То нравится - то не нравится

Неделя, последовавшая за появлением Торехана, прошла в состоянии странного, всеобщего помешательства. Школа, этот гигантский организм, живущий по своим неписаным законам, попыталась переварить нового жильца. И надо сказать, переваривала с трудом, словно проглоченный невзначай камень. Он был неудобным. Не вписывался ни в одну из готовых, уютных ниш. Не был ботаником в классическом понимании, как, например, Моль — подруга Алуа, которая растворялась в формулах и от которой всегда пахло кофе и чернилами от дорогой рапидографной ручки. Он не был и харизматичным лидером, как Таир, чей смех, громкий и немного наигранный, гремел на всю столовую и за чьей спиной всегда выстраивалась верная свита. Торехан был тихим, но его тишина была не робкой, а уверенной, как глухой гул мощного двигателя на холостом ходу. Он не лез в драки, но и не отступал, если его задевали. Отвечал на вопросы учителей точно и лаконично, без тени желания блеснуть или, что было еще обиднее, унизить других. И это бесило окружающих больше откровенного хамства. Особенно бесило это Таира. Его царствование, казавшееся незыблемым, дало первую, почти невидимую трещину. Девочки, которые еще в прошлую пятницу вздыхали по его новым кроссовкам и приглашению на вечеринку, теперь с интересом косились на угрюмого новичка, шепчась на задних партах. Алуа, верная подруга и главный сплетник школы, ежедневно докладывала Даяне сводки с фронтов, разжевывая их, как жвачку. — Слышала? Вчера на физике Степан его задел, мол, «астанский перец, тут не лицей, правила подучи», — Алуа, размахивая булочкой с корицей, втискивалась рядом с Даяной на подоконнике в коридоре, залитом бледным осенним солнцем. — А Торехан так на него посмотрел — ну, вот этим своим ледяным взглядом, — что Степан, говорят, потом на перемене три раза у одноклассников переспрашивал, какой сегодня день. Вообще, он какой-то мистический. Моль, между прочим, говорит, что у него нестандартный тип мышления. А она в умных разбирается! Даяна слушала вполуха, глядя, как за окном ветер гоняет по асфальту разноцветные листья, сорванные с древнего клена во дворе школы. Она все еще чувствовала тот мимолетный, почти эфемерный контакт пальцев у шкафчика. И его слова: «В следующий раз доведешь». Они звучали в ее голове, как назойливая мелодия, всплывая в самые неожиданные моменты — когда она чистила зубы, или смотрела сериал, или пыталась уснуть. Не похвала, не насмешка — сухая констатация. Как будто он видел в ней не человека со своим сложным, хаотичным миром, а нерешенную задачу, в которой просто не хватило одного логического звена. Их шкафчики и впрямь оказались соседями. Каждое утро теперь было похоже на маленький, немой ритуал, полный невысказанного напряжения. Она подходила, зная, что он, скорее всего, стоит где-то позади, чувствуя его присутствие спиной — не физическое, а некое поле, тихое и плотное. Они молча открывали свои дверцы, слышали взаимный скрип металла, и затем он так же молча уходил, его шаги заглушались общим гомоном. Ни слова, ни взгляда. Только пространство между ними, заряженное невысказанным вопросом, висящее в воздухе, как пыль в луче света. Все изменилось в душный, пасмурный четверг, когда небо затянуло сплошной свинцово-серой пеленой, обещавшей новый затяжной ливень. В воздухе висело то самое предгрозовое напряжение, от которого ноют старые раны и обостряются чувства. Учительница литературы, Анна Викторовна, женщина с вечно печальными глазами и строгой серой булавкой в волосах, решила, видимо, разрядить обстановку объявлением о школьном конкурсе литературных эссе. — Тема, — проговорила она, обводя класс усталым взглядом, повидавшим уже тысячи таких же скучающих лиц, — «Место человека в современном мире». Объем — не менее пяти листов формата А4. Работы сдаем ровно через две недели. Победитель получит дополнительный балл к ЕГЭ и, — она сделала драматическую паузу, давая этому проникнуть в сознание, — свою работу будет защищать на городском этапе. Честь школы, так сказать. Класс застонал хором, как один организм, пораженный неизлечимой болезнью. Пять листов! Это был приговор, высшая мера наказания за все грехи. — Анна Викторовна, а можно в команде работать? — лениво, растягивая слова, спросил кто-то с задней парты. — Нет, только индивидуально, — отрезала учительница, и в ее голосе прозвучала сталь. — Плагиат будет караться немедленным «неудом». Но советоваться, конечно, можете. С родителями, с друзьями, с... — ее взгляд, скользнув по оживленному лицу Алуа, случайно остановился на Торехане, который смотрел в окно, — с теми, кто может дать нестандартный, свежий взгляд на проблему. Звонок, как всегда, спас всех от неминуемой гибели. Но на этот раз он не принес Даяне привычного облегчения. Литература была ее слабым, почти ахиллесовым местом. Цифры, формулы, строгие логические цепочки — это она понимала. Это был ясный, структурированный мир. А вот эти все «потоки сознания», «метафоры бытия», «экзистенциальные тупики» и «диссонансы души» вызывали у нее приступ чистой, животной паники. Она стояла у своего шкафчика, с тоской глядя на толстый учебник литературы, и не замечала, как к ней подошел Таир, отодвинув в сторону хихикающую Дарию, которая тут же приняла позу заинтересованного зрителя. — Что, Даяшка, литература загрызла? — его голос прозвучал слишком бодро и фальшиво, выдав его нервное напряжение. Он прислонился к соседнему, торехановскому шкафчику, перекрывая ей пространство, заполняя его своим присутствием. От него пахло дорогим, сладковатым парфюмом и едким самодовольством. — Отстань, Таир, — безразлично, почти автоматически бросила она, пытаясь достать книгу по физике, тщетно надеясь, что ее строгая логика очистит разум от литературного хаоса. — Слышал, наш новенький математик тоже эссе писать будет, — Таир усмехнулся, оглядываясь на своих приятелей, которые столпились поодаль, ожидая зрелища. — Интересно, он слова-то больше двух слогов знает? Или только интегралы складывать умеет? Может, ему помочь? Ты же у нас теперь, я смотрю, специалист по ботаникам. Прямо эксперт. Даяна ощутила, как по спине пробежали ледяные мурашки. Она резко, с грохотом, захлопнула дверцу, задев его плечо. — Ты о чем вообще? — Да я вижу, как вы тут у шкафчиков каждый день молча беседуете. Языком взглядов. Очень романтично. Надоел я тебе, что ли, со своей харизмой и чувством юмора? Решила с гением квантовой физики пообщаться? Скучно тебе стало? В его голосе звенящей нотой билась непрошенная обида, приправленная ядовитой ревностью. Даяна поняла, что он ждал этого момента — выжидал, чтобы уколоть, показать, что он все еще имеет над ней власть, все еще может ранить. — Это не твое дело, — сквозь стиснутые зубы проговорила она, пытаясь пройти. Но он не отодвигался, его тело стало непробиваемой стеной. — Ой, стало не мое дело? — он фальшиво удивился, разводя руками. — А чье? Его? — Таир кивнул в сторону, откуда как раз появлялась высокая, знакомая фигура. Торехан приближался к своему шкафчику, погруженный в свои мысли, в руках он держал толстый том, похожий на справочник. Увидев группировку вокруг своего «соседа», он лишь слегка нахмурил брови, но не замедлил шаг. — Отвали, Таир, — сказала Даяна, уже теряя самообладание, чувствуя, как предательские слезы подступают к горлу. Она ненавидела себя за эту слабость, за то, что он все еще может ее так легко вывести из равновесия. — А что это тут у нас? Консилиум? — Торехан остановился в метре от них. Его голос был ровным, без единой ноты агрессии, но в нем появилась та самая стальная твердость, которая заставила Степана забыть день недели. — Проблемы? — Нет никаких проблем, — Таир расплылся в ухмылке, поворачиваясь к нему всем корпусом, демонстрируя свое превосходство. — Просто беседуем по душам с бывшей. Вспоминаем старые добрые времена. А ты кто такой, чтобы вмешиваться в личные разговоры? — Я тот, чей шкафчик ты в данный момент используешь как опору для своего пошатнувшегося самолюбия, — парировал Торехан, не моргнув глазом. — Отойди, пожалуйста. Тишина в этой части коридора стала гробовой, звенящей. Все