Охота на искру

Искра

Звонок прозвенел резко, как хлёсткая пощёчина. Я вздрогнула, выныривая из тягучей, вязкой тишины собственных мыслей. Перед глазами всё ещё стоял слишком холодный, слишком внимательный взгляд — будто он смотрел на меня и сейчас, через всех людей в аудитории. Студенты вокруг загрохотали стульями, заговорили, начали торопливо собирать вещи. Кто-то прошёл мимо, задев мой стол, но я даже не обернулась — просто моргнула пару раз, возвращаясь в реальность. Я вышла из аудитории вместе с остальными, слушая гул голосов, шаги, смех — привычный университетский шум, который обычно действует успокаивающе, но сегодня почему-то только сильнее подчёркивал мою отстранённость. Мои ноги несли меня по коридору чуть медленнее, чем шла толпа. Отчаянно я пыталась удержать мысли на сегодняшних лекциях, но они через упрямство возвращались к прошлой ночи, к горячей воде, к внезапной слабости и к тому взгляду, который прожигал меня насквозь. Собрав волосы на плечо, я повернула за угол, намереваясь выйти к лестнице, и врезалась во что-то — или, точнее, в кого-то — плотного и совершенно неподвижного. Рюкзак по инерции соскользнул с моего плеча, а я сама чуть не потеряла равновесие. — Осторожнее, — раздался знакомый, неприятно спокойный голос прямо надо мной. Я замерла. Сердце болезненно толкнулось в грудную клетку. Подняв взгляд, я увидела его — того самого парня, которого пыталась выкинуть из памяти, как неудавшийся сон. Мин Ханыль стоял всего в шаге, и, кажется, даже не шелохнулся при нашем столкновении. Чёрные волосы падали на лоб, глубоко голубые глаза смотрели сверху вниз с тем самым холодным, изучающим выражением, от которого у меня когда-то подкосились ноги. Это опять происходит. Я что, в блядской дораме? Ханыль стоял всего в сантиметрах, будто ждал именно меня. Казалось, что он вынырнул прямо из моих воспоминаний в этот оранжевый от ламп коридор. Он ухмыльнулся уголком рта, медленно скользя взглядом по моему лицу. — Ну привет… лисичка. У меня пересохло во рту. Сердце распахнуло грудную клетку горячим толчком. — Отвали, — выдавила я, шагнув в бок, чтобы обойти его. Он даже не дал мне закончить движение. Чья-то рука — его — резко схватила меня за запястье, пальцы сжались как стальные кольца. Я вскрикнула, но он рванул меня к себе так резко, что воздух выбило из лёгких. — Тише, — процедил он, одним движением разворачивая меня к себе спиной, и перехватывая меня за локоть. — Пусти! Ты что себе позволяешь?! — я дёрнулась, пытаясь вырваться. Его хватка усилилась — до боли, до того, что кости заныли. — Заткнись, — сказал он ровно, почти лениво, будто ему надоел мой голос. — Пойдёшь сама или тащить? Ответить я не успела — он уже поволок меня по коридору, быстрым, уверенным шагом, словно знает каждый поворот, каждую комнату в этом здании. Я спотыкалась, пытаясь отставать, но он даже не повернул головы, просто тянул за собой, как вещь, которая мешает, но нужна. — Ты больной?! — выдохнула я сквозь зубы. — Отпусти меня! Отпусти, слышишь?! — Я сказал тебе заткнуться. Это не был крик. Это было хуже — спокойная, ледяная команда, которая давила сильнее, чем крик. Он рывком распахнул дверь пустой аудитории, втолкнул меня внутрь и сам зашёл следом, прежде чем дверь с глухим щелчком захлопнулась. Я отшатнулась к стене, пытаясь отдышаться, чувствуя, как локоть пульсирует от его хватки, а сердце бешено бьётся где-то в горле. Ханыль встал напротив — тёмная фигура на фоне яркого света из окна, глаза холодные, лицо мраморное, словно он всё ещё держит себя от чего-то более… опасного. Тишина давила. Здание вокруг будто исчезло. И только он — и я. Ханыль сделал шаг ко мне, и я машинально прижалась спиной к холодной стене, хотя понимала, что дальше отступать некуда. Он не спешил — наоборот, двигался медленно, словно наслаждаясь каждым сантиметром, который нас разделял, словно хищник, уже сомкнувший зубы, но тянущий миг перед укусом. — Ты даже не понимаешь, насколько глупо сейчас себя ведёшь, — сказал он тихо, почти устало, будто я надоела ему ещё до того, как открыла рот. Я глубоко вдохнула, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я всего лишь пролила на тебя сок. Это не повод таскать меня, как мешок с мусором, — сказала я, стараясь звучать уверенно, но воздух дрожал в груди, выдавая меня. Он усмехнулся — коротко, без смеха, будто издевался, и от этого у меня по спине прошел холодок. Мы оба знали что он притащил меня сюда не для того, чтобы прояснить ситуацию с испорченной рубашкой. — Ты точно идиотка. — Он приблизился настолько, что я почувствовала на коже тепло его дыхания. — Ты кормилась, лисичка. Я видел. — Ханыль прошептал это, глядя мне в глаза, чуть наклонившись. Я попыталась сглотнуть ком в горле и почувствовала как по телу прошла дрожь. — Кормилась человеком. Пