее мятного геля. Уэнсдей лишь фыркнула, чувствуя присутствие Энид за спиной, и продолжила смывать пену с своих рук, демонстративно развернувшись к ней спиной.       — Ох, — Тут же подколола та, ее голос прозвучал игриво и немного сдавленно из-за пара. — Сразу же показываешь свою сладкую задницу? Это уже наглая провокация, Аддамс. — Брюнетка цокнула языком, проводя ладонями по своим узким плечам, смывая остатки геля.       — Я повернулась, чтобы смыть гель для душа, Аддамс. Не приписывай моим действиям свой примитивный похотливый подтекст. — Но блондинка уже не слушала. Она промурлыкала что-то нежное и низкое, глубокое, идущее прямо из груди, и ее мокрые, теплые ладони моментально обхватили упругий, идеальной формы зад жены. Ее пальцы впились в плотную, мокрую плоть с обладательским, голодным удовлетворением.       — Руки прочь, — Отрезала Уэнсдей, и ее собственная рука со шлепком опустилась на запястья девушки. Резко, но без настоящей боли. Предупредительно. — Ты мешаешь процессу очищения.       — Ага, конечно, — Засмеялась Стнклер, но на секунду отпустила ее. — Играешь в недотрогу. Я знаю эту игру. Ты сначала делаешь вид, что тебя не интересует, а потом набрасываешься на меня, как голодная пантера. — Уэнсдей смыла последние следы пены с тела и медленно, с театральной неспешностью, повернулась к ней. Вода стекала с черных, как смоль, волос по лицу, с острых скул, тонких губ. Ее тело, алебастрово-бледное и совершенное в своей скульптурной худобе, было полностью открыто. И взгляд Энид, будто притянутый магнитом, немедленно и голодно упал на ее грудь - на маленькие, упругие, с темно-розовыми, набухшими от пара и горячей воды сосками. Аддамс проследила за этим взглядом, и ее губы искривились в едва заметной, торжествующей ухмылке.       — Animale lussurioso, — Мягко произнесла она, в этом сладком, итальянском голосе не было и намека на оскорбление. Это была констатация факта, произнесенная с почти нежным снисхождением. Синклер только хихикнула, ее собственное тело уже реагировало на близость жены, кожа медленно покрывалась мурашками.       — Любой человек в этом мире, с пульсом и вкусом, не отказался бы от такого вида, Уилла. Я просто единственная, у кого есть на это право. Так что выйди уже из образа холодной королевы и стань моим нежным котенком. Ну пожалуйста.       — Ни за что. — Парировала та, но ее протест был немедленно подавлен. Блондинка прижала ее к себе - мокрое к мокрому, жар к жару. Ее руки обвили холодную, влажную кожу, а губы впились в ее губы с жадностью, в которой не было ни капли нежности, только чистое, неистовое желание. Поцелуй был влажным, соленым и стремительным. Уэнсдей ответила на него - ее губы приоткрылись, язык на секунду встретился с ее языком в диком, яростном танце. Она оторвалась первой, слегка запыхавшись, и цокнула языком.       — Ну что же. Посмотрим, кто все-таки будет стонать: я или ты. — И это было сказано с такой ледяной, игривой уверенностью, что у Энид перехватило дыхание. Прежде чем она успела что-то ответить, Уэнсдей двинулась. Резко, с той змеиной скоростью, на которую была способна только она. Брюнетка развернула жену и прижала лицом к мокрой, прохладной стенке душевой кабины. Стекло ахнуло под их весом. Энид замерла. Ее лицо прижалось к холодному стеклу, а к ее горячей коже прильнуло все тело Уэнсдей - твердое, требовательное. Ее руки были зажаты по бокам ладонями черноглазой. — Ну что, Аддамс, — Ее голос прозвучал прямо у уха голубоглазой, низкий и вибрирующий, заглушая шум воды. — Ты так громко требовала внимания. Что же ты теперь молчишь? — Энид попыталась вырваться, но хватка жены была железной. Она лишь глубже вдавила ее в стекло.       — Уилла... — Начала она, но девушка тут же прервала ее.       — Тихо. Я еще не закончила. — И началась пытка. Пытка медленная, изощренная, доводящая до безумия. Уэнсдей не касалась ее там, где Энид отчаянно хотела, чтобы ее коснулись. Вместо этого губы и холодные пальцы исследовали шею, смывая с нее воду и пену, острые зубы слегка покусывали мочку уха, а язык исследовал линии плеча. Она водила кончиками пальцев вдоль позвоночника, чуть касаясь, едва-едва, заставляя Синклер выгибаться и скулить от нетерпения.       — Уэнсдей, пожалуйста, — Первый раз прозвучало почти нежно, моляще. Аддамс проигнорировала это. Ее пальцы скользнули вниз, обошли ягодицы, провели по внутренней стороне бедер, так близко к цели, но не касаясь ее. Энид затряслась. — Ну же, черт возьми, — Голос стал грубее, с хрипотцой. — Тронь меня. Я знаю, ты хочешь.       — Я делаю то, что хочу, и тогда, когда хочу, — Невозмутимо ответила брюнетка, кусая ее за ключицу. — E ora voglio vederti impazzire gradualmente. — Энид застонала, откинув голову. Ее бедра непроизвольно двинулись навстречу призрачному прикосновению.       — АДДАМС! — Это уже был крик, полный отчаяния и невыносимого желания. — Хватит меня мучить! — Девушка на секунду остановилась. Она оттянулась, давая воде омыть их обеих, и хмыкнула.       — Я же говорила. Ты шумишь, как паровоз, а стоило мне прикоснуться к тебе - ты уже готова сдаться. Слабый противник.       — Я не слабая! — Взвыла Синклер, пытаясь повернуться, но черноволосая снова прижала ее к стеклу. — Я просто... Я буду самой послушной девочкой в мире, я обещаю! Просто, пожалуйста... — Уэнсдей рассмеялась - коротко, тихо, и этот звук был почти нежен.       — Sciocco impaziente, — Произнесла она, и в ее голосе впервые за весь вечер прозвучала неподдельная ласка. Но Энид уже была на грани. Между ее ног все пульсировало так яростно, так настойчиво, что ее собственная рука, повинуясь древнему инстинкту, рванулась вниз. Она провела пальцами между своих сомкнутых ног, касаясь своего перевозбужденного клитора через набухшую плоть, и громко, сдавленно застонала от этого мимолетного прикосновения. Это стало ошибкой. Молниеносно Аддамс поймала ее запястье и с силой шлепнула по нему, отбрасывая руку прочь.       — Я сказала, руки прочь, — Ее голос стал ледяным, в нем вспыхнула настоящая, ревнивая злость. — Questo è mio. L'hai capito? Mio. Solo io decido quando e come toccarti. — Синклер взвыла. Это был звук чистой, животной агонии.       — Да! Да! Твое! Все твое! Просто, умоляю, сделай что-нибудь! Il tuo italiano mi fa impazzire! Пожалуйста, Уэнсдей, я готова! — Отчаявшись, пытаясь спровоцировать ее, Энид подняла свои руки к собственной груди. Она сжала полную, тяжелую грудь, трогая соски между пальцами, сдавливая их, заставляя себя ахнуть от смеси боли и удовольствия. Она знала, что Уэнсдей обожала грудь, что ее вид, играющей с собственной грудью, сводил жену с ума. — Нравится? — Задыхаясь, прошептала она, глядя на жену через запотевшее стекло. — Видишь, какая она упругая? Какие твердые соски, они ждут твоих губ, Уилла... — Это сработало. Рычание, которое вырвалось из груди Уэнсдей, было низким и по-настоящему диким. Она отпустила Энид, и та мгновенно повернулась к ней, ее глаза были полны слез от желания и торжества. Не давая брюнетке опомниться, Энид запустила пальцы в ее мокрые черные волосы и с силой притянула лицо к своей груди. — Вот. Дай же им то, чего они хотят. — Аддамс на секунду замерла, ее дыхание стало прерывистым. Она смотрела на предлагаемое пиршество, и вся ее холодная уверенность куда-то испарилась. Ее слабость, ее Ахиллесова пята - грудь Энид. Она прошептала что-то хриплое, сдавленное, почти неслышное под шум воды:       — Она... Чересчур соблазнительна... Эта твоя... Великолепные грудь... — Синклер тут же хихикнула, запрокинув голову. Победа. Полная и безоговорочная.       — Да-да, все ты знаешь. А теперь хватит разговоров, просто возьми и жестко, по-аддамсовски, трахни меня, ладно? Я больше не могу ждать. — Этот приказ, произнесенный сквозь смех и стон, стал спусковым крючком. Контроль Уэнсдей над собой лопнул. Мысли испарились, под натиском четырехмесячной выдержки к этому телу. Ее пальцы впились в бедра, резко раздвинули их, и два ее пальца без всяких прелюдий, жестко, почти грубо, вошли в нее. Энид вскрикнула - громко, резко, и этот звук ударился о кафель и стекло. Она была более чем готова, она была налита, горяча, невероятно тесна и влажна. Уэнсдей не сдерживалась. Она начала трахать ее сразу же быстро, глубоко, с той же безжалостной эффективностью, с которой делала все остальное. Ее пальцы двигались внутрь и наружу с идеальным, неумолимым ритмом, больно ударяя костяшками о ее клитор с каждым толчком.       — Да-аа. Наконец-то! Вот так! — Кричала блондинка, а ее тело трепетало, поддаваясь каждому движению. — Еще! Грубее, Аддамс, я сказала грубее! — Уэнсдей прижалась лицом к ее шее, дыхание было горячим и прерывистым.              — Шшшш. Мазохистка, — Прошипела девушка ей в ухо, но ритм участился, стал еще жестче, еще глубже. Ее большой палец нашел клитор и начал давить на него безжалостно, круговыми, сокрушающими движениями. Энид заломила руки за голову, цепляясь за мокрое стекло. Ее тело выгибалось, подставляясь под удары.       — Обожаю это! Обожаю, когда ты... Когда ты вот так... Я на все готова ради этого... Ради того, чтобы ты меня так брала. — Она не могла больше связно думать. Волны удовольствия накатывали одна за другой, еще не достигая пика, но уже обещая абсолютное, сокрушительное уничтожение. Уэнсдей чувствовала, как тело жены сжимается вокруг ее пальцев, и ускорилась еще, меняя угол, находя то самое место, которое заставляло Энид визжать каждый раз. Первый оргазм накатил на девушку с разрушительной силой. Она закричала, ее крик был сорванным, хриплым, ее ноги моментально подкосились. Уэнсдей удержала ее, не прекращая движений, заставляя кричать снова и снова, пока спазмы не стали такими сильными, что это стало граничить с болью. Но она не остановилась. Даже когда Энид, вся трясясь, пыталась отодвинуться, Уэнсдей повернула ее, поставила на четвереньки, в позу раком. Мокрый кафель холодно касался ее коленей. Прежде чем Энид успела опомниться, Аддамс схватила ее за волосы и оттянула голову назад, заставляя выгнуть спину.       — Ты требовала грубости, — Прозвучал над самым ее ухом ледяной, влажный голос. — Ты это получила. А теперь получи еще. И перестань дрыгать этой очаровательной задницей, если не хочешь, чтобы я ввела в тебя сразу четыре пальца. — Синклер только застонала в ответ, ее разум был затуманен. Она чувствовала, как пальцы, скользкие от ее же соков, снова входят в нее, на этот раз еще глубже, еще безжалостнее. Второй оргазм подобрался стремительно, почти сразу за первым. Он вырвался из нее тихим, надрывным рыданием, и слезы брызнули из ее глаз, смешиваясь с водой из душа. Уэнсдей не останавливалась. Она нашла ее точку G и принялась яростно давить на нее, одновременно массируя и шлепками доводя ягодицы до ярко-розового цвета. Она пригибала ее голову ниже, трахала ее с такой силой, что кабина шаталась, и шептала ей на ухо то колкости, то неожиданные, срывающиеся комплименты на итальянском.       — Quello è... Insaziabile... — Толчок. — Idiota... — Еще толчок. — Con il mio... Elastico... Asino divino... — Третий оргазм повалил Энид с ног. Она просто рухнула на дно душевой кабины, не в силах больше держаться. Ее тело билось в конвульсиях, крики стали беззвучными, только губы шептали что-то несвязное. Уэнсдей наконец остановилась, вытащив пальцы. Она тяжело дышала, стоя над ней, смотря, как ее жена растекается по мокрому полу в полном изнеможении. Но Энид, даже в этом состоянии, была ненасытна. Она перекатилась на спину, раскинув ноги, ее глаза, полные слез и блеска, смотрели на Уэнсдей с немой мольбой. Она была разбита, истощена, но ее бедра все еще мелко подрагивали.       — Еще... — Прохрипела она. — Уилла... Пожалуйста... Я не могу... Но мне нужно еще... — С какой-то нечеловеческой выдержкой Уэнсдей снова опустилась перед ней на колени. Ее пальцы, уже почти нежные сейчас, снова нашли ее растерзанную плоть. Она вошла в нее медленно, на этот раз, наблюдая, как глаза жены закатываются от этого чувства. Она заполняла ее медленно, глубоко, безжалостно точными толчками, - пока Энид не достигла четвертого, а затем и пятого оргазма. Она уже не кричала, она лишь издавала короткие, хриплые всхлипы, ее тело бесконтрольно дергалось в такт движениям пальцев Уэнсдей. Когда наступила полная, окончательная тишина, нарушаемая только шумом воды и их тяжелым дыханием, Энид попыталась пошевелиться и без сил рухнула обратно.       — Стой... Хватит... Умоляю... — Ее голос был слабым, сиплым. — Я больше не могу... Я не стою на ногах... Все, Уилла... — Аддамс наконец вытащила пальцы. Она посмотрела на свое творение - на Энид, лежащую беспомощно на полу душа, всю розовую, мокрую, покрытую слезами, пятнами и следами пальцев. И она рассмеялась. Тихим, хриплым, по-настоящему счастливым смехом.       — Ненасытная дурочка, — Повторила она, но на этот раз ее голос звучал нежно и устало. Она наклонилась, выключила воду и легко, будто Энид ничего не весила, подняла ее на руки. — Кричала, что готова на все, а выдержала всего пять. — Блондинка бессильно обвила ее шею руками, зарывшись мокрым лицом в ее шею.       — Ты... Это ты... Монстр... В самом лучшем смысле этого слова... — Брюнетка вынесла ее из ванной, поставила на мягкий коврик и принялась вытирать огромным, пушистым полотенцем. Ее движения были удивительно нежными, почти заботливыми. Она вытерла каждую каплю, каждый уголок ее тела, как драгоценность. Затем завернула в сухое полотенце, как в кокон, и отнесла в спальню, уложив на уже застеленную постель. Сама она вернулась в ванную, чтобы быстро привести себя в порядок. Когда она вышла, уже сухая и в своем черном шелковом халате, Энид уже почти спала, уткнувшись лицом в подушку. Черноглазая легла рядом, притянула к себе это теплое, расслабленное тело и накрыла их обоих одеялом. Она прижалась губами к мокрым волосам Энид, чувствуя, как та медленно проваливается в сон.       — Dormi, mio raggio, — Прошептала она в полной тишине их нового дома. — Завтра тебе понадобятся силы. Для чего-нибудь нового. И впервые за весь день на ее лице появилась по-настоящему мягкая, без единой примеси сарказма, улыбка.

***

Солнечный свет, бледный и холодный, как отполированное серебро, уже вовсю заливал спальню через высокие окна, когда сознание Энид начало медленно возвращаться к реальности. Первым ощущением было глубокое, костное удовлетворение, разлитое по всем конечностям, сладкая тяжесть в мышцах. Вторым - абсолютная, оглушительная тишина. Не тишина отеля, где всегда был слышен отдаленный гул лифта или чужие голоса в коридоре, а глубокая, фундаментальная тишина их собственного дома. Она лежала на спине, уткнувшись носом в подушку, которая пахла теперь не шампунем отеля, а ею - Уэнсдей, ее духами, ее кожей, смешанными с запахом свежего белья и старого дерева. Она попыталась перевернуться и издала звук. Он не был похож на ее обычное утреннее мурлыканье. Это был низкий, хриплый скрежет, больше похожий на звук, который издает заржавевшая дверь склепа.       — Уилла?... Милая?... — Прохрипела она, голос оборвался на полуслове, сорвавшись в беззвучный шепот. Горло саднило. Из гостиной, за приоткрытой дверью, донесся легкий, почти неслышный скрежет кресла. Через мгновение в дверном проеме возник силуэт Уэнсдей. Она стояла, опершись о косяк, в своих черных джинсах и свободной футболке, с планшетом в одной руке. На ее лице играла та самая, едва уловимая, но безошибочно читаемая ухмылка.       — Я здесь, — Ее голос прозвучал низко, бархатно и абсолютно нормально, составляя разительный контраст с хрипотцой Энид. Она сделала глоток из своей вечной чашки с черным кофе, которую, видимо, уже успела приготовить на новой кухне. — Твой голосовой аппарат, судя по всему, подвергся чрезмерной нагрузке прошлой ночью. На грани структурного отказа. — Энид попыталась фыркнуть, но это вылилось лишь в болезненный хрип. Она с трудом приподнялась на локтях, чувствуя, как приятно ноют все мышцы тела. Она посмотрела на жену, и ее губы растянулись в счастливой, беззвучной улыбке. Она жестом подозвала ее к себе. Уэнсдей, отложив планшет на комод, подошла и села на край кровати. Ее прохладные пальцы прикоснулись к шее девушки, легким, оценивающим движением. — Опухшие голосовые связки, — Констатировала она с мнимой серьезностью врача. — Предсказуемое последствие пяти последовательных вокальных экзерсисов на фоне гипоксии. И все это - в нашей новой ванной комнате. Надеюсь, акустика того стоила. — Энид поймала ее руку и прижала ладонь к своей щеке, потираясь о нее, как котенок. Она хотела сказать что-то колкое в ответ, но смогла лишь издать еще один жалкий, хриплый звук. Она покачала головой, сияя глазами. В этот момент на прикроватной тумбочке мягко завибрировал телефон Энид. Аддамс потянулась за ним, бросила взгляд на экран и подняла бровь. — Твоя личная катастрофа на связи, — Протянула она, показывая ей селфи Йоко с высунутым языком и подписью "ГДЕ ТЫ???". — Кажется, она начала беспокоиться. — Энид снова попыталась что-то сказать, но смогла лишь беззвучно пошевелить губами. Она сжала кулак и сделала вид, что бьет себя в грудь, как Тарзан, затем указала на свой рот и развела руками, изображая полную потерю голоса. Уэнсдей кивнула с преувеличенным пониманием. — Понятно. Не можешь говорить. Ужасная трагедия. Мир осиротел без твоих утренних комментариев. — Она взяла телефон, ее пальцы быстро заскользили по экрану. Энид наблюдала, как она печатает, и представила себе ответ: "Она спит. Новая квартира вымотала. Адрес у вас есть. Не шумите, она на взводе". Девушка улыбнулась про себя. Именно так бы и ответила Уэнсдей - сухо, фактологично, но по-своему заботливо. Телефон снова завибрировал почти мгновенно. Уэнсдей взглянула на экран, и ее губы тронула все та же ухмылка. — Они уже в пути. Будут здесь к семи вечера. — Она посмотрела на Энид. — Я ответила "Хорошо". Кажется, это исчерпывает все необходимые на сегодня социальные взаимодействия. — Энид, набравшись сил, сглотнула и наконец выдавила из себя хриплый шепот, похожий на скрип песка по стеклу:       — Се-мь... Ве-че-ра... У нас... Вся... Жизнь... — Уэнсдей наклонилась, ее губы почти коснулись уха жены.       — У нас есть ровно семь часов, чтобы привести тебя в человеческий вид и этот дом - в состояние, пригодное для вторжения танаковского циклона. Миссия, скажу я тебе, не из легких. — Но в ее голосе слышалась не досада, а скорее азарт, редкая для нее игривость. Она встала, чтобы вернуться к работе, но Синклер поймала ее за руку. Она притянула брюнетку к себе, обвила руками шею и прижала ее холодный лоб к своему горячему. Они замерли так на мгновение, дыша друг другом. Пахло кофе, ее шампунем и их общей ночью.       — Люблю тебя. — Прошептала блондинка, и на этот раз голос чуть послушался ее, обретя крупицу былой звонкости. Уэнсдей закрыла глаза, позволив себе эту редкую секунду тихой нежности.       — Я знаю...Amore mio, — Так же тихо ответила она. — Теперь отдыхай. Пока я могу обеспечивать в этом доме тишину и порядок. — Она отпустила ее, и пальцы на прощание легонько провели по теплой щеке. Оставшись одна, Энид еще несколько минут лежала, прислушиваясь к звукам их дома. Где-то вдали тихо гудел холодильник. С улицы доносился сдержанный гул Парижа, но здесь, внутри, он был приглушен и не мешал. Она слышала, как Уэнсдей ходит по гостиной, щелкает клавишами на ноутбуке, издает тот самый, едва слышный удовлетворенный вздох, когда находит решение сложной задачи. Это был их дом. Их звуки. Их тишина. Через час она наконец заставила себя подняться. Ноги немного подкашивались, а горло по-прежнему напоминало наждачную бумагу. Она накинула тот самый, огромный кремовый свитер с оленями - свой доспех против любого морального и физического дискомфорта - и босиком вышла в гостиную. Уэнсдей сидела в своем новом кресле у окна, уткнувшись в экран планшета. Ноги были поджаты под себя, а на лице - выражение глубокой концентрации. Голубоглазая подошла сзади, обняла ее за плечи и посмотрела, что же там такое интересное. На экране был чертеж какой-то сложной механической конструкции, вероятно, для новой книги.       — Привет, — Хрипло прошептала она ей в ухо. Брюнетка вздрогнула, не от испуга, а от внезапного нарушения своего пространства. Она откинула голову назад, чтобы посмотреть на нее.       — О, проснулась. Уже можешь издавать членораздельные звуки? Или только хрипы?       — Хри-пы, — С вызовом подтвердила Энид и, наклонившись, поймала ее губы в медленный, ленивый поцелуй. Он был соленым от кофе и бесконечно нежным. — Спа-си-бо, — Добавила она, отрываясь.       — За что? За то, что отняла у тебя голос? — Поинтересовалась Уэнсдей, но ее руки сами потянулись к рукам жены, лежащим у нее на груди.       — За вчера. За трах. За все. — Энид улыбнулась и поцеловала ее еще раз, быстро и звонко, прежде чем отпустить и поплеться на кухню. Она нашла чайник, заварила себе чай с медом и лимоном, грея руками кружку. Потом вернулась в гостиную и устроилась на диване напротив Уэнсдей, закинув ноги на подлокотник. Она взяла свой телефон и наконец увидела переписку. Сообщение от Уэнсдей было именно таким, каким она и представляла: лаконичным и идеальным. А ответ Йоко:

Йок: — ААААА! ПОНЯЛА! МЫ УЖЕ В ПУТИ! БУДЕМ К 19:00! ГОТОВЬТЕСЬ!

Энид фыркнула, что вылилось в новый приступ хриплого кашля. Она набрала ответ, ее пальцы быстро бежали по экрану:

Лучик: — Все ок, я сорвала голос, пока распаковывала коробки. Жду не дождусь! Люблю!

Она знала, что Йоко поймет это как "я сорвала голос, пока мы занимались диким сексом по всей квартире", и была абсолютно права. Отправив сообщение, она потянулась и посмотрела на Уэнсдей. Та уже снова погрузилась в работу, но один уголок рта был приподнят. Она чувствовала ее взгляд на себе.       — Что? — Не отрываясь от планшета, спросила Уэнсдей.       — Ничего, — прохрипела та и улыбнулась. — Просто смотрю на свою красивую, умную жену, которая так жестко трахает меня, что я потом немею. — Аддамс фыркнула.       — Я бы назвала это адекватной реакцией на твою невыносимую болтовню. Надо было сделать это раньше.       — Обещаю болтать еще больше, как только голос вернется. — Пообещала Синклер и сделала глоток чая, чувствуя, как теплая жидкость смягчает саднящую боль в горле. Она посидела еще несколько минут, наслаждаясь покоем и видом жены за работой, а затем ее взгляд упал на дверь во вторую спальню - ту самую, где им предстояло разместить Йоко и Дивину. Комната была полупустая, если не считать кровати, тумбочки и шкафа, около которого было нескольких сложенных коробок. Энид вздохнула, поставила чашку и поднялась. — Ладно, за работу. Надо подготовить опочивальню для королевы драмы и ее тихой половинки. — Уэнсдей лишь кивнула, погруженная в свои чертежи.       — И попробуй не убиться о порог. В моих планах нет времени на поездки в морг. — Блондинка послала ей воздушный поцелуй и исчезла в спальне. Следующие несколько часов пролетели в приятной суете. Энид, периодически прерываясь, чтобы попить чаю или просто постоять у окна и полюбоваться видом на их дворик, разбирала коробки. Она доставала постельное белье (яростно-розовое для Йоко и приглушенно-синее для Дивины), вешала полотенца, расставляла бутылки с водой и даже нашла в одной из коробок старый ароматизатор в виде кактуса, который немедленно оставила на тумбочке. Она напевала что-то себе под нос, вернее, пыталась напевать, но получались лишь хриплые, разбитые звуки. Это забавляло ее еще больше. Время от времени она выходила в гостиную, чтобы "проверить" Уэнсдей. И выпить заваренный женой специальный чай. Она подходила к ней, чтобы обнять сзади, поцеловать в макушку или просто постоять так, прижавшись щекой к ее голове, вдыхая запах обсидиановых волос.       — Все в порядке там? — В очередной раз спросила брюнетка, внимательно вглядываясь в небесные глаза.       — Все прекрасно, — Хрипло ответила та. — Кровать стоит, белье застелила. Осталось только разложить по углам ловушки для Йоко, чтобы она не сбежала ночью.       — Здравая мысль, — Серьезно ответила Аддамс, поднимая чашку с чаем и протягивая ее жене. — Допивай. Он намного лучше "медового" недоразумения, который ты сделала. — Их пальцы ненадолго встретились. — Горло лучше?       — Немного. Этот чай с какими-то зловещими травами помогает.       — Это не зловещие травы, это ромашка и шалфей. Обладают противовоспалительным действием.       — Для меня все, что ты даешь, зловещее и волшебное. — Заявила Энид и, прежде чем та успела что-то ответить, скрылась обратно в комнате. К пяти часам все было готово. Комната выглядела уютной и гостеприимной, даже несмотря на некоторый хаос из неразобранных коробок в углу. Энид с удовлетворением осмотрела свою работу и отправилась на кухню. Она открыла холодильник и принялась изучать запасы. Уэнсдей, очевидно, уже успела сделать покупки - полки были заставлены ее обычным аскетичным набором: овощи, йогурты, несколько стейков, бутылка красного вина. Энид улыбнулась. Все было готово для небольшого праздника. Девушка достала вино, чтобы оно успело "подышать", как любила говорить жена, и принялась нарезать овощи для салата. Кухня была их общим пространством, и она уже чувствовала себя здесь как дома. Ножи лежали на своих местах, посуда была расставлена по полкам - все благодаря педантичности Уэнсдей. Она работала под тихое бормотание брюнетки из гостиной - та теперь разговаривала по телефону с кем-то из Нью-Йорка, ее голос был ровным и деловым. Энид ловила обрывки фраз: " ...Нет, процентная ставка неприемлема...", "...Перенесите встречу на четверг...". Это был привычный саундтрек ее жизни. Как только звонок закончился, Энид тут же появилась в дверях.       — Все хорошо? — Аддамс отложила телефон встречаясь с голубыми океанами.       — Все под контролем. В отличие от твоего внешнего вида. Ты вся в пятнах от чего-то. — Синклер посмотрела на свой свитер. Действительно, где-то она ухитрилась посадить пятно от вина.       — Это боевая раскраска. Готовлюсь к вечеру.       — Готовься тише, — Попросила девушка, но глаза ее смеялись. — Мне еще нужно закончить этот контракт.       — Хорошо, хорошо, не буду мешать великому уму, — Энид подошла к ней, наклонилась и поцеловала в лоб. — Люблю тебя, мой гениальный монстр.       — И я тебя, мой шумный хаос. — Ответила Аддамс, ее рука на мгновение коснулась щеки жены, прежде чем вернуться к планшету. Энид вернулась на кухню с теплым чувством под грудью. Она закончила с салатом, поставила воду для пасты и принялась накрывать на стол в гостиной. Она расставила тарелки, разложила салфетки, поставила вино и свечи - все это с ощущением глубокого, тихого счастья. Они будут ужинать здесь, в их первой квартире в Париже. За их первым общим столом. С их лучшими подругами. А потом... Потом они уложат их спать, а сами вернутся в свою постель, в свою тишину, и, возможно, Уэнсдей снова прижмет ее к стене или к полу спальни, и девушка постарается быть потише, чтобы не разбудить гостей. Мысль об этом заставила ее снова хрипло рассмеяться. Ровно в семь часов в дверь раздался стремительный, энергичный звонок - такой же, как сама Йоко. Девушка бросилась открывать. На пороге стояли они - Йоко, вся в звенящих браслетах и ярком плаще, с огромной сумкой через плечо, и Дивина, чуть сзади, с мягкой улыбкой и бутылкой вина в руках.       — ЭНИИИИ! — Взвизгнула Йоко и бросилась обнимать ее, но тут же отпрянула, услышав ее хриплое приветствие. — Божечки, что с твоим голосом?!       — Ко-ро-бки, — Хрипло выдохнула Энид, подмигивая ей. — Са-мые тя-же-лые. — Йоко посмотрела на нее с притворным ужасом, а потом перевела взгляд на Уэнсдей, которая появилась в дверях гостиной с своим обычным невозмутимым видом.       — Аддамс! — Воскликнула Танака. — Что ты сделала с нашей девочкой? Она вся... Хрипит! — Брюнетка скрестила руки на груди.       — Она неумеренна в своих попытках навести порядок. Пришлось применять радикальные методы успокоения. Входите, пока она не начала издавать еще более душераздирающие звуки. — Дивина улыбнулась, протягивая вино.       — Поздравляем с новосельем. Пахнет потрясающе. И вот они все внутри. Их дом, такой тихий и упорядоченный час назад, мгновенно наполнился звонким смехом Йоко, шелестом снимаемых пальто, вопросами и восторгами. Энид, сипя и жестикулируя, тащила их показывать комнату, Уэнсдей разливала вино, а Йоко без остановки болтала. Голубоглазая смотрела на это все - на свою улыбающуюся, немного смущенную жену, на своих восторженных подруг, на свой новый дом, заполненный светом, едой и смехом - и чувствовала, как ее переполняет такая волна любви и счастья, что, кажется, вот-вот лопнет сердце. Она поймала взгляд девушки через комнату. Та стояла у стола, с бокалом в руке, и смотрела на нее. И в ее темных, обычно таких невыразительных глазах, было то самое, редкое выражение - теплое, смягченное, полное безмолвного понимания и той самой, общей для них безумной любви. Энид подмигнула ей. Уэнсдей в ответ лишь чуть заметнее подняла уголок рта и сделала маленький, почти незаметный глоток вина. Да. Это определенно того стоило. Все коробки на свете. Все сорванные голосовые связки. Каждую секунду. Она была дома. Энид, с гордым, хоть и хриплым, видом проводника по луна-парку, распахнула дверь в гостевую комнату.       — Та-дам! Ваши будущие апартаменты! — Проскрипела она, широким жестом демонстрируя пространство. Йоко, несясь вперед на каблуках, которые громко цокали по новому паркету, издала восхищенный вздох, больше похожий на визг.       — О, Богини! Эни, это потрясающе! Сразу видно твои лапки! — Она указала на аккуратно заправленную кровать с розовым бельем и на кактус на комоде. — И этот милый кактусик! Просто в твоем стиле! — Дивина, войдя следом, мягко улыбнулась, ее взгляд скользнул по уютному полумраку комнаты, по синим подушкам на ее стороне кровати.       — Очень уютно, Энид. Спасибо. Прямо пахнет домом. — Аддамс осталась стоять в дверном проеме, прислонившись к косяку. Она держала бокал с темно-рубиновым вином, а ее поза была воплощением непринужденной, слегка отстраненной элегантности. Ее темные глаза, узкие и внимательные, наблюдали за картиной: за своей женой, сияющей от счастья, за ее подругами, вносящими в строгий порядок их нового гнезда первый вихрь. В ее взгляде не было раздражения, лишь привычная аналитическая оценка, сдобренная крупицей той теплоты, которую могла позволить себе только Энид. Йоко, тем временем, уже швырнула свою огромную сумку на розовую половину кровати и принялась с шумом выуживать из нее свертки с одеждой.       — Так, Див, дорогая, не стой столбом, помогай! — Бросила она, и Дивина с покорной улыбкой принялась аккуратно раскладывать свои вещи в шкаф. Именно в этот момент Танака заметила Уэнсдей в дверях. Ее глаза, подведенные стрелками, блеснули озорством. — Аддамс, стоящая на посту, как мраморный страж у склепа! — Провозгласила она, размахивая шелковым платком. — Не переживай, мы тут особо шуметь не будем. Постараемся не мешать твоим ночным экспериментам. Хотя, — Она сделала паузу для драматизма, — Судя по состоянию голосовых связок нашей бедной Эни, эксперименты прошлой ночью были весьма и весьма шумными. — Уэнсдей не моргнув глазом подняла бокал к губам, сделала крошечный, идеально контролируемый глоток и опустила его.       — Цц. — Легкий звук хрусталя о зубной эмаль прозвучал как точка в конце саркастического предложения. — Не изводи себя пустыми тревогами, Танака. Звукоизоляция в этой комнате достаточна, чтобы заглушить даже твое пронзительное сопрано. А что до экспериментов... — Она позволила себе микроскопическую паузу, в течение которой ее взгляд скользнул по жене. — ...То они всегда проходят в условиях строгой конфиденциальности и с безупречной тишиной со стороны объекта изучения. В конце концов. — Энид, стоявшая между кроватью и дверью, зажала кулак у рта, пытаясь сдержать хриплый хохоток. Ее плечи предательски подрагивали. Йоко, не унимаясь, подошла к блондинке, чтобы забросить очередную стопку футболок на полку, и ее острый взгляд упал на то, что она искала. На боковой стороне шеи, чуть выше ворота ее огромного свитера, красовалось несколько отчетливых, свежих багровых следов. Шатенка замерла с театрально приподнятой бровью.       — О-хо-хо! — Протянула она, и ее голос зазвучал сладко и ехидно. — И что это у нас здесь? Похоже, какие-то очень голодные и невоспитанные моли покушались на этот олений свитерок, Энид? Совсем обнаглели, прямо до шеи добрались. Настоящее бедствие какое-то. — Блондинка инстинктивно потянулась рукой к шее, ее щеки залил румянец, но глаза смеялись. Она бросила взгляд на Уэнсдей, ища поддержки или хотя бы соучастия в этом смущении. Аддамс встретила ее взгляд. Ее лицо оставалось непроницаемым, но в уголках губ заплясали чертики.       — Моли? — Повторила она своим низким, бархатным голосом. — Нет, Йоко. Это не моли. Это отметины. — Она сделала еще один глоток вина, не спеша, давая словам нужный вес. — Я ими помечаю свое. На случай, если она забудет, кому принадлежит. Особенно, — Она добавила с убийственной невозмутимостью, — Когда она слишком громко заливается о том, какую "сладкую и неотразимую дикарку" из себя представляет. Это действует лучше холодного душа. — Йоко аж подпрыгнула от восторга, а Дивина, краснея, уткнулась в разбор косметички. Энид фыркнула, и этот звук был полон нежности и мщения. Она не стала ничего говорить. Вместо этого она перевела взгляд с Йоко на жену, и в ее глазах вспыхнул тот самый, знакомый Аддамс огонек - озорной, вызывающий и бесконечно влюбленный. Она переступила через лежащую на полу сумку и тремя уверенными шагами пересекла пространство комнаты, подойдя к девушке, все еще стоявшей в дверях. Та наблюдала за ее приближением с привычным, слегка надменным любопытством, не понимая пока ее намерений. Энид не стала медлить. Она одной рукой аккуратно забрала у нее бокал, а другой - мягко, но решительно прижала ее спиной к дверному косяку. И прежде чем Уэнсдей успела издать хотя бы звук или поднять бровь в вопросе, Энид наклонилась и поймала ее губы в страстный, немой поцелуй. Он был не таким, как утром - не ленивым и нежным, а властным, уверенным, полным скрытой силы и обещания, что это еще не конец. Уэнсдей обомлела. Это было редчайшее состояние для Аддамс. Ее спина резко выпрямилась, прижимаясь к дереву, глаза на мгновение расширились от чистой, животной неожиданности. И в этот самый миг полной кратковременной дезориентации ее мышечная память, ее подсознательное желание притянуть Энид ближе, сработало быстрее мозга. Ее свободные теперь руки, которые она инстинктивно подняла, чтобы обнять жену, по роковой случайности опустились не на ее талию, а чуть ниже, крепко, почти рефлекторно обхватив обе полные, упругие половинки задницы, притягивая блондинку еще ближе к себе, впиваясь в поцелуй с внезапной, неподдельной жадностью. Раздался сдавленный, восхищенный свист Йоко и тихий, смущенный смешок Дивины. Звук будто вернул Уэнсдей в реальность. Энид оторвалась от ее губ всего на сантиметр, дыхание было теплым и сладким от только что выпитого чая с медом. Губы, влажные и слегка запыхавшиеся, коснулись уголка рта напротив в легком, интимном движении, и она прошептала так тихо, что это было слышно только им двоим, ее голос все еще был хриплым, но теперь в нем звучала ласковая, насмешливая нежность:       — Подними руки на талию, дурочка. Мы не одни. — Это было произнесено без упрека, с бесконечной нежностью, но эффект оказался магическим. Уэнсдей отреагировала с той молниеносной скоростью, на которую была способна только она. Ее ладони, еще секунду назад сжимавшие мягкую плоть, мгновенно разжались и взлетели вверх, изящно и точно опустившись на талию, как будто так и было задумано изначально. Ее лицо застыло в маске совершеннейшей, ледяной невозмутимости, но кончики ее ушей предательски порозовели. Энид не стала заострять на этом внимание. Она лишь улыбнулась ей - той самой, солнечной, победоносной улыбкой - и, легко высвободившись из ее внезапно ставших церемонными объятий, развернулась к подругам.       — Так! А теперь, девоч-ки, пошли на кух-ню! Я там наготовила всякого вкусного, а то наш страж склепа-а тут совсем засохнет от голо-да! — Прокричала она, и ее хриплый, сиплый голос прозвучал как победный горн. Танака, хихикая, потянула за руку Дивину, и они потоком выплеснулись из комнаты в коридор, направляясь в сторону кухни. Энид задержалась на секунду. Она обернулась к жене, все еще стоявшей у двери, выпрямившейся и пытавшейся с помощью одного лишь усилия воли вернуть себе обычную степень аддамсовского самообладания. Синклер подошла к ней вплотную, положила ладонь ей на грудь, почувствовав под пальцами ровный, чуть учащенный стук сердца. Она снова наклонилась к ее уху, и ее шепот был горячим, как дыхание самого дьявола:       — Ты мое любимое неконтролируемое животное. — Уэнсдей ответила на это единственным возможным для себя в такой ситуации способом. Она фыркнула. Тихо, почти неслышно. Это был короткий, резкий выдох, полный обиды, но на самом деле - смущения, и... Может быть, капельки признательности за то, что ее раскусили именно так. Она забрала бокал, отпила последний глоток вина с видом человека, заканчивающего сложную операцию, и, не глядя на Энид, двинулась следом за гомоном в сторону кухни. Ее походка была все такой же безупречно ровной, но блондинка, знавшая каждую ее ниточку, видела легчайшую напряженность в ее плечах. Это зрелище - ее всегда собранная, безупречная жена, выведенная на секунду из равновесия их страстью, - заставило Синклер чувствовать себя королевой мира. Она посмотрела ей вслед, с любовью потрогала пальцами следы на своей шее и, широко улыбнувшись, побрела на кухню, навстречу смеху, вину и их первому вечеру в новом доме с самыми близкими. Кухня их нового дома пахла корицей, имбирным печеньем, которое Энид испекла еще днем, и дорогим красным вином, что Йоко привезла с собой в качестве подарка на новоселье. Свет был приглушенным, теплым, льющимся из подвесной лампы над столом, вокруг которого и расположились подруги. Стол был заставлен тарелками с закусками, сырной тарелкой, фруктами и открытыми бутылками. Уэнсдей, заняв свой привычный пост в кресле, а не за столом, наблюдала за картиной с выражением сдержанного, но глубокого удовлетворения. На ее коленях, спиной к ее груди, устроилась Энид. Она периодически ерзала, пытаясь устроиться поудобнее, наспех надетые шорты скользили по грубой ткани черных джинс. Брюнетка тихо, чтобы не слышали другие, прошипела ей на ухо:       — Прекрати вертеться, или я прибью тебя к стулу отравленной шпилькой. — Но ее руки, обнявшие за талию, не выпускали и лишь крепче прижимали к себе, выдавая истинные намерения. Йоко, развалившись на стуле напротив, с бокалом вина в изящных пальцах, не упускала возможности подколоть парочку.       — Ну что, Аддамс, удобно? Не затекает? — Ехидно спросила она, поднимая бокал. — Или у тебя там уже встроенная система амортизации для вечно прыгающей половины? — Уэнсдей ответила, не моргнув глазом, глядя поверх головы Энид прямо на шатенку:       — Мое терпение и способность к неподвижному созерцанию безграничны, Танака. В отличие от твоего запаса такта. Он, судя по всему, закончился еще на пороге. — Голубоглазая фыркнула, откинув голову на плечо жены, и та невольно вдохнула запах ее шампуня - клубника и что-то дикое, сладкое.       — Оставь ее в покое, Йоко, – Хрипло рассмеялась Синклер. — Она сегодня на редкость сговорчивая. Прямо как плюшевый мишка с ядовитыми когтями. — Дивина, сидевшая рядом со своей женой, тихо улыбалась этой перепалке. Она налила всем по бокалу свежего вина, ее движения были плавными и грациозными. Подвинувшись к Йоко, чтобы передать ей бокал, она на мгновение задержалась, и ее губы, мягкие и теплые, нежно коснулись шеи, чуть ниже мочки уха, в том месте, где пульс бился частой, возбужденной дрожью. Это был мимолетный, почти незаметный жест интимности, привычный для них двоих. Но эффект был мгновенным. Йоко, которая только что готовилась парировать Уэнсдей, замерла. Слова застряли у нее в горле. Ее алое, бесстыжее накрашенное лицо покрылось легким, но явным румянцем. Она потупила взгляд, делая вид, что очень заинтересована узором на скатерти. Тишина длилась ровно три секунды. Энид и Уэнсдей синхронно повернули головы в сторону Йоко. Их взгляды, один - ярко-голубой и хищный, другой - темный и аналитический, впились в покрасневшую девушку напротив. Между ними проскочила почти телепатическая искра понимания.       — Ой, — С преувеличенным удивлением протянула блондинка, ее хриплый голос прозвучал особенно вызывающе. — Что это? Йоко Танака, королева сарказма и хладнокровия, покраснела? От одного невинного прикосновения? — Аддамс поддержала ее, голос прозвучал низко и бархатисто, как звук ножа, входящего в ножны:       — Поразительно. Кажется, мы обнаружили ахиллесову пяту. Или, точнее, ахиллесову шею. Надо будет записать это в наше общее досье. "Объект Т. демонстрирует неожиданную уязвимость к латеральным поцелуям в шейный отдел". — Дивина, услышав это, прикрыла рот рукой, но ее плечи затряслись от беззвучного, счастливого хихиканья. Йоко откашлялась, пытаясь вернуть себе самообладание.       — А ну вас всех, — Буркнула она, делая большой глоток вина. — Это просто... Алкоголь. Сосуды расширяются. Наука, вам, дикаркам, неведомая.       — Конечно, конечно, — Сладко согласилась блондинка, поглаживая руку жены, все еще обнимавшую ее. — Это просто наука. А то, что Див у тебя всякую секунду так делает, и ты обычно хохочешь и требуешь продолжения - это тоже наука? — Йоко фыркнула и решила сменить тему, указывая на Энид бокалом:       — Ладно, ладно, сдаюсь. Зато хоть скажи, как тебе твой новый дом, сумасшедшая? Неужели мисс мрачность здесь все сама выбирала? Или тебе позволили развесить несколько розовых черепов для уюта? — Девушка вся расцвела от этого вопроса. Она выпрямилась на коленях Уэнсдей, ее глаза засияли так, что, казалось, могут затмить свет лампы.       — О, Йо, это вообще невероятно! — Она повернулась, чтобы видеть обеих подруг, и ее голос, хриплый и счастливый, заполнил всю кухню. — Уилла... Она... — Энид сделала паузу для драматизма, обводя взглядом своих подруг. — Она подарила мне издательство. Целое. Издательство. — Слова повисли в воздухе. Даже Уэнсдей, обычно невозмутимая, позволила себе легкую, едва уловимую улыку, наблюдая за реакцией. Танака, которая как раз подносила бокал ко рту, замерла. Ее глаза, и без того большие, округлились до размера блюдец. Бокал застыл в нескольких сантиметрах от ее приоткрытых губ.       — Ты... Что? — Выдавила она, и ее голос сорвался на фальцет. — Подарила... Что? Издательство? Какое издательство?       — Да, — Перебила Синклер, кивая с такой силой, что ее светлые волосы заплясали. — Со всеми правами, со всеми авторами, с типографией, со всем! Она просто сделала его и оформила на меня. На день рождения. Потому что я как-то обмолвилась, что мечтаю когда-нибудь издавать книги молодых авторов ужасов и темную фантастику! — Йоко медленно, очень медленно поставила бокал на стол. Звук стекла о дерево прозвучал оглушительно громко в наступившей тишине.       — Аддамс, — Обратилась она к Уэнсдей, голос был полон чистого, не притворного изумления. — Ты... Ты сделала для своей жены ИЗДАТЕЛЬСТВО. Когда... Когда другие дарят букет цветов или милую вазочку. — Брюнетка пожала одним плечом, как будто речь шла о самой незначительной вещи на свете.       — Это логично. Цветы вянут. Вазы бьются. А хорошо налаженный бизнес, особенно в нише, которая вызывает у Энид столь... Яркий энтузиазм, будет приносить ей стабильный доход и моральное удовлетворение долгие годы. Это практичный подарок.       — Практичный... — Повторила Йоко, все еще находясь в ступоре. Она посмотрела на Дивину, которая смотрела на брюнетку с тихим, глубоким уважением. — Богини, я теперь понимаю, почему ты за нее выходишь замуж, Эни. Я бы тоже вышла замуж за того, кто дарит целые издательства вместо цветов.       — Она не только за это. — Сухо парировала Уэнсдей, но ее пальцы нежно переплелись с пальцами девушки на животе. Синклер повернулась и поцеловала ее в щеку, громко и сочно.       — Конечно не только! Еще она умеет готовить яичницу с глазками и знает, как вывести кровь с бархатного платья! — Все рассмеялись, напряжение спало. Йоко, наконец, допила свое вино и снова наполнила бокал, все еще качая головой в изумлении. Они проговорили еще несколько часов, перебирая воспоминания, строя планы на будущее. Энид с гордостью показывала черновые макеты обложек для первых книг, которые хотела издать. Уэнсдей временами вставляла точные, язвительные комментарии о литературных тенденциях, от которых Йоко визжала от смеха, а Дивина тихо краснела. Часы тикали. Стрелки приближались к полуночи. И где-то в районе одиннадцати из-за стены, разделявшей их квартиру с соседской, послышалась музыка. Сначала тихо, как отдаленный гул. Но постепенно, уверенно, бас нарастал. Это был не просто шум, это был мощный, монотонный бит, от которого на столе чуть слышно позванивало стекло. Техно. Или транс. Что-то тяжелое, безостановочное, с однообразной мелодической линией, которая уже через десять минут начинала действовать на нервы. К полуночи музыка не стихла. Наоборот. Казалось, соседи только раскачались. Бас стал таким, что по стене побежали мелкие трещинки вибрации. Картина на кухне чуть заметно дрожала. Йоко, уже изрядно выпившая и расслабившаяся, сначала просто ерзала на стуле.       — Серьезно? — Буркнула она. — В двенадцать ночи в будний день? Они там репетицию апокалипсиса устроили? — Синклер, чей слух страдал больше всех, сморщилась, прижав уши ладонями. Она сидела уже не на Уэнсдей, а на своем стуле, и нервно постукивала ногтями по столу.       — Перебор! — Прохрипела она. — Я думала, это скоро закончится. Но они только усиливают. — Уэнсдей наблюдала за происходящим с видом ученого, изучающего особенно назойливый вид насекомых.       — Интересно, — Произнесла она без эмоций. — Это демонстрация силы. Примитивный способ обозначить свою территорию, заглушив чужаков. Как вой шакалов.       — Ну у меня сейчас сейчас настоящий вой начнется! — Огрызнулась Энид, вставая. Ее терпение, и без того истощенное переездом и эмоциями, лопнуло. — Йоко, пошли разберемся с этими шакалами. — Танака тут же вскочила на ноги, ее глаза блеснули в предвкушении хаоса.       — О, да! Пошли представимся соседям! Див, дорогая, придержи тут наше вино. Мы скоро. — Дивина беспокойно посмотрела на них.       — Девочки, может, не надо? Можно вызвать управляющего или просто полицию...       — И ждать до утра? — Перебила ее блондинка, уже натягивая свое огромное розовое худи с капюшоном, на котором были вышиты черепа с бантиками. — Нет уж. Я хочу спать. И я хочу, чтобы они знали, с кем имеют дело. Уилла, ты с нами? — Аддамс медленно поднялась со своего места. Ее рубашка была безупречно гладкой.       — Конечно. Надо же запечатлеть их реакцию на первое столкновение с местной фауной. Для архива. И, возможно, для будущего судебного разбирательства. — Троица вышла в коридор. За дверью соседей музыка ощущалась еще сильнее. Казалось, сама дверь вибрировала в такт ударам. Свет в глазке подрагивал. Энид, не долго думая, подошла первой и нажала на звонок. Резкий, пронзительный звук должен был перекрыть грохот, но его почти не было слышно. Она нажала еще раз. Дольше. На этот раз музыка резко оборвалась, заглушенная внезапно наступившей тишиной. Послышались торопливые шаги изнутри, и дверь распахнулась. На пороге стояли две девушки. Они были явно запыханы, их волосы слегка растрепаны, а лица раскраснелись. Но самое показательное были следы помады. Ярко-алая, почти бордовая помада была размазана у одной вокруг рта, а у другой - по шее и даже на белой майке, в районе груди. Они смотрели на соседей широко раскрытыми, слегка испуганными, но в то же время смущенно-виноватыми глазами. Одна из них, невысокая, с пухлыми щеками и взъерошенными короткими белыми волосами, похожими на мелированную солому, тут же затараторила, заламывая руки.       — Ой, боги, простите нас, пожалуйста! Мы так увлеклись, что совсем забыли о времени и звуке! Это ужасно с нашей стороны! — Вторая девушка, высокая и стройная, с длинными пепельными волосами, собранными в небрежный конский хвост, кивнула, пытаясь привести в порядок свою майку, безнадежно испачканную помадой. Ее лицо также пылало румянцем, но она выглядела чуть более собранной.       — Да, мы... Э-э... Включили музыку для атмосферы, — Смущенно пробормотала она, избегая прямого взгляда. — И, видимо, перестарались. Очень извиняемся. Мы выключим. — Низкая блондинка, вся излучая виноватую энергию, представилась, жестикулируя:       — Я Лиззи! А это моя... Подруга, Кэтрин. Мы только вчера заселились. Обещаем, такое больше не повторится! — Синклер, которая уже приготовилась к конфронтации, слегка опешила. Ее нос уловил в воздухе смесь парфюма, пота, возбуждения и той самой помады. Она обернулась к Уэнсдей и Йоко с недоуменным выражением лица. Даже Танака, готовая к драке, немного сбавила пыл, оценивающе оглядев соседок. Аддамс, стоявшая чуть позади, молча изучала девушек своим бездонным взглядом, не выражающим никаких эмоций. Кэтрин, высокая блондинка, случайно встретилась с ней глазами и тут же отвела взгляд, слегка ежась.       — Ладно... Протянула Энид, ее голос потерял хриплую угрозу и стал просто усталым. — Главное, что выключили. Мы тут рядом, через стенку. Энид. А это Йоко и Уэнсдей.       — Приятно познакомиться, — Быстро проговорила Лиззи. — Еще раз огромное извинение! Мы сейчас все приберем и ляжем спать. Спокойной ночи! — Девушки, еще раз виновато кивнув, поспешили закрыть дверь. В коридоре повисла гробовая тишина. Троица медленно поплелась обратно в свою квартиру. Дивина встретила их у двери с вопросом в глазах.       — Все хорошо? Они были агрессивны?       — Нет, — Задумчиво ответила Энид, снимая худи. — Они были... Влюблены. Или очень увлечены. В общем, извинились и выключили. — Йоко, войдя на кухню, тяжело опустилась на стул и фыркнула, наливая себе остатки вина.       — Ну, по крайней мере, не пришлось никого пугать до полусмерти взглядом Аддамс, — Она бросила взгляд на Уэнсдей. — Кстати, о соседках. Ты заметила, Аддамс, что та, низенькая блондинка... Лиззи, кажется? Вылитая молодая версия нашей Энид. Только стрижка покороче и без ярких прядок. Так что смотри у меня, не заглядывайся на нее. А то я тебя найду и устрою сцену ревности посерьезнее, чем они тут с музыкой устроили. — Она сказала это с своей обычной ехидной ухмылкой, явно ожидая такой же язвительной ответной реплики. Но Аддамс ответила не сразу. Она медленно повернулась к шатенке, ее лицо было абсолютно невозмутимым. Она сделала небольшую паузу, чтобы ее слова прозвучали с нужной весомостью.       — Танака, твоя шутка настолько тупа и беспомощна, что даже коготь Мортиции показался бы остроумным каламбуром на его фоне. Мне не требуется замена моей жены. Ее уникальное сочетание назойливого оптимизма и первобытной ярости не подлежит репликации. — Йоко только рассмеялась в ответ, но блондинка замерла. Ее большие голубые глаза, только что сиявшие от счастья, вдруг стали серьезными и уязвимыми. Она внимательно посмотрела на невесту, потом опустила взгляд. Она молча взяла ее за руку и потянула за собой из кухни в сторону коридора.       — Энид? — Спросила та, позволив увести себя.       — На минутку, — Тихо бросила Синклер через плечо Йоко и Дивине. — Мы скоро. — Она провела брюнетку по короткому коридору в небольшую, но стильную ванную комнату, отделанную черной матовой плиткой с серебряными инкрустациями. Закрыв дверь, она облокотилась о раковину и посмотрела на жену снизу вверх, поджав губы. Ее пальцы нервно теребили край ее собственной футболки.       — Ты правда так считаешь? — Тихо спросила она. Голос, обычно хриплый и уверенный, теперь звучал мелко и неуверенно. — Что шутка тупая? Или... Или она тебе не понравилась? Потому что... Эта девушка, Лиззи... Она и правда на меня похожа. Немного. Ты... Ты не находишь ее милой? — Уэнсдей наблюдала за ней несколько секунд, ее темные глаза изучали каждую черточку на встревоженном лице. И тогда уголки ее губ дрогнули, сложившись в ту самую редкую, почти невидимую для посторонних улыбку, которую та обожала больше всего на свете. Она сделала шаг вперед, входя в личное пространство, и положила прохладные ладони на ее горячие щеки.       — О, мой ревнивый маленький котенок, — Прошептала она, низким, бархатным голосом, предназначенным только для них двоих. — Ты сейчас смотришь на меня глазами испуганного щенка, которого только что пригрозили оставить в лесу. — Она наклонилась и мягко, почти беззвучно прикоснулась губами к ее щеке, к той самой ямочке, что появлялась, когда Энид слишком сильно улыбалась. Ее дыхание было прохладным, пахло мятой и дорогим вином. — Никакая девушка с соломенными волосами и размазанной помадой не может вызвать у меня и тени интереса, — Продолжила девушка, ее губы скользнули к уху. — Потому что у меня есть ты. Ты, с твоим запахом грозы и клубники, с твоим голосом, который сводит меня с ума, и с твоим умением превращать самый мрачный угол в этом доме в нечто невыносимо яркое и живое. Ты - моя идеальная катастрофа. Моя прекрасная, шумная, невыносимая половинка. И никакое сходство не может сравниться с оригиналом. — Синклер вздохнула, ее тело обмякло, а глаза наполнились слезами облегчения. Она прижалась лбом к плечу жены, обняв ее за талию.       — Прости, — Прошептала она в ее рубашку. — Это глупо. Я знаю, что это глупо. Просто... Иногда мой мозг делает глупости.       — Я знаю, — Тихо ответила Аддамс, гладя ее по спине. — И я люблю твой мозг вместе со всеми его глупостями. Но сейчас он должен успокоиться. Потому что наши гости ждут, а наше вино не будет пить себя вечно. — Она отстранилась, взяла блондинку за руку и повела обратно на кухню, где их ждали Йоко и Дивина, готовые поднять бокалы за новоселье и за новую, шумную, но такую желанную жизнь. Возвращение на кухню было встречено двумя парами внимательных глаз. Йоко, уже успевшая нашептать Дивине какую-то пикантную деталь, смотрела на них с преувеличенной невинностью. Уотсон же прикрывала рот рукой, но смеясь глазами. Энид, все еще слегка розовая от только что пережитых эмоций, потянулась к своему бокалу, но ее движение было перехвачено. Уэнсдей, чьи пальцы обычно были прохладными и сдержанными, теперь мягко обвили запястье и повели ее не к стулу, а к своему собственному креслу. Она села и без единого слова посадила девушку к себе на колени, на этот раз развернув ее лицом к себе, спиной к остальным.       — Эй, там же места полно! — Фыркнула Йоко, но ее взгляд был заинтересованным.       — Здесь оптимальная температура и поддержка, — Невозмутимо парировала черноволосая, ее руки скользнули вокруг талии и замерли там, пальцы слегка вцепились в бок худи. — И наилучший угол обзора. — Блондинка не сопротивлялась. Напротив, она вся как будто растаяла, вжимаясь спиной в грудь жены. Ее руки, обычно размахивающие при разговоре, теперь опустились на колени брюнетки, и она начала водить по ним кончиками пальцев, рисуя маленькие круги сквозь джинсовую ткань. Она стала заметно более тактильной, более нежной, как будто потребность в постоянном физическом контакте, в подтверждении того, что Уэнсдей здесь и она ее, была единственным, что могло окончательно успокоить взволнованную душу. Она откинула голову на плечо жены, светлые волосы смешались с темными прядями, и тихо, почти неслышно вздохнула. Та склонилась к ее уху, а губы едва коснулись раковины. Шепот был таким тихим и низким, что его услышала только Энид, но его вибрация прошла через все ее существо.       — Ti amo, — Промурлыкала она, и эти простые слова в ее устах звучали как самая сокровенная, самая опасная тайна. — Solo tu. Quindi calma la tua mente bella e violenta. Ne ho bisogno per gestire una nuova risorsa editoriale. — Она сделала небольшую паузу, давая словам проникнуть в самое нутро. — И перестань ревновать. Мой зад безумно соскучился по твоим рукам и абсолютно не интересуется другими. — Эффект был мгновенным и сокрушительным. Яркая алая краска залила не только щеки, но и шею с ушами. Она вся дернулась, как от электрического разряда, и издала тихий, задыхающийся звук, нечто среднее между вздохом и писком. Ее пальцы непроизвольно впились в колени под собой, а взгляд, полный смятения, стыда и внезапного всплеска неуемной нежности, устремился куда-то в сторону окна. Йоко, с ее чувствительностью, уловила малейшие изменения в дыхании, учащение пульса и тот специфический, смущенный запах, что повалил от подруги. Ее глаза сузились, а на губах расцвела медленная, торжествующая улыбка охотника, нашедшего идеальную мишень.       — Опааааа, — Протянула она, томно вращая бокалом с вином. — Что это там наш щенок так внезапно зарумянился? Аддамс, ты ей на ушко про финансовые отчеты за прошлый квартал прошептала? Или что-то более... Материальное? — Синклер попыталась что-то возразить, но из ее горла вырвался лишь еще один сдавленный, хриплый звук. Она беспомощно потянулась к своему бокалу, пытаясь скрыть лицо, но Уэнсдей была быстрее. Она взяла бокал со стола и поднесла его к губам Энид, позволив ей сделать глоток, все еще не выпуская из своих объятий.       — Танака, — Тон был абсолютно ровным, но в нем послышались стальные нотки. — Твоя проницательность столь же тонка, как дубина. Энид просто осознала всю степень моей привязанности к ее управленческим качествам.       — Управленческим качествам? — Шатенка фыркнула. — Да она сейчас выглядит так, будто готова не управлять, а закопаться в твоей рубашке лицом и сидеть там до следующего переезда! Признавайся, Аддамс, ты ей такое нашептала, от чего у приличной девушки уши бы свернулись в трубочку! — Голубоглазая, кажется, вообще перестала дышать. Она уткнулась лбом в шею, пытаясь стать как можно меньше, а ее пальцы теперь не просто лежали на коленях жены, а судорожно сжимали джинсы. Обладательница кофейных глаз повернула голову и посмотрела прямо на шатенку. В ее темных омутах вспыхнул тот самый, редкий огонек, который означал, что она входит в раж.       — Если ты хочешь знать, — Начала она с ледяной вежливостью, — Я просто поинтересовалась, не соскучилась ли ее... — Она сделала искусственную паузу, — ...Любимая серая футболка по моим рукам. — Йоко закатила глаза с таким драматизмом, будто играла в мыльной опере.       — Футболка! Ага, конечно! Я так и поверила! У нее от упоминания вещей щеки становятся цвета моего вина! Видишь, Див? Вот оно, настоящее чувство. К трикотажу. — Дивина тихо хихикала, поднося бокал к губам. Синклер, тем временем, будто решила, что лучшая защита - это нападение. Она вырвалась из объятий жены, развернулась на ее коленях и, все еще пунцовая до кончиков ушей, указала пальцем на Йоко.       — А у тебя вообще вся шея в помаде! — Выпалила она хрипло. — И не говори, что это от вина! И что-то там про "атмосферу", а? А? — Наступила короткая пауза. Теперь очередь краснеть перешла к шатенке. Она потянулась за салфеткой, но было поздно. Уэнсдей наблюдала за разворотом событий с видом ученого, проводящего успешный эксперимент.       — Забавно, — Заметила она. — Кажется, мы обнаружили универсальный инструмент для прекращения любых нежелательных допросов. Быстрое переведение стрелок на интимные подробности оппонента. Надо записать. — Энид, почувствовавшая себя немного увереннее, снова облокотилась на жену, но теперь ее улыбка была победной и немного хищной. Рука незаметно опустилась ниже и легонько, почти невесомо, похлопала брюнетку по тому самому месту, которое упоминалось в шепоте.       — Да, — Прошептала она уже себе под нос, смотря на смущенную Йоко. — Управленческие качества. Именно так. — Аддамс не дрогнула, но уголки ее губ дрогнули в едва уловимой улыбке. Она обняла блондинку чуть крепче, пальцы снова сомкнулись на талии, и вечер продолжился в новом, более спокойном и куда более интимном ключе. Вечерняя атмосфера становилась все более томной и расслабленной. Вино делало свое дело, размягчая острые углы и развязывая языки. Дивина, обычно такая сдержанная и элегантная, под воздействием алкоголя и близости Йоко становилась все более навязчивой и ласковой. Она уже почти обвилась вокруг жены, как плющ, ее губы то и дело касались шеи, оставляя легкие следы помады. Танака, хоть и делала вид, что это ее слегка раздражает, на самом деле таяла. Она с преувеличенным облегчением вырвалась из очередных объятий и, обращаясь ко всем, но глядя прямо на Энид, с хитрой ухмылкой произнесла:       — Ну просто не знаю, что на нее нашло сегодня! Неужели у вас, девочки, не бывает такого, что просто не можете сдержаться? Ну, хоть немного? Прямо вот чтобы наброситься на свою жену при всех? — Ее зрачки сузились, улавливая мгновенную реакцию Энид. Та покраснела, как маков цвет, и тут же попыталась уткнуться носом в воротник рубашки Уэнсдей. — Ооооооо! — Протянула Танака с триумфом, указывая на блондинку длинным ногтем. — Вот он, тот самый момент! Я поймала тебя на крючок, лучик! Признавайся! Это ведь про вас? Уэнс не дает тебе прохода?       — Нет! То есть, не совсем! — Тут же выпалила девушка, выныривая из-за воротника. — Это я... Ну, иногда... Бываю слишком импульсивной. Она-то как раз всегда... Ммм... Сдержанная. Пока я не сорву ей эту сдержанность.       — "Сорвешь сдержанность", — Передразнила Йоко, попивая вино. — Это слишком размыто. Я хочу конкретики. Так... Где это происходит? Ну, кроме очевидной спальни? Признавайся, были же моменты на людях? Ну, или почти на людях? — Энид, подстрекаемая вином, всеобщим вниманием и ободряющим молчанием Уэнсдей, которая лишь подняла бровь, но не остановила ее, уже не могла остановиться. Ее глаза загорелись азартом.       — Ну... Может, один раз... На собеседовании со стажерами, — Начала она, понизив голос до конспиративного шепота. — Она сидела в ноутбуке, рассматривая кандидатов и общалась с ними по видео, вся такая сосредоточенная. Я подошла позвать ее ужинать, а она даже не подняла глаз. Просто шепнула: "Не смей". А я увидела, как она кончиком языка смачивает губы... И все. Я сдалась. Залезла под стол, между ее ног... Она попыталась оттолкнуть меня, но... — Энид хихикнула. — Через "пять минут" она уже сама вцепилась мне в волосы так, что я думала, она их вырвет. А ее "пять минут" растянулись на хороший час. Мы не спалились.       — Боже мой, под столом! — Аж подпрыгнула на месте Йоко. — Это гениально! Ну, Аддамс? Что скажешь? Правда ли, что ваше изучение пыток было так... Интенсивно? — Брюнетка, не меняя выражения лица, холодно заметила:       — Я обнаружила, что некоторые практики могут быть переосмыслены с поразительной эффективностью. Молчи и продолжай, Энид. — Йоко закатила глаза от наслаждения.       — Я обожаю эту семью. Ну, что дальше? А что насчет более... Интимных мест? Ну, например, в ванне? Такая тесная, скользкая обстановка... — Энид вспыхнула еще сильнее.       — О, да! Это одна из моих любимых историй! Я набрала ей ванну с пеной, черной, конечно, зажгла свечи... Она лежала такая, вся в этих облаках, с закрытыми глазами, такая расслабленная и беззащитная. Я не удержалась и... Ну... Присоединилась. Вода выплеснулась через край, конечно. Пол был залит. Но оно того стоило. Она потом сказала, что это было "неэффективное использование водных ресурсов, но приемлемый компромисс".       — Ха! "Приемлемый компромисс"! — Фыркнула шатенка. — Это же высшая похвала от Аддамс! Я так понимаю, дело не ограничилось просто совместным купанием?       — Ну... — Голубоглазая бросила взгляд на жену, но та хранила ледяное спокойствие, давая молчаливое разрешение продолжать. — Она позволила мне помылить ее спину. Очень тщательно. А потом... Потом она перевернулась на меня, вся мокрая и скользкая, прижала меня к краю ванны и сказала своим таким низким, опасным голосом: "Кажется, пришло время отмыть и тебя, Аддамс". И... Ммм... Ее руки были повсюду. Это было не мытье, а какой-то медленный, сладкий допрос с применением воды и пены.       — Идеально. Просто идеально, — Танака облизнулась. — Но это все ты к ней. А она? Она когда-нибудь сама не может сдержаться? Вот прямо вот так, чтобы наброситься на тебя без предупреждения? — Энид аж подпрыгнула на месте, ее уши навострились.       — О, да! Конечно! Она же мастер неожиданных атак! Особенно когда я ее отвлекаю от работы. Однажды я принесла ей кофе в кабинет, а она как раз что-то писала своим пером. Я начала ей что-то рассказывать про новый альбом, болтала, болтала... Она слушала, не отрываясь от бумаги, потом вдруг положила перо, подняла на меня этот свой пронзающий взгляд и просто сказала: "Замолчи. Сейчас же". Я, конечно, обомлела. А она встала, обошла стол, прижала меня к стене с этой самой ядовитой орхидеей... Одной рукой она держала мои запястья над головой, а другой... — Девушка замолчала, сглотнув.       — Да дальше-то что?! — Почти взвыла Йоко.       — А другой она приподняла мою юбку, — Выдохнула блондинка, вся пунцовая. — И ее пальцы... Ее холодные пальцы... О Боже... Она сказала, что я отвлекаю ее от важного дела, и теперь мне придется компенсировать это время своей полной и безоговорочной тишиной. И она добилась этого. О, да... Она добилась.       — И вы так и остались стоять у стены в кабинете? — Ахнула Дивина, на мгновение оторвавшись от шеи жены.       — Угу, — Кивнула Синклер, пряча лицо в ладонях. — А потом на столе... И на кресле... Она сказала, что раз уж я так хотела ее внимания, то теперь получу его в полном объеме. И получила. — Йоко тяжело дышала, как будто это она только что пробежала марафон.       — Самый главный вопрос. Самый-самый. Она когда-нибудь... Ну, знаешь... Совсем без предупреждения? Где-нибудь... На открытом воздухе? — Энид вздохнула с таким блаженством, что казалось, она вот-вот растает.       — Однажды... Это было после какой-то скучной светской вечеринки издательства. Мы вышли на балкон подышать. Она стояла, опершись на перила, и смотрела на луну, вся такая задумчивая и отстраненная. Я подошла сзади, обняла ее, прижалась к ее спине... И вдруг она резко развернулась. В ее глазах было что-то дикое, голодное. Без единого слова она развернула меня, наклонила над холодным кованым парапетом и приспустила мои колготки. Это было так неожиданно и так... Властно. Я даже пискнуть не успела. А вид с того балкона был просто умопомрачительный... В прямом смысле слова. Решительный и четкий подзатыльник от Уэнсдей прозвучал как выстрел. Энид взвизгнула и моментально прикусила язык, потирая затылок.       — Кажется, на этом экскурсию в наши супружеские утехи следует завершить, — Ровным, как лезвие бритвы, голосом произнесла Аддамс, не сводя с жены своего непроницаемого взгляда. — Прежде чем моя невеста не выложит на всеобщее обозрение график нашего интимного времяпрепровождения с точностью до минуты и не продемонстрирует анатомические чертежи. — Энид, наконец осознав, что перешла все границы, прижала уши и виновато уткнулась лицом в плечо жены, бормоча:       — Прости, я замолкаю, я вся твоя, делай со мной что хочешь. — Йоко, понимая, что самое сочное шоу окончательно закончилось, с преувеличенной грустью вздохнула и обернулась к Дивине, которая все это время не прекращала свои ласки.       — Ну что ж, раз самый откровенный источник иссяк, придется нам с тобой самостоятельно искать приключения. Кажется, мне пора наглядно продемонстрировать этой навязчивой особи, где ее место. Если вы нас извините. — И без лишних слов она подняла шатенку на ноги и потащила ее в сторону спальни, оставив Уэнсдей и притихшую, раскаявшуюся Энид одних в свете огня и тишине опустевшей гостиной. Аддамс медленно повернулась к своей жене, и в глазах вспыхнул тот самый опасный огонек, который та только что так красочно описывала.       — Ну что же, маленькая Аддамс, — Тихо произнесла она. — Похоже, пришло время обсудить твою невероятную словоохотность. И обсудим мы это молча. — Йоко, почти не скрывая торжествующей ухмылки, буквально поволокла Дивину вглубь квартиры. Их шаги эхом отдавались в пустом коридоре, пока они не скрылись за тяжелой дубовой дверью в их собственные покои. Звук щелчка прозвучал как финальный аккорд вечера. В гостиной воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине. Энид, все еще потирая затылок, робко подняла глаза на Уэнсдей. Та стояла неподвижно, как изваяние, ее лицо освещалось играющими тенями огня, делая его выражение совершенно нечитаемым.       — Прости, — Снова прошептала она. — Я... Я просто... Они сами вытягивали... — Брюнетка медленно, почти церемониально повернулась к ней. Ее черные глаза, казалось, вбирали в себя весь свет в комнате, чтобы выплеснуть его обратно ледяным сиянием. Она измерила блондинку с ног до головы этим пронзительным взглядом, от которого по коже побежали мурашки. Затем ее рука снова резко метнулась вперед. Но на этот раз это был не подзатыльник, а скорее резкий, но по-своему любящий щелчок по кончику носа. Жест был внезапным, точным и таким характерно аддамсовским.       — Ай! — Вскрикнула та, больше от неожиданности, чем от боли. Она сморщила нос, а потом ее лицо озарила виноватая, но уже наглая ухмылка. Она поняла, что прощена. Или, по крайней мере, что наказание примет куда более приятные формы. — Ну, и что такого? Я же только правду сказала. Ты моя жена, я твоя. Тут нет ничего предосудительного, чтобы желать тебя всегда и везде. — Соблазняюще, почти вызывающе, она приподнялась на цыпочки и поймала губы в поцелуе. Это был не нежный исследовательский поцелуй, а горячий, влажный, полный покаяния и обещания. Энид вложила в него всю свою страсть, весь свой восторг от только что рассказанных историй. И Уэнсдей ответила. Немедленно. Ее сдержанность, ее ледяная броня растаяла в одно мгновение под напором жарких губ. Ее рот открылся в ответном поцелуе, стремительном и требовательном. Она не просто позволяла себя целовать - она захватывала контроль, ее язык встретился с языком напротив в стремительном, почти яростном танце. Легкий стон вырвался из ее горла, звук такой тихий, что его могла уловить только блондинка, но для нее он был громче любого крика. Ее веки дрогнули и закрылись, а длинные ресницы отбросили тени на смертельно бледные щеки, на которых выступил едва заметный румянец. Она была невероятно, болезненно чувствительна к ее прикосновениям, и каждый поцелуй Энид прожигал насквозь, заставляя кровь - ту самую, холодную и медленную - бежать быстрее. Задыхаясь, потеряв голову от этой мгновенной реакции жены, Синклер отшатнулась на секунду, чтобы перевести дух, а затем с новым напором прижала ее к ближайшей стене. Рамка с засушенной бабочкой затрещала по стеклу. Энид впилась руками в бледные щеки, ее пальцы утонули в иссиня-черных шелковистых прядях, притягивая лицо еще ближе, и снова погрузилась в губы, целуя глубже, отчаяннее, жаждущее. Пальцы, дрожа от нетерпения, сползли вниз, к строгому воротнику рубашки. Она с трудом справилась с первой пуговицей, затем со второй... Обнажилась бледная, почти фарфоровая кожа на шее и ключицах, участок такой хрупкий и прекрасный, что Энид захотелось прикоснуться к нему губами. И в этот самый момент в гостиную резко ворвались.       — Эй, вы не видели мой... — На пороге своей комнаты возникла Йоко. Она замерла, уставившись на сцену перед ней: Энид, прижавшая Уэнсдей к стене, ее распущенные волосы, запыхавшееся лицо, полурасстегнутая рубашка на Аддамс, обнажающая безупречную кожу, и самое шокирующее - лицо брюнетки. Ее обычно бледные щеки пылали алым, губы были влажными и припухшими от поцелуев, а в глазах стоял не привычный лед, а мгла чистейшей, неконтролируемой ярости. Взгляд, которым она проводила Йоко, мог бы испепелить ее на месте. — О, черт! — Выдохнула Танака, глаза стали круглыми. Она резко отпрянула, подняв руки в защитном жесте. — Мне... Мне так жаль! Я... Я за своим телефоном! Думала, забыла тут! Спокойной ночи! Самой спокойной! Извините! Простите! — Дверь захлопнулась с таким грохотом, что казалось, с потолка посыплется штукатурка. В наступившей оглушительной тишине Энид, все еще тяжело дыша, медленно опустила руки. Она посмотрела на дверь, потом на разгневанную жену, и по ее лицу поползла сдержанная, а затем все более наглая улыбка. Она тихо, сдавленно фыркнула, а затем ее хихиканье переросло в настоящий смех.       — Ох, уж эта Йоко! Вечно она не вовремя! — Девушка попыталась снова прикоснуться к Уэнсдей, но та была неподвижна, как статуя, и ее взгляд обещал неминуемую и страшную расправу. — Ну, не злись, дорогая. Она же не специально. Просто зашла пожелать спокойной ночи. — Уэнсдей медленно, очень медленно перевела свой взгляд с двери на Энид. Ее грудь едва заметно вздымалась. Она не сказала ни слова, лишь провела пальцами по воротнику рубашки, застегивая пуговицы с мертвой, хирургической точностью. Каждое движение было обдуманным и зловещим.       — Иди в спальню, — Наконец произнесла она тихим, низким голосом, в котором не было ни капли тепла. — Сейчас. — Энид поняла, что ее прощение официально закончилось. И что ночь только начинается. С предвкушающей дрожью она кивнула и, повинуясь, пошла вперед, на цыпочках, точно зная, что последовавшее за этим молчаливое шествие будет куда красноречивее любых слов. Абсолютная темнота поглотила их, нарушаемая лишь слабым светом из гостиной, падающим косыми полосами на темный паркет. Звук их шагов - легких, почти неслышных у Энид и отмеряющих холодный, безжалостный ритм у Уэнсдей - был единственным, что нарушало гулкую тишину. Воздух был густым от невысказанных угроз и электрического напряжения, исходившего от фигуры Аддамс, шедшей следом. Блондинка чувствовала этот взгляд у себя между лопаток - тяжелый, прилипчивый, обещающий расплату. Улыбка все еще играла на ее губах, но теперь в ней была и доля нервного ожидания. Она обожала эту игру - когда ее обычно невозмутимая жена теряла контроль, и гнев в ней становился осязаемым, почти материальным, превращаясь в ту самую темную, животную страсть, которая принадлежала только ей одной. Дойдя до двери их спальни, она обернулась. Уэнсдей остановилась в двух шагах, ее силуэт вырисовывался в полумраке, острый и неумолимый, как клинок.       — Не злись на Йоко, милая, — Прошептала девушка, делая шаг навстречу. Ее голос, еще хриплый, звучал мягко, игриво, полный ласковой интонации, которую она использовала, чтобы укрощать диких зверей и разгневанных жен. — Она дура, но не со зла. Просто зашла... — Она протянула руку, пытаясь коснуться щеки Уэнсдей, но не успела. Цок. Резкий, сухой, металлический звук сорвался с губ брюнетки, разрезав тишину точнее любого лезвия. Это был не просто звук раздражения. Это был ультиматум. Приказ. Жест, которым она отстраняла целые миры. Рука Энид замерла в воздухе, а сама брюнетка, не сказав больше ни слова, плавным, беззвучным движением обошла ее, холодным плечом слегка задев плечо блондинки и вошла в спальню первой. Энид лишь шире расплылась в улыбке. Игра продолжалась. Она последовала за ней, закрыв дверь с тихим щелчком. В спальне царил полумрак, лишь свет уличных фонарей пробивался сквозь щели в шторах, рисуя на полу и стенах причудливые узоры. Уэнсдей стояла у кровати, спиной к ней, снимая с запястья тяжелый серебряный браслет и кладя его на прикроватную тумбочку с тихим, зловещим звоном. Каждое ее движение было выверенным, медленным, полным скрытой силы. Не дожидаясь приглашения, Энид двинулась к ней. Ее намерения были ясны, дерзки и абсолютно предсказуемы. Она не стала церемониться. В два шага она оказалась позади нее, обвила руками талию и, используя импульс и преимущество в весе, мягко, но неумолимо опрокинула ее на широкую кровать. Матрас глухо ахнул, приняв их обеих. Синклер оказалась сверху, упираясь коленями по бокам от бедер брюнетки, ее белые волны растрепанным водопадом рассыпались по черной шелковой простыне. Уэнсдей, застигнутая врасплох этим внезапным натиском, лишь на мгновение расширила глаза. Но вместо того чтобы бороться, она лишь глубже ушла в подушку, и из ее груди снова вырвалось это короткое, раздраженное: Цок. Звук прозвучал уже иначе - не как отпор, а как терпеливое, снисходительное предупреждение непослушному ребенку. Энид проигнорировала его с блаженным видом. Она наклонилась, взяла ее бледное, как лунный свет, лицо в свои теплые ладони и принялась осыпать его бесчисленными, быстрыми, влажными поцелуями.       — Ах ты моя, ах ты моя... Вся такая серьезная, вся такая важная, — Шептала она между поцелуями, ее губы приземлялись на высокие скулы, на кончик носа, на веки. — Уэнсдей Аддамс. Ледяная леди. Железная дева. Для всего мира - неприступная крепость. Для всех этих дураков на совещаниях - воплощение холодного расчета и безжалостной логики. — Аддамс показушно, с театральным вздохом, отвернула лицо, пытаясь укрыться в тени подушки. Но блондинка была неумолима. Она поймала ее за подбородок, мягко, но уверенно вернула обратно и снова впилась губами в ее кожу. А затем - нашла пухлые губы. Но не для нежного поцелуя. Она захватила нижнюю губу между своих, слегка потянула, заставив ту ахнуть от неожиданности, и погрузилась в глубокий, влажный, исследующий поцелуй, в котором не было ни капли просьбы - только утверждение, обладание. Оторвавшись, чтобы перевести дух, она продолжала, ее голос стал низким, хриплым от эмоций, глаза в полумраке горели синим пламенем обожания и торжества: — Такая холодная со всеми... Такая недоступная. Словно высечена из самого темного мрамора, и никто даже не смеет мечтать прикоснуться. Никто не знает, какая ты на самом деле... — Она снова вздохнула, и этот вздох был полон такого благоговения, что у Аддамс на мгновение дрогнули ресницы. И снова губы голубоглазой нашли ее, на этот раз нежно, почти с трепетом, но с той же всепоглощающей жаждой. — Только я. Только мне одной позволено видеть это. Чувствовать это. Твою кожу, такую горячую под моими губами, когда для остального мира она ледяная. Твое дыхание, которое сбивается, хотя ты всегда дышишь ровно и размеренно. Эту нежность... О, Боже, Уилла, эту нежность, которую ты прячешь так глубоко, что, кажется, даже сама себе в ней не признаешься... Она только для меня. Вся. Каждая ее крупица. — Уэнсдей, чье лицо все это время оставалось маской, хотя губы были покрасневшими и припухшими от поцелуев, наконец отреагировала. Она хмыкнула - коротко, глухо, и этот звук, полный привычного сарказма, прозвучал как признание. Да, это правда. И это бесит. И сводит с ума. И принадлежит только ей. — И знаешь что? — Прошептала та, прижимаясь лбом ко лбу напротив, их дыхание смешалось в одно горячее облако. — От одного этого осознания... У меня прямо сейчас трясутся ноги. Буквально. Чувствуешь? — Она слегка приподняла бедро, давая той почувствовать мелкую, предательскую дрожь в своих мышцах. — Потому что я - единственная во всей вселенной, кто может заставить Уэнсдей Аддамс... Вот так. Распуститься. Растаять. Стать нежной. Это головокружительно. Это самая мощная наркота в мире. — Аддамс медленно подняла на нее свои темные, бездонные глаза. В них, в глубине, плескалось что-то сложное - раздражение, смущение, усталость и та самая, тщательно скрываемая нежность. Ее губы дрогнули.       — Твои ноги трясутся не от осознания, а от элементарной мышечной усталости после сегодняшнего дня, переполненного бессмысленной суетой и избытком углеводов, — Произнесла она своим ровным, бесстрастным тоном. Но в углу ее рта заплясал тот самый, едва уловимый чертик. — И единственное, что ты заставляешь меня делать, Аддамс, - это сожалеть о своем выборе в пользу брака, который еще не состоялся. — Синклер расхохоталась - тихим, счастливым, победным смехом, который заставил ее грудь вибрировать.       — Врешь, — Прости сказала она. — Врешь и не краснеешь. Я обожаю, когда ты врешь вот так, с таким серьезным лицом. — Она снова поцеловала ее, уже смеясь прямо в губы. И в этот самый момент, сквозь стену, из комнаты, где расположились Йоко и Дивина, донесся звук. Негромкий, приглушенный, но абсолютно узнаваемый. Стон. Низкий, протяжный, полный того самого сладкого напряжения, которое они обе знали до мелочей. За ним последовал шепот, потом еще один стон, уже более ясный. Энид замерла над Уэнсдей, ее смех стих. Она прислушалась, и на ее лице расцвела озорная, подкалывающая ухмылка. Она наклонилась к самому уху жены, ее губы почти касались раковины, и прошептала так тихо, что это было похоже на шелест шелка:       — Слышишь? Жаль, что это не мы, Уилла... Могла бы постоять за честь семьи. Показать этим любительницам, как это делают профессионалы. — Черноглазая, которая и сама не могла не слышать доносящиеся звуки, закатила глаза с таким выражением глубочайшего, неподдельного отвращения и пресыщения, что это было почти комично. Она повернула голову на подушке, ее профиль в полумраке был резким и прекрасным.       — Они животные, — Произнесла она с ледяным презрением, растягивая слова, будто они были отравлены. — Лишенные элементарного чувства такта и уважения к приватному пространству хозяев. И их примитивные брачные ритуалы не должны нас касаться. Вообще. Никоим образом. — Но даже произнося это, ее рука, лежавшая до этого неподвижно на простыне, медленно поднялась и легла на бедро Энид, пальцы слегка впились в мягкую плоть сквозь тонкую ткань. Это было непроизвольное движение, противоречащее ее словам, выдающее то, что звуки за стеной все же задели какую-то струну, разожгли тлеющие угли их собственной, только что прерванной страсти. Блондинка почувствовала это прикосновение, увидела малейшее напряжение в челюсти, ее улыбка стала еще шире, еще более хищной. Она поняла. Йоко со своим телефоном, эти стоны за стеной - все это лишь добавило масла в огонь. Огонь, который горел между ними, в этой темноте, на этой кровати, в их первой, Парижской квартире. Девушка не стала ничего говорить. Она просто снова наклонилась и поймала губы Уэнсдей в поцелуй, на этот раз медленный, глубокий, полный немого обещания. Обещания, что их ночь, их приватное пространство и их собственные, куда более изощренные и яростные "ритуалы" - только начинаются. И что никакие звуки из-за стены не помешают им доказать это друг другу снова и снова, пока серое парижское утро не заглянет в их окна. Энид, почувствовав под пальцами легкое, почти невольное сжатие мышц - не могла удержаться. Она поерзала сверху, слегка сместив вес, чтобы почувствовать, как ее собственное тепло, отделенное лишь тонкими слоями ткани, передается прохладному телу под ней. Она наблюдала, как темные глаза, обычно столь нечитаемые, на миг задержались на ее губах, как зрачки расширились, поглощая карий ободок, - крошечные, но для Энид оглушительные признания. И тогда она нанесла удар. Наклонившись так близко, что их носы почти соприкоснулись, она прошептала, и в ее голосе звенела сладкая, ядовитая победа:       — Ох, Уилла... Неужели? Неужели эти жалкие стоны наших гостей за стеной так растревожили ледяные воды мисс Аддамс? Тебя завела мысль, что кто-то еще, пусть даже за стеной, способен на такую первобытную откровенность? Или, может, ты просто представила, что это мы? Что это я заставляю тебя стонать так громко, что это эхом разносится по всему дому? — Брюнетка замерла. На лице не дрогнул ни один мускул. Лишь веки медленно опустились, а затем так же медленно поднялись, открыв взгляд, полный такого леденящего, бездонного презрения, что в иной ситуации он мог бы испепелить. Она фыркнула. Коротко, сухо. Звук был похож на треск ломающейся ветки в мертвом лесу. Но при этом ее рука, лежавшая на бедре Энид, не отдернулась. Наоборот. Она начала двигаться. Ее пальцы, длинные, прохладные, с идеально очерченными ногтевыми лунками, начали медленное, почти гипнотическое путешествие. Они не цеплялись, не хватали. Они гладили. Снизу вверх, по боковой поверхности бедра, ощущая под тонкой тканью каждую выпуклость мышцы, каждый изгиб. Движение было нежным, но обладающим странной, неумолимой силой. Касаясь хрупкого - сильного, но такого уязвимого в своей преданности тела блондинки, Уэнсдей будто изучала его заново. Ее взгляд скользнул вниз, по линии своего собственного движения, и в нем читалась не похоть, а некое глубокомысленное, почти научное созерцание.       — Твое воображение, Энид, — Наконец произнесла она низким, бархатным, голосом, лишенным какой-либо взволнованности, — Как всегда, демонстрирует поразительную склонность к дешевой мелодраме и проецированию собственных, весьма незамысловатых, импульсов на окружающих. — Ее пальцы достигли талии, обошли ее, скользнули по ребрам, едва касаясь кожи под краем худи. — Меня не "заводят" стоны друзей. Они - всего лишь акустический мусор, фоновый шум низшего порядка, свидетельство чьего-то недостаточного самоконтроля и дурного вкуса в звукоизоляции. Хотя я считала, что звукоизоляция в этом помещении - отличная. — Энид, несмотря на слова, почувствовала, как под этим холодным, аналитическим прикосновением по ее коже побежали мурашки. Воздух, который только что казался наполненным ее собственным торжеством, вдруг сгустился, стал тяжелее. Власть незаметно, но неотвратимо перетекала назад, к той, чьи пальцы сейчас рисовали невидимые узоры на ее боку.       — О, конечно, — Выдохнула девушка, но ее голос уже потерял часть своей наглой уверенности. Она инстинктивно прогнулась навстречу прикосновению, как цветок к солнцу. — Просто акустический мусор. А то, что твои пальцы сейчас рассказывают совсем другую историю... Это что, научное исследование? — Брюнетка позволила себе едва заметный наклон головы. Ее пальцы остановились на нижнем ребре, большой палец провел по его дуге.       — Исследование реактивности, — Поправила она. — Конкретного образца - тебя, на внешние раздражители и внутренние фантазии. На данный момент образец демонстрирует повышенную тактильную чувствительность и учащенное дыхание. Причины требуют дальнейшего изучения. Возможно, виной тому избыток сахара в потребленном сегодня вине. Или... — Она не договорила. Вместо этого ее рука снова пришла в движение, на этот раз скользнув вниз, по животу, к тому месту, где ткань собиралась в мягкую складку. Она не полезла под нее. Она просто положила ладонь плоско, чуть ниже пупка, и почувствовала, как под ней напряглись, а затем слабо дрогнули мышцы. — ...Или какой-то иной, более примитивный фактор. — Закончила она, и в уголке ее рта дрогнула та самая, редчайшая тень чего-то, что можно было принять за улыбку, если бы не ее абсолютная, леденящая безэмоциональность. Синклер замерла. Весь ее задор, вся игривость куда-то испарились, смытые этим холодным, методичным прикосновением и еще более холодным взглядом. Она была поймана. Поймана не в ловушку страсти, а в ловушку собственного тела, которое так явно, так постыдно реагировало на каждое движение этих пальцев, даже когда ум, казалось, находился где-то в другом, далеком и безразличном измерении.       — Уилла... — Прошептала она, а голосе впервые за вечер прозвучала не ехидная, а настоящая, смущенная уязвимость. Аддамс подняла на нее взгляд. Ее черные омуты казались бездонными колодцами, в которых тонули все звуки мира - и стоны за стеной, и биение собственного сердца жены.       — Тише, образец, — Мягко, почти нежно скомандовала она. — Не нарушай ход эксперимента. Просто лежи. И чувствуй. — И умелые пальцы снова начали движение - медленное, целеустремленное, неумолимое, стирая границу между наказанием и наградой, между холодным анализом и тем самым, сокровенным жаром, который только она одна умела находить и разжигать в самой глубине Энид Синклер. А за стеной, будто в насмешку, снова донесся приглушенный смех, за которым последовал еще один, уже более долгий и томный стон. Но сейчас это уже не имело никакого значения. Единственной реальностью в этой комнате были прохладные пальцы на горячей коже и тишина, которая была громче любых криков.

***

Утро прокралось в спальню неярким, размытым светом, характерным для конца февраля в Париже. За окном небо было затянуто плотным одеялом свинцово-серых облаков, из которых время от времени сыпалась не снежная, а какая-то мокрая, холодная крупа, с тихим шелестом ударяясь о стекло. Воздух в комнате был прохладным, пахнущим древесиной, воском и их общим, уютным беспорядком. Энид выплыла из глубин сна не сразу. Сначала в ее сознание вплелись обрывки голосов - не из сновидений, а из реальности. Приглушенный, но оживленный разговор в гостиной. Низкий, бархатный контральто Йоко, изредка перебиваемый ровными, отточенными фразами Уэнсдей. Смех - звонкий у Танаки и короткий, почти беззвучный выдох у Аддамс. Она медленно открыла глаза, щурясь от слабого света. Тело было тяжелым, приятно разбитым после вчерашней ночи, каждую мышцу напоминало о себе сладкой ломотой. Она потянулась, как большая кошка, ее бледные, усыпанные веснушками руки вытянулись над головой, а пальцы ног уткнулись в прохладную простыню. Она вздрогнула от прохлады и с тихим стоном, перекатилась на бок, к тому месту, где должно было быть теплое, стройное тело жены. Пространство было пустым, а простыня уже остыла. Надув губы в преувеличенную гримасу обиды, Энид сползла с кровати. Накинула на голые плечи первый подвернувшийся под руку предмет - огромный, в несколько раз больше ее, черный свитер Уэнсдей. Тонкая шерсть щекотала кожу, а запах - чернила, миндаль, что-то острое и металлическое - окутал ее, как невидимое объятие. Она босиком, на цыпочках, выскользнула из спальни. В гостиной было светлее. Йоко, уже одетая в яркий халат, разрисованный драконами, сидела, свернувшись калачиком в углу дивана. Уэнсдей, напротив, сидела в своем кресле у окна, в идеально сидящих черных брюках и простой белой рубашке, застегнутой на все пуговицы. В руках у нее был планшет, но взгляд был направлен на Йоко, слушая эмоциональный рассказ. На низком столике между ними дымились две чашки - одна с черным кофе, другая, видимо, с чаем для Йоко. Картина была настолько мирной и домашней, что у Энид на секунду сжалось сердце от нежности. И тут же, следом, проснулась ее внутренняя, вечно игривая бестия. Она не стала здороваться. Вместо этого, притворно насупив брови и изобразив самую драматическую обиду, какую только могла, она направилась прямо к креслу Уэнсдей. Ее босые ноги бесшумно ступали по прохладному паркету.       — Ой, — Громко, на всю комнату, вздохнула она, останавливаясь прямо перед женой и загораживая ей вид на Йоко. — Вот так всегда. Я просыпаюсь одна, вся замерзшая и несчастная, а моя жена уже вовсю уделяет утреннее внимание другой девушке. — Йоко фыркнула, а Уэнсдей медленно подняла на нее взгляд. В кофейных глазах не было ни удивления, ни раздражения - лишь привычное, терпеливое ожидание очередного спектакля.       — Энид, — Произнесла она ровно. — Доброе утро. Танака спрашивала про ближайшие булочные с доставкой.       — Булочные! — С пафосом воскликнула та, скрестив руки на груди под тяжелым свитером. — Булочные важнее, чем твоя почти законная, брошенная в постели жена? Мне тоже нужно внимание! Утреннее! Срочное! И желательно - исключительно от тебя. — Она закончила свою тираду, не в силах больше сдерживаться, коротким, счастливым хихиканьем, которое полностью выдавало ее игру. Йоко откинулась на спинку дивана, сияя от восторга.       — Божечки, посмотрите на нее! Ревнивый зверек! Прямо как та маленькая пушистая собачка, что трясется, когда хозяин гладит другую! Аддамс, ты свою кошечку совсем избаловала! — Блондинка не стала удостаивать ее ответом. Вместо этого она, не дожидаясь приглашения, просто забралась к Аддамс на колени. Она устроилась боком, поджав ноги, и всем телом прижалась к ней, зарывшись лицом в шею, в то место, где под безупречно белым воротником рубашки бился ровный, знакомый пульс. Она была теплой, мягкой и пахла сном и ее свитером. Черноволосая на мгновение застыла, ее тело, обычно такое собранное и неприступное, приняло на себя этот внезапный, солнечный груз. Ее руки инстинктивно обхватили девушку за талию, чтобы та не соскользнула. Она взглянула поверх светлой головы на Йоко, и в ее глазах мелькнуло что-то вроде извинения - не за поведение, а скорее за необходимость прервать беседу.       — Извини, Танака, — Произнесла она своим низким, бесстрастным голосом. — Кажется, у меня появилась неотложная... Утренняя задача. Мы продолжим позже. — И прежде чем Йоко успела что-то ответить, Уэнсдей совершила нечто, от чего у той отвисла челюсть. Она легко, почти без усилий, поднялась вместе с женой на руках. Не как с хрупкой ношей, а с той же уверенностью, с какой подняла бы тяжелую, но бесконечно ценную книгу. Блондинка, хихикая уже прямо ей в шею, обвилась вокруг нее руками и ногами, как обезьянка. Аддамс, не проронив больше ни слова, развернулась и понесла свою ношу обратно в спальню. Ее походка была ровной, бесшумной, несмотря на дополнительный вес. А все потому, что Синклер не молчала. Ее губы прильнули к самому уху жены, и она шептала, шептала без остановки, горячим, влажным потоком слов, предназначенных только для одной пары ушей в мире:       — Я так по тебе соскучилась, кода проснулась одна... Мне было так холодно, я вся замерзла... Ты должна меня согреть, Уилла, обязательно... Сначала губами... Потом руками... А потом... Ммм... Мы вспомним, что там вчера не успели из-за этих крикушек за стеной... Ты же помнишь? Я помню... Ты была такая... Такая прекрасная, когда злилась... А потом, когда перестала злиться... Ох... Я тебя обожаю... Обожаю, обожаю, обожаю... Мой ледяной айсберг... Мой монстр... Мой дом... — Девушка слушала этот бесконечный, счастливый шепот, не прерывая его. Она лишь крепче прижимала к себе это трепещущее, теплое существо, и в уголках ее собственных, обычно поджатых губ, дрогнула та самая, редкая и настоящая улыбка. Дверь в спальню закрылась за ними, отрезая мир с его булочными, подругами и парижским февралем. Остались только они, утро и обещание, нашептанное прямо в душу. Их поглотило знакомое, светлое, уютное пространство. Воздух здесь все еще хранил следы ночи - сладковатый запах их тел, духов, смешанный с легкой пылью старого дерева и воском от свечи, догоревшей на тумбочке. Уэнсдей не сразу опустила девушку. Она пронесла ее через комнату к самому окну, остановившись в полосе рассеянного, молочного света. Казалось, она хотела рассмотреть свою ношу при этом новом, безжалостно-утреннем освещении. Энид, все еще обвившая ее как лиана, не прекращала свой шепот, но теперь он стал еще более интимным, слова таяли, превращаясь в обрывки фраз и вздохи прямо в кожу на ее шее. — ...И твои руки... Они помнят... Каждую клеточку... — Аддамс наконец медленно, с почти церемониальной осторожностью, поднесла ее к кровати и опустила ее на край. Матрас мягко прогнулся. Но она не отпустила сразу. Она стояла перед ней, между раздвинутых коленей, все еще держа за талию, и смотрела сверху вниз. Ее лицо в молочном свете из окна казалось вырезанным из бледного мрамора - резкие скулы, темные брови, губы, сложенные в тонкую, задумчивую линию. Только глаза, черные и бездонные, выдавали легчайшее движение мысли, смятения, может быть, даже той самой нежности, о которой так много шептала Энид.       — Ты... — Начала брюнетка, ее голос, обычно такой четкий, прозвучал тише, слегка приглушенно. — Ты говоришь так много. Целый водопад ненужных слов. Как будто боишься тишины. — Голубоглазая, не отпуская ее рук со своей талии, и откинула голову назад, чтобы встретиться с обсидиановым взглядом. Ее голубые океаны сияли, как два осколка весеннего неба, пойманные в эту февральскую комнату.       — Я не боюсь тишины с тобой, — Искренне ответила она, шепот стал чуть громче. — Я боюсь, что ты забудешь звук моего голоса, если я замолчу хоть на секунду. Что ты утонешь в своих чертежах, цифрах, в этой своей тихой, совершенной вселенной... И не услышишь, как я зову тебя оттуда. — Уэнсдей молча смотрела на нее. Затем сильные руки на талии ослабили хватку, но не убрались. Одна ладонь медленно поползла вверх, по ребрам, чувствуя под тонкой шерстью свитера биение учащенного сердца. Другая опустилась на бедро, большой палец начал совершать медленные, гипнотические круги.       — Это маловероятно, — Наконец произнесла она, в голосе прозвучала знакомая, сухая логика. — Твой голос обладает уникальными акустическими свойствами. Он проникает сквозь любые барьеры. Как... Назойливая, но запоминающаяся мелодия, от которой невозможно избавиться. — Энид расцвела от этих слов, как от высшей похвалы. Она потянулась к ней, обвила руками шею и притянула к себе, пока их лбы не соприкоснулись.       — Значит, я - твой личный звуковой вирус, — Прошептала она, смеясь. — И ты обречена слушать меня вечно. Бедняжка. — Девушка фыркнула, но не отстранилась. Ее дыхание смешалось с дыханием напротив, стало теплым и влажным в крошечном пространстве между их лицами.       — "Обречена" - слишком драматично. "Привыкла" - более точно. И, как к любому привычному явлению, я выработала... Методы взаимодействия.       — Методы? — Подняла бровь блондинка, ее губы были уже в сантиметре от губ жены. — Какие же?       — Например, этот. — Тихо сказала Уэнсдей и закрыла расстояние, поймав ее теплые губы в поцелуй. Это был не тот яростный, властный поцелуй прошлой ночи. И не нежный, сонный, только что проснувшегося человека. Это был поцелуй-констатация. Медленный, глубокий, исследующий. Как будто она заново сверяла карту ее рта, проверяла вкус - кофе, сон, ее собственная зубная паста с мятой. Язык скользнул вдоль линии губ, потом внутрь, встретившись с ее языком в неторопливом, почти ленивом танце. Рука с ребра скользнула еще выше, ладонь легла на спину, прижимая ближе, стирая последние миллиметры расстояния между ними. Другая рука на бедре сжалась сильнее, пальцы впились в мягкую, любимую плоть. Энид ответила с мгновенной, жадной готовностью. Ее собственные руки вцепились в шелковистые черные волосы, а пальцы запутались в их густоте. Она издала тихий, сдавленный звук где-то глубоко в горле - не стон, а скорее звук чистого, безоговорочного удовлетворения от этой близости. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух, их лбы снова соприкоснулись. Дыхание было частым, теплым и скомканным.       — Метод эффективный, — Выдохнула блондинка, ее губы были влажными и припухшими. — Одобряю. Продолжай. — Аддамс не ответила. Вместо этого она мягко, но недвусмысленно развернула жену на кровати, уложив ее на спину. Она смотрела на нее сверху вниз, и в горящем взгляде появилась та самая, хищная, аналитическая искра, которая всегда сводила с ума влюбленную девушку. Она подошла ближе, все еще находясь между ног, и ее пальцы потянулись к воротнику того самого огромного черного свитера.       — Это мой свитер, — Констатировала она, поглаживая грубую ткант. Ее пальцы были прохладными и точными, касаясь кожи на ключицах Энид.       — Узурпировала, — Без тени раскаяния подтвердила голубоглазая, приподнимаясь на локтях, чтобы помочь ей. — Он пахнет тобой. Как броня. Или как твое второе тело. Мне в нем спокойно.       — Сентиментальная чушь. — Отозвалась черноглазая, но в ее голосе не было резкости. Она провела аккуратными движениями по свитеру и медленно стянула его с плеч, обнажив то, что было под ним. А под ним была лишь тонкая, почти невесомая шелковая майка цвета слоновой кости, которую младшая нацепила впопыхах перед сном. Уэнсдей замерла на секунду, ее взгляд скользнул по обнаженным плечам, по изгибам ткани на груди, по линии ключиц. Воздух в комнате, казалось, стал еще гуще. — Ты часто спишь в моей одежде. Это... Иррационально.       — Это максимально рационально! — Возразила та, ее щеки порозовели, но она не пыталась прикрыться. — Шерсть снаружи мягкая, твой запах повсюду... А шелк под ним приятен на ощупь. Двойная защита. И тебе удобно. — Последнее слово она произнесла с нажимом, а в голосе зазвенел вызов. Аддамс хмыкнула. Ее руки, освободившись от свитера, вернулись к телу. Но теперь прикосновения были иными. Если до этого они были утверждающими, обладающими, то теперь они стали изучающими. Кончики пальцев легли на ткань майки над веснушками, рассыпанными по верхней части груди, как будто ощущая их через шелк. Проследовали по линии ключицы, ощутили пульсацию в яремной впадине. Она наклонилась ниже, и ее губы, прохладные и мягкие, коснулись ткани над той самой родинкой чуть ниже левой ключицы - места, которое она знала и обожала. Энид вздрогнула, и из ее губ вырвался легкий, прерывистый вздох. Она опустила голову на подушку, и закрыла глаза, позволив волнам ощущений накрывать ее.       — Ты вся... Такая теплая, — Прозвучал над ней тихий, задумчивый голос Уэнсдей. Ее губы теперь двигались по шелку к центру груди, оставляя едва ощутимый влажный след. — Как будто внутри тебя горит маленькое, неугомонное солнце. Даже сейчас, в такую погоду. — Ее нос, а затем и щека мягко прижались к тому месту, где под тонкой тканью билось сердце жены.       — Это от тебя, — Прошептала та, не открывая глаз. — Ты его... Раскаляешь. — Брюнетка не ответила. Она продолжила свое медленное, методичное исследование. Ее губы и щеки терлись о шелк, изучая каждую выпуклость ребер, впадину живота. Руки скользили по бокам, ощупывая талию и подрагивающие бедра. Она вела себя как ученый, открывающий новый континент, но в каждом прикосновении, в каждой задержке дыхания читалась не научная жажда, а жажда иного рода - глубокая, древняя, почти что ритуальная жажда близости и обладания вниманием. Она поднялась повыше, чтобы смотреть ей в лицо. Энид лежала, раскинувшись, грудь тяжело вздымалась под шелком, а губы были приоткрыты. Ее глаза, теперь открытые, смотрели на Уэнсдей с таким обнаженным доверием и ожиданием, что у той на мгновение свело желудок.       — Я... — Начала Аддамс, ее голос, к собственному удивлению, сорвался на хрипоту. Она откашлялась. — Я могла бы остановиться. Если тебе нужен завтрак. — Глубокие, черные океаны прожигали глаза напротив, будто играя в безмолвную игру. — Синклер медленно покачала головой. Улыбка, появившаяся на ее губах, была мягкой, бесконечно нежной и абсолютно уверенной.       — Никогда не бывает "слишком рано" для твоего внимания, Уилла. И никогда не бывает "достаточно". А завтрак... — Она потянулась и провела пальцем по ее скуле, — Это ты. — Это было все, что нужно было услышать Уэнсдей. Она не стала предпринимать ничего более. Вместо этого она легла рядом с ней на кровать, на бок, подперев голову рукой. Другая рука легла на живот, и она просто смотрела на нее. Смотрела, как под ее ладонью грудная клетка поднимается и опускается, как ресницы отбрасывают тени на щеки, как свет из окна играет на белых прядях волос, рассыпанных по подушке. — Твои условия, — Тихо сказала Энид, поворачиваясь к ней. — Полная капитуляция на день. Я помню. И я согласна. Но что входит в "полноту охвата" сегодня? Если не то, что было раньше? — Аддамс задумалась. Ее палец начал выводить невидимые узоры на шелке.       — "Полнота охвата"... — Повторила она. — Это значит, что сегодня я буду изучать тебя. Без спешки. Без посторонних мыслей. Каждую твою реакцию. То, как ты морщишь нос, когда я касаюсь здесь. — Палец коснулся ее бока, и девушка действительно непроизвольно сморщила нос. — То, как твое дыхание меняется, когда наши взгляды встречаются. То, как ты улыбаешься не только губами, но и уголками глаз. Сегодняшний день будет посвящен каталогизации Энид Синклер. Самой полной и подробной из всех, что когда-либо существовали. — Аддамс-младшая смотрела на нее. В небесных глазах выступили слезы - не печали, а той огромной, переполняющей нежности, которую она не всегда могла выразить словами.       — Это... Самое романтичное, что ты когда-либо говорила, — Шепнула она. — И самое страшное. Потому что я знаю, что ты действительно составишь этот каталог. И он будет идеальным.       — Он уже начат. — Просто ответила девушка. Она наклонилась и снова поцеловала ее. На этот раз поцелуй был медленным, сладким, полным обещания. Обещания долгого, долгого дня, запертого в их комнате, где время будет течь по иным законам, а единственным объектом изучения и поклонения станут они сами. За окном февральский Париж хмурился и сыпал мокрой крупой, но здесь, в их постели, уже начиналось бесконечное, тихое лето взаимного познания. Время в их комнате текло иначе - густое, медовое, наполненное шепотами, смехом, прикосновениями, которые были не целью, а путем. Они не спешили. Уэнсдей исполняла свое обещание "каталогизации" с фанатичной, но нежной точностью. Она запоминала, как Энид вздрагивала, когда ее холодные пальцы находили особенно чувствительное место на шее под ухом; как ее смех, сначала тихий, затем все более беззаботный, заполнял комнату, когда Уэнсдей сухо комментировала какую-нибудь свою "научную находку"; как тепло ее тела медленно прогоняло утреннюю прохладу с простыней. Но голод, физический и социальный, в конце концов дал о себе знать. Энид первая нарушила молчаливое перемирие с внешним миром, потянувшись и громко урча животом прямо под рукой жены, лежавшей у нее на теле.       — Мой желудок объявляет о начале переговоров с булочными, — Заявила она, приоткрыв один глаз. — И, кажется, требует посредничества в лице Йоко и кофе. — Аддамс, которая как раз изучала, как свет играет на отдельных, самых светлых прядях ее волос, вздохнула с преувеличенной скорбью ученого, чей эксперимент прерывают.       — Похоже, образец требует подкрепления. И, вероятно, социального взаимодействия. Нарушение условий капитуляции.       — Ой, да ладно тебе, — Энид перекатилась к ней, прижимаясь носом к щеке. — Мы же можем продолжать "каталогизацию" и на кухне. Ты будешь изучать, как я намазываю масло на круассан. Это очень важный культурный феномен. — Уэнсдей фыркнула, но уже поднималась с кровати. Прохлада комнаты заставила ее слегка съежиться. Она подошла к шкафу и достала свой длинный, плотный халат из темно-серого велюра. Ткань была тяжелой, мягкой, с бархатистой подкладкой, идеальной для парижского февраля. Она запахнула его на себе, подчеркивая свою и без того стройную, вытянутую фигуру, и повязала пояс, затянув его туго на поясе. Образ получился одновременно роскошным и по-домашнему уютным - темный монах, решивший позволить себе немного комфорта. Энид же, сползая с кровати, потянулась к своим вещам. Девушка надела мягкие, теплые пижамные штаны с начесом, в крупную серо-голубую клетку, которые казались вдвое больше ее размера, а сверху снова натянула тот самый свитер. В этом наряде она выглядела как заблудившийся, невероятно милый и немного взъерошенный солнечный зайчик. Она поймала взгляд Уэнсдей и покрутилась на месте.       — Ну что? Прохожу в твой каталог под кодом "домашнее животное, склонное к комфорту"?       — Скорее, "стихийное бедствие в ворсистой оболочке", — Парировала та, но ее рука сама потянулась поправить выбившуюся прядь волос. Они вышли в коридор, и их сразу же накрыла волна запахов и звуков из гостиной. Парил кофе - крепкий, горьковатый, каким его любила варить Йоко. Смешивался с ним сладкий аромат свежеиспеченного - нет, не круассанов, а скорее какой-то простой, домашней выпечки, за которой, видимо, стояла Дивина. И конечно, голоса.       — ...И я говорю, что это полное безобразие! Они не могут просто взять и... — Голос Йоко оборвался, как только они появились в дверном проеме. Гостиная предстала перед ними в утреннем, уже более ярком свете. Облака за окном немного разошлись, пропуская холодное желтоватое сияние. Танака, уже облаченная в невероятно яркий, кислотно-зеленый спортивный костюм, восседала на диване, как королева на троне, с телефоном в одной руке и чашкой в другой. Дивина, в мягких серых лосинах и белой футболке, хлопотала на открытой кухне, доставая из духовки противень с румяными, домашними маффинами. Наступила секунда театральной паузы. Все четыре пары глаз встретились. Йоко первой нарушила молчание, ее лицо расплылось в широкой, хитрой ухмылке.       — Ну наконец-то! — Провозгласила она, откладывая телефон. — Живые! А мы уж думали, вы там друг друга окончательно съели. В прямом или переносном смысле - вопрос открытый. — Дивина, стоя у духовки в прихватках, тихо фыркнула и ее щеки порозовели. Аддамс, не удостоив Йоко прямым ответом, проследовала к обеденному столу. Ее халат мягко шуршал по полу.       — Кофе, Танака, имеет оптимальную температуру в первые пять минут после приготовления. Твой, судя по отсутствию пара, уже миновал эту фазу и превратился в непригодную для употребления горелую жидкость.       — Ой, извините, профессор мракобесия, — Огрызнулась девушка, но тут же подняла чашку и сделала глоток, демонстративно морщась. — Нас прервали важные утренние переговоры. — Энид, хихикая, подбежала к Дивине и тут же утащила с противня самый аппетитный, с хрустящей верхушкой маффин.       — Див, ты ангел! Спасибо! Я умираю с голоду! — Она тут же откусила большой кусок, закрыв глаза от блаженства.       — Пожалуйста, Эни, — Улыбнулась Дивина, снимая прихватки. — Йоко говорила, что ты... Эм... Нуждаешься в подкреплении.       — О, да, она точно нуждалась, — Тут же подхватила Танака, ее глаза бегали от Энид в мешковатом свитере к Уэнсдей в ее царственном халате. — По лицу видно. У того, кто получил "полноту охвата" по системе Аддамс, всегда такой... Просветленный и слегка опустошенный вид. — Уэнсдей, наливавшая себе кофе даже не пошевелилась. Только бровь дернулась вверх на миллиметр.       — Твои диагностические способности, Танака, столь же точны, как предсказания погоды по полету летучих мышей. Энид выглядит отдохнувшей. Что является логичным следствием сна. Революционное открытие, не правда ли? — Блондинка, с набитым ртом, подошла к столу и плюхнулась на стул рядом с Уэнсдей. Она потянулась и положила голову ей на плечо, всем своим видом демонстрируя полное, блаженное расслабление.       — Не слушай ее, Йоко. Она сегодня все утро занималась важными научными изысканиями. Я была объектом. Это очень утомительно - быть объектом. Особенно таким интересным. — Дивина принесла на стол тарелку с маффинами и села рядом с женой. Настроение было теплым, несмотря на подколы. За окном светило бледное февральское солнце.       — Так, — Сказала Танака, отхлебывая свой остывший напиток. — Раз уж мы все в сборе и более-менее адекватны, давайте планировать день. Я тут пока вы... Занимались наукой... Изучила окрестности. Рядом есть потрясающая кондитерская, где, говорят, делают эклеры с розовым перцем. И антикварный магазин, полный жуткого старья. Идеально для нашей готической принцессы. — Она кивнула в сторону Уэнсдей. — Та, попивая кофе, отозвалась не сразу. Она смотрела в окно, на голые ветки деревьев во дворике.       — Антикварный магазин представляет определенный интерес. Однако сегодня я планировала завершить чертежи системы вентиляции для подвального помещения в издательстве Энид. И проверить, доставили ли заказанные стеллажи. — Синклер надула губы, не отрывая головы от ее плеча.       — Уилла, это же воскресенье! Даже наши стеллажи имеют право на выходной. Давай прогуляемся! Я хочу показать тебе один маленький книжный, который недавно заприметила. Там, говорят, есть отдел с первыми изданиями готических романов. Может, найдем что-то для вдохновения для моего первого тиража? — Глаза Уэнсдей сузились. Идея книжного магазина, особенно с таким специфическим отделом, явно задела какую-то струну.       — Первые издания... — Повторила она задумчиво. — За ними требуется особый уход. Необходимо проверить условия хранения. Влажность, освещенность...       — Вот и проверим! — Воскликнула Синклер, сияя своими голубыми океана. — Совместная инспекция!       — А мы с Див, — Вклинилась Йоко, — Присматриваем себе студию для съемок. Хотим сделать несколько эпизодов нового подкаста тут, в Париже. Нужно место с правильной атмосферой. Мрачное, с высокими потолками. Может, знаешь что-нибудь подходящее, Аддамс? Ты, кажется, уже изучила весь рынок недвижимости вдоль и поперек. — Уэнсдей медленно повернула голову к шатенке, и в ее взгляде зажегся тот самый холодный, расчетливый огонек делового человека.       — У меня действительно есть информация о нескольких помещениях, которые могут соответствовать вашим... Эстетическим критериям. Одно, в частности, в третьем округе, ранее использовалось как склад для гримерных театра "Грань". Там сохранились оригинальные кирпичные стены и система стальных балок. Площадь... И вот они уже, все вчетвером, сидели за столом, заваленным крошками от маффинов, чашками и телефоном Йоко, на котором она лихорадочно искала адреса. Обсуждение планов превратилось в живой, хаотичный, но удивительно слаженный мозговой штурм. Энид рисовала в блокноте маршрут, включающий и книжный, и кондитерскую, и тот самый склад. Дивина мягко вставляла замечания о бюджете и транспортной доступности. Йоко парировала каждый скептический взгляд Уэнсдей на "нецелесообразность" посещения кондитерской аргументом о "культурном погружении". А брюнетка, откинувшись на спинку стула и обхватив чашку с кофе длинными пальцами, вносила точные, сухие, но невероятно полезные коррективы, основанные на ее безупречном знании города и его логистики. За окном день набирал силу, и даже сквозь зимнюю хмарь пробивалось ощущение чего-то нового, общего приключения. Их квартира, такая недавно тихая, теперь гудела от голосов, смеха и планов. И в этом хаосе Уэнсдей ловила взгляд Энид, сияющий от счастья и возбуждения, и чувствовала, как что-то ледяное и одинокое глубоко внутри окончательно тает, замещаясь этим теплым, шумным, невероятно живым настоящим. День, начавшийся в интимной тишине спальни, теперь набрал обороты, превратившись в оживленную, почти суматошную подготовку к вылазке. Хаос был веселым, управляемым, и центром его, как магнитная буря в черном свитере, была Энид. Пока Уэнсдей с невозмутимым видом археолога, откапывающего артефакты, перебирала содержимое своего гардероба в поисках "оптимального для пешей прогулки в условиях переменной облачности и потенциального посещения пыльных помещений" комплекта, Энид носилась по гостиной, как ураган. Ее игривое настроение было заразительным и безудержным.       — Див, смотри! — Кричала она, натягивая на голову огромную, ушастую белую шапку, явно купленную на каком-нибудь блошином рынке. — Я - полярный заяц! Или... Или привидение с ушами! Уилла, я похожа на привидение? Твое любимое! — Аддамс, оценивавшая достоинства двух почти идентичных черных пальто, лишь скосила на нее взгляд.       — Ты похожа на существо, которому срочно требуется лечение от гипертрофированной экспрессии. И сними эту шапку. Она нарушает терморегуляцию и привлекает ненужное внимание.       — Ой, ну вот, сразу скучно! — Завопила Синклер, но шапку скинула, и ее светлые волосы встали дыбом от статического электричества. Она тут же подскочила к жене, обвила ее сзади за талию и прижалась щекой к ее спине. — А ты что наденешь? О, это пальто! Оно делает твою талию такой тонкой, что я смогу обхватить ее двумя пальцами... Нет, одним! — Йоко, наблюдавшая за этим представлением, растянувшись на диване и доедая последний маффин, фыркнула.       — Боже, у вас тут целое шоу "дневные нежности с призраками". Див, дорогая, может, нам тоже стоит... Эмм... Поактивничать? Чтобы не отставать? — Дивина, аккуратно складывавшая в рюкзак бутылки с водой и влажные салфетки, покраснела и бросила жене суровый взгляд, от которого та только рассмеялась. Уэнсдей, игнорируя прилипшую к спине Энид, все же сделала выбор в пользу более длинного и менее стесняющего движения пальто. Она надела его поверх черного, длинного свитера, черных свободных брюк и высоких сапог. Ее образ был закончен бесконечным шарфом, который она с математической точностью обмотала вокруг шеи.       — Готово, — Объявила она, ее голос прозвучал как щелчок замка. — Система терморегуляции и защиты от внешних воздействий активирована.       — Ура! — Воскликнула блондинка и отпустила ее, чтобы схватить свою куртку - нечто стеганое, цвета запекшейся крови, с десятком молний и нашивкой в виде ухмыляющегося черепа. — А я буду своей системой нападения на скуку! Или охраны твоего величества от назойливых парижан! — Танака поднялась и вальяжно потянулась с театральным стоном.       — Ну, если все готовы к выходу в свет... Хотя, — Она оценивающе посмотрела на Уэнсдей, — "Свет" для некоторых понятие относительное. Ты, Аддамс, так и собираешься идти, словно тень архиепископа, вышедшая на променад?       — Мой внешний вид функционален и соответствует моим эстетическим предпочтениям, — Парировала та, проверяя наличие ключей в кармане. — В отличие от твоего, Танака, который напоминает предупреждающую сигнализацию на ядерном реакторе. — Йоко была одета в нечто столь же яркое, как и ее спортивный костюм: фиолетовое пальто с меховым капюшоном и ботфорты с цепями. Она лишь самодовольно улыбнулась.       — Зато меня видно издалека. И потерять невозможно. Див, ты готова? — Уотсон кивнула, натягивая простое, но элегантное бежевое пальто. Она выглядела как голубка, случайно залетевшая в вольер к экзотическим птицам. И вот они стояли в прихожей, четверо таких разных девушек, связанных узами дружбы и любви, готовые штурмовать парижское воскресенье.       — Так, маршрут! — Объявила Синклер, тыкая пальцем в воображаемую карту перед собой. — Первая точка: кондитерская "Délices de Luna" на улице Монторгёйль. Пункт назначения: эклеры с розовым перцем. Цель: культурная и гастрономическая разведка. Вопросы есть?       — Да, — Тут же отозвалась Аддамс. — Каков предполагаемый временной лимит на "гастрономическую разведку"? И какова вероятность того, что ты, попробовав один эклер, потребуешь попробовать все остальные, что приведет к нарушению графика и избыточному потреблению сахара?       — Уилла, дорогая, — С пафосом сказала блондинка. — Искусство не терпит суеты. И гастрономия - тоже искусство. Мы будем ровно столько, сколько потребуется для полного сенсорного анализа. А насчет сахара...— Она подмигнула. — Ты же потом поможешь мне "сжечь лишние калории". Очень тщательно. — Йоко закатила глаза.       — Окей, я все поняла. Значит, после кондитерской мы уже будем тащить за собой не только готическую тень, но и гипервозбужденного сахаром полярного зайца. Отлично. Идем дальше.       — Вторая точка, — Продолжила Синклер, игнорируя ее, — Антикварный магазин "Le Repaire des Ombres" ("Логово Теней") на набережной Сены. Пункт назначения: мрачные безделушки для дома и вдохновения. Цель: поддержать местный бизнес и найти тебе, Йоко, подходящий череп для новой студии.       — О, теперь мы говорим на одном языке! — Оживилась Танака. — Мне нужен череп с характером. Не человеческий, конечно, что-то покрупнее. Может, бычий?       — Я просмотрела отзывы о данном заведении, — Вставила Уэнсдей. — Владелец, некто месье Ренар, известен своей эксцентричностью и склонностью к мистификациям. Будьте готовы к попыткам продать вам "заряженные" артефакты или кости "настоящей ведьмы".       — Еще лучше! — Засмеялась голубоглазая. — Уилла, ты со своим ледяным взглядом сможешь разоблачить любую подделку. Будет твой звездный час!       — Третья точка, — Дивина мягко вступила в планирование. — Тот самый книжный магазин. "La Page Cachée"("Скрытая Страница"). Он рядом с антикварной лавкой. Мы можем разделиться: кто за книгами, кто за черепами.       — И наконец, четвертая, заключительная точка, — С важным видом сказала Йоко. — Предполагаемая студия-склад. Аддамс, сбрось адрес мне в сообщения. Мы посмотрим, подходит ли атмосфера. Если там будет пахнуть плесенью и отчаянием - это то, что надо. — Уэнсдей кивнула, ее пальцы уже порхали по экрану телефона.       — Отправлено. Учтите, помещение неотапливаемое. Рекомендую оценивать его "атмосферу" в верхней одежде. — Синклер, закончив с маршрутом, вдруг замолчала и пристально посмотрела на жену. Игривый огонек в ее глазах сменился на более теплый и нежный.       — А знаешь, что будет лучшей частью дня? — Спросила она тихо. Аддамс подняла на нее вопросительный взгляд.       — Вероятно, момент возвращения в помещение с контролируемым микроклиматом.       — Нет, — Энид покачала головой и улыбнулась. — Лучшей частью будет то, что мы сделаем это вместе. Все вчетвером. Наш первый общий день в нашем новом городе. Не как туристы, а как... Как небольшая, странная, но очень родная экспедиция. — В прихожей на секунду воцарилась тишина. Даже Йоко перестала ухмыляться. Дивина смотрела на подруг с мягкой улыбкой. Уэнсдей выдержала паузу, рассматривая сияющее лицо жены. Потом ее губы дрогнули в том самом, едва уловимом движении.       — Экспедиция, — Повторила она. — Принято. Но если "полярный заяц" начнет прыгать вокруг меня на набережной, притворяясь привидением, я буду вынуждена применить дисциплинарные меры. Вплоть до использования тебя в качестве живого щита от навязчивых продавцов сувениров. — Энид рассмеялась, звонко и радостно, и этот звук, казалось, наконец разбудил спящий дом.       — Договорились! Ну что, пойдем? — Четыре пары обуви - изящные сапоги Уэнсдей, грубые ботинки Энид, эффектные ботфорты Йоко и аккуратные полусапожки Дивины - застучали по полу, затем по каменным ступеням лестницы. Дверь захлопнулась, и холодный февральский воздух Парижа впустил их в свои объятия. Экспедиция началась. А впереди был долгий день, полный эклеров с розовым перцем, таинственных теней в антикварной лавке, запаха старых книг и, конечно, бесконечных подколов, смеха и того самого, редкого чувства - что они дома, даже посреди незнакомого города, потому что дом теперь был там, где были они все вместе. Парижское воскресенье встретило их бодрящим холодом и рассеянным светом, пробивающимся сквозь перламутровую пелену облаков. Воздух был свежим, пахнущим выхлопами, кофе и обещанием приключений. Энид шла впереди всех, задавая темп. Ее возбужденное, радостное настроение было таким же ярким, как ее куртка, и заражало всех вокруг. Она то и дело оборачивалась, чтобы что-то сказать, смеялась, хватала Уэнсдей или Йоко за рукав, чтобы показать что-то интересное в витрине. Она была живым, пульсирующим сердцем их маленькой экспедиции. Пункт первый: Кондитерская "Délices de Luna". Она оказалась не просто кондитерской, а крошечным храмом сладкого искусства. Витрины были заставлены идеальными, как драгоценности, пирожными, эклерами, безе, сложенными в воздушные башни. Воздух был густым, теплым и сладким, с нотами ванили, миндаля и горячего масла. Энид замерла на пороге, широко раскрыв глаза, как ребенок в сказочном лесу.       — О, Боже... — Прошептала она. — Это же... Рай. Или очень изощренная ловушка. Уилла, смотри, эклеры с розовым перцем! И вон те, с золотой пыльцой! И эти, похожие на маленькие грозовые тучи! — Йоко, не церемонясь, протиснулась вперед и прижалась носом к стеклу.       — Мне нужно то, что похоже на вулкан. Или на маленький апокалипсис в шоколаде. Див, ты что хочешь? — Дивина, улыбаясь, указала на нежное пирожное в виде розы. Уэнсдей же стояла чуть поодаль, скрестив руки, и изучала ассортимент с видом криминалиста, осматривающего место преступления.       — Чрезмерная концентрация сахарозы, искусственных красителей и, судя по глянцевому блеску, желатина, — Вынесла она вердикт. — Эстетически выверено, но с точки зрения пищевой ценности - катастрофа.       — Ой, заткнись, — Весело огрызнулась Энид, уже стоя у прилавка и оживленно общаясь с улыбчивой продавщицей. — Нам, пожалуйста, два эклера с розовым перцем, одно "извержение вулкана" (она указала на выбор Йоко), одну розу и... Уилла, ну выбери что-нибудь! Хотя бы самое мрачное! — Уэнсдей с неохотой подошла к витрине. Ее взгляд скользнул по ярким рядам и остановился на маленьком, идеально круглом десерте глубокого черного цвета, посыпанном сверху серебристыми блестками, напоминающими звездную пыль. Он выглядел как сколок ночного неба.       — Это. — Сказала она продавщице. Та, сияя, назвала "Ноктюрн". Они вынесли свои сокровища на улицу и устроились на холодной, но солнечной лавочке неподалеку. Энид, не в силах сдержаться, откусила от своего эклера. Ее лицо выразило целую гамму эмоций: сначала восторг, затем удивление, затем глубокое, почти духовное блаженство.       — О... Это... Неземное, — Выдохнула она, с набитым ртом. — Сладкая хрустящая оболочка, тающий крем внутри... И этот удар перца в конце! Остренько, пикантно... Уилла, попробуй! — Она сунула свой эклер прямо под нос жене. Та, поморщившись, но подчинившись настойчивости, отломила крошечный кусочек, пережевывая его медленно, аналитически.       — Баланс вкусов аномально сбалансирован, — Признала она наконец. — Перец не заглушает ваниль, а подчеркивает ее. Неожиданно... Адекватно. — Йоко с наслаждением поглощала свой "вулкан", который на поверку оказался пирожным с жидкой малиновой начинкой, вытекавшей, как лава. Дивина аккуратно ела свою розу, стараясь не испортить ее форму. А Уэнсдей, к всеобщему удивлению, медленно, маленькими кусочками, съела весь свой "Ноктюрн". Когда от него не осталось и следа, она незаметно облизнула кончик пальца, на который упала серебристая блестка. Пункт второй: Антикварный магазин "Le Repaire des Ombre. От сладкой легкости они погрузились в совершенно иную атмосферу. Магазин располагался в полуподвальном помещении старого дома на набережной. Дверь, низкая и дубовая, скрипнула, впуская их в царство полумрака, пыли и странностей. Внутри было тесно от завалов. Груды старых книг в потертых переплетах, канделябры с обвисшими свечами, потрескавшиеся зеркала в тяжелых рамах, чучела птиц с печальными стеклянными глазами, коробки с непонятными железными деталями. Пахло воском, плесенью, старостью и ладаном. Энид, едва переступив порог, замерла и ахнула - уже не от восторга, а от благоговейного любопытства.       — Йоко, смотри, это же твое! — Она указала на череп какого-то крупного травоядного, вероятно, лося, водруженный на массивную подставку из черного дерева. На лбу у него была прикреплена небольшая бронзовая табличка с нечитаемой надписью. Йоко тут же оживилась.       — О, да! Вот это характер! Здравствуй, красавец! Как тебя зовут? Генрих? Генрих VIII! — Она принялась обследовать череп со всех сторон. Дивина с осторожностью разглядывала ящик со старинными фотографиями. Уэнсдей же, как гончая, взяла след. Ее внимание привлек стеллаж с непонятными приборами - что-то вроде старых медицинских или алхимических инструментов. Она взяла в руки странный предмет из латуни и стекла, повертела его, поднесла к тусклому свету лампы. Из глубины магазина, из-за занавески из бусин, появился хозяин - месье Ренар. Это был худой, сутулый мужчина лет шестидесяти, с длинными седыми волосами, завязанными в хвост, и пронзительными, слишком живыми глазами. Он был одет в бархатный пиджак, потертый на локтях.       — А, новые искатели теней, — Произнес он хриплым голосом с театральными интонациями. — Добро пожаловать в мое логово. Чем могу служить? — Йоко тут же указала на череп.       — Сколько за Генриха? — Месье Ренар подошел, погладил лосиную лобную кость, как старого друга.       — Ах, это Освальд. Он был свидетелем многих тайн в замке одной... Особы в Эльзасе. Его взгляд хранит память о старинных клятвах. Для вас... Особенная цена. — Уэнсдей, не отрываясь от изучения прибора, спросила ровным голосом, без тени интереса:       — Это герметический ретортный аппарат середины XIX века, вероятно, немецкого производства. Восьмая модель, если не ошибаюсь. Слегка повреждено горлышко. Откуда он у вас? — Месье Ренар обернулся к ней, и в его глазах мелькнуло удивление, смешанное с уважением.       — Мадемуазель... Разбирается. Редкость. Он прибыл из коллекции одного цюрихского аптекаря, увлекавшегося... Более глубокими изысканиями. — Завязалась странная, полусерьезная-полуигривая беседа. Йоко торговалась за Освальда. Уэнсдей задавала точные, колющие вопросы о происхождении предметов, разоблачая на ходу пару явных мистификаций.       — Эта "кость русалки", месье, явно вырезана из слоновьего бивня, и не слишком искусно. — Энид же, тем временем, нашла свой клад. В дальнем углу, среди коробок с безделушками, она откопала небольшую фарфоровую статуэтку. Это была фигурка черного кота с изумрудными глазами, сидящего в короне из серебряных шипов. Он был одновременно жутким и очаровательным.       — Уилла, смотри! — Прошептала она, поднося находку. — Он же вылитый ты! Тот же взгляд! Тот же... Царственный вид! — Уэнсдей взглянула на кота. И, к изумлению Энид, уголки ее губ дрогнули. Она кивнула.       — Приемлемое сходство. Хотя корона из шипов - явное преувеличение. — В итоге они вышли из "Логова Теней" с покупками: Йоко - с черепом Освальда, бережно завернутым в старую газету; Энид - с фарфоровым котом, которого она немедленно окрестила "Сэром Мракусом"; Уэнсдей - с тем самым латунным прибором, который месье Ренар, проникшись к ней уважением, уступил за смешную цену, назвав "даром единомышленнику". Дивина купила старую, пожелтевшую открытку с видом Парижа начала века - просто потому, что ей понравился почерк отправителя. Пункт третий: Книжный магазин "La Page Cachée". Он находился буквально в двух шагах, но был его полной противоположностью. Несмотря на название, он был светлым, уютным, с пахнущими кофе и кожей диванами. Специализировался магазин на букинистике, философии, искусстве и, как и обещала Энид, имел небольшой, но тщательно подобранный отдел готической и мистической литературы. Энид, войдя, сделала глубокий вдох, вбирая в себя запах старых страниц.       — Вот оно... Родное. — Она тут же направилась к нужному стеллажу. Йоко и Дивина присели в уголке с чашками кофе, которые предложил им бармен-продавец, молодой человек в очках и клетчатой рубашке. Уэнсдей же, с интересом окинув взглядом пространство, последовала за Энид. Отдел "готики" был именно таким, каким его любила Уэнсдей: без дешевых романов с обнаженными торсами на обложках, а с солидными томами в темных переплетах, антологиями готических рассказов, исследованиями по демонологии и народным суевериям. Энид уже лихорадочно листала какой-то фолиант с гравюрами.       — Уилла, смотри, первое французское издание "Монаха" Льюиса! И в приличном состоянии! И это... О, это же трактат о вампиризме в Карпатах, 1898 года! Это же идеально для нашей первой серии! — Уэнсдей молча склонилась над витриной, где под стеклом лежали самые ценные экземпляры. Ее взгляд зацепился за небольшую, изящную книгу в черном сафьяновом переплете с серебряным тиснением. Названия на корешке не было. Она привлекла внимание продавца.       — Простите, можно взглянуть на эту? — Молодой человек, с почтительным благоговением, достал книгу.       — О, это редкий экземпляр. "Полуночные сонеты" некоего Э. А. Поэ. Анонимное парижское издание 1849 года, всего сто экземпляров. Считается, что это очень ранний, может быть, даже первый перевод некоторых стихов По на французский, сделанный неизвестным почитателем. — Уэнсдей надела тонкие кожаные перчатки, которые всегда носила с собой для таких случаев, и осторожно открыла книгу. Бумага была плотной, слегка пожелтевшей, шрифт - старомодным и красивым. Она пробежала глазами по строчкам, и что-то в ее позе изменилось - стало более сосредоточенным, почти трепетным. Энид, заметив это, подошла и заглянула через плечо.       — Что это?       — Нечто... Неожиданно совершенное, — Тихо ответила брюнетка. — Перевод... Он не буквальный. Он скорее улавливает дух. И делает это с поразительной точностью. Это не коммерческое издание. Это... Любовное письмо к тексту. — Они вышли из "Скрытой Страницы" с тяжелой сумкой. Энид купила несколько книг для издательства. Уэнсдей - того самого "Поэ" и еще два тома по средневековой символике. На ее лице, когда она несла свою драгоценную ношу, было выражение глубочайшего, безмолвного удовлетворения. Пункт четвертый и последний: Склад-студия. Адрес привел их в более промышленный, не слишком парадный район. Само помещение находилось на первом этаже старого кирпичного здания. Как и предупреждала Уэнсдей, внутри было холодно и пахло пылью, металлом и старой древесиной. Но атмосфера... Высокие, под пять метров потолки, пересеченные грубыми стальными балками. Стены из неоштукатуренного красного кирпича. Огромные, забранные в чугунные рамы окна, сквозь которые лился холодный северный свет. Пространство было пустым, эхо разносило их шаги. Йоко, войдя, замерла на середине зала и медленно повернулась на 360 градусов. На ее лице расцвела восторженная улыбка.       — Да... — Прошептала она. — Да. Это оно. Здесь пахнет историей. И потенциальным безумием. Идеально для подкаста о паранормальном. Мы поставим микрофоны там... Софиты повесим на балки... Див, представляешь? — Дивина, кутаясь в пальто, осматривалась с практичной точки зрения:       — Нужно будет провести отопление. И звукоизоляцию. Но пространство идеальное. Свет интересный. — Энид носилась по периметру, ее шаги гулко отдавались.       — Здесь можно снимать клипы! Мрачные, атмосферные! Уилла, это же готская мечта! Ты могла бы тут свою коллекцию ядов разложить! — Уэнсдей, стоя у стены, проводила ладонью по шероховатой поверхности кирпича. Она не улыбалась, но в ее глазах был тот самый оценивающий, заинтересованный блеск.       — Акустика неоднородная, но при грамотном расположении оборудования ее можно использовать как преимущество. Естественная реверберация. Кирпич хорошо поглощает низкие частоты. Освещение... Да, оно драматичное. Помещение имеет потенциал. — Они провели там почти час, обсуждая, фантазируя, строя планы. Йоко и Дивина уже мысленно расставляли мебель. Энид представляла, как они все соберутся здесь на первую запись. Уэнсдей молча вычисляла стоимость ремонта коммуникаций. Когда они наконец вышли на улицу, день уже клонился к вечеру. Небо на западе порозовело, окрашивая фасады домов в теплые, пастельные тона. Они были уставшие, замерзшие, но переполненные впечатлениями. Энид шла, прижавшись к Уэнсдей, ее сумка с книгами и фарфоровым котом болталась на плече. Она была тиха, но это была тишина глубокого, счастливого насыщения. Она смотрела на освещенные вечерним светом улицы, на свою жену в ее темном пальто, на подруг, и чувствовала, как внутри нее распускается что-то теплое и огромное.       — Это был самый лучший день, — Сказала она наконец, голос звучал немного хрипло от холода и эмоций. — Совершенно, безупречно лучший. — Йоко, несшая своего "Освальда" как олимпийский факел, фыркнула:       — Еще бы. Мы объелись сладкого, накупили хлама, замерзли в каком-то сарае и потратили кучу денег. Идеальное воскресенье.       — И мы сделали это вместе, — Добавила Дивина мягко, беря Йоко за свободную руку. — Это главное. — Аддамс молчала. Но ее рука в кармане нашла и сжала руку блондинки. И этого - этого простого, прохладного прикосновения в зимних сумерках - для Энид значило больше, чем все эклеры, все книги и всех антикварные находки в мире. Потому что это был якорь. Это было домом. Это было "вместе". И пока это было с ней, каждый день, даже самый серый парижский день, мог стать самым лучшим.