замерли, затаив дыхание, ожидая взрыва. Дария, стоявшая поодаль, приоткрыла от изумления рот, забыв поправить идеальную прядь. Алуа, наблюдавшая из-за угла вместе с Моль, сжала кулаки в немом, почти экстатическом восхищении. Таир фыркнул, пытаясь сохранить маску безразличия, но от шкафчика отошел. Его лицо, обычно такое открытое и дружелюбное, исказила некрасивая гримаса злобы. — А ты острый на язык, астанец, — прошипел он. — Ладно, не буду мешать вашим... интеллектуальным беседам. — Он бросил уничижительный, полный яда взгляд на Даяну. — Удачи тебе с ним. Только, чур, потом не жалуйся. Надолго тебя не хватит, он слишком скучный. Как учебник по высшей математике. С этими словами он с достоинством, которое лишь с большим трудом удалось изобразить, удалился вместе со своей свитой, тут же окружившей его возбужденным гомоном. Даяна стояла, глядя в грязный линолеум пола, сжимая ремень своего рюкзака так, что костяшки пальцев побелели. Она чувствовала себя униженной, выставленной на посмешище, маленькой и жалкой. И хуже всего было то, что он, Торехан, видел все это. Тот молча открыл свой шкафчик. Скрип замка прозвучал оглушительно громко в наступившей тишине. — Эгоисты и нарциссы — самая простая для анализа психотипическая модель, — раздался его голос, такой же спокойный и ровный, как если бы он комментировал погоду или читал лекцию. — Их действия предсказуемы, как движение маятника. Сначала — демонстрация превосходства, затем — попытка унизить, когда превосходство ставится под сомнение, и финальная стадия — отступление с сохранением иллюзии контроля. Не трать на них энергию. Это нерационально. Она подняла на него глаза, полные слез стыда и злости. Он смотрел на нее не с жалостью, которую она бы ненавидела, а с тем же отстраненным, научным интересом, с каким разглядывал интеграл на доске. — Легко сказать, — выдохнула она, с трудом сдерживая дрожь в голосе. — Нелегко, — поправил он. — Просто эффективно. Как правильное решение задачи. Он захлопнул шкафчик, и звук этот прозвучал как точка в этом неприятном диалоге. Но он не ушел. — Насчет эссе, — сказал Торехан, глядя куда-то поверх ее головы. — Я слышал тему. Даяна удивленно моргнула, смахивая предательскую слезу с ресниц. — И что? — Я слаб в лирике. В метафорах и этом всем... — он сделал неопределенный жест рукой, словно отмахиваясь от роя бабочек. — Но я могу помочь со структурой. С логикой изложения. С тем, чтобы аргументы были выстроены в стройную систему, а не в кучу случайных мыслей. Если, конечно, тебе это интересно. Считай это компенсацией за испорченную перемену и моральный ущерб. Он не ждал ответа, не требовал благодарности. Просто кивнул, столь же коротко и четко, как в тот день у доски, и пошел прочь, растворившись в толчее учеников, ринувшихся на следующий урок. Даяна осталась одна в шумном, суетливом коридоре с вихрем противоречивых чувств внутри. Стыд от сцены с Таиром смешивался с облегчением и странным, щемящим любопытством. И еще с чем-то новым — с крошечной искоркой надежды, что пять листов о «месте человека» — это не приговор, а просто сложная, но решаемая задача. «Предложение помощи? От него?» — пронеслось в ее голове, пока Алуа и Моль, вынырнув из толпы, с восторгом окружили ее. — Я все видела! — захлебывалась Алуа. — Он тебя защитил! Настоящий рыцарь в синей водолазке! И предложение о помощи! Ну что, соглашаешься на мозговой штурм? Моль, поправляя очки, лишь многозначительно улыбнулась, словно была посвящена в какую-то великую тайну мироздания. Даяна ничего не ответила. Она лишь снова посмотрела на злополучный учебник литературы в своих руках. И впервые за долгое время мысль о написании эссе не вызывала у нее приступа паники. Вместо этого в голове зазвучали его слова: «Не трать на них энергию. Это нерационально». Возможно, он был прав. А возможно, он и был той самой сложной, многоуровневой задачей, которую ей наконец-то захотелось решить. Взять и разобрать по косточкам, докопаться до сути, найти то самое изящное и простое решение, которое он так ценил. И довести до конца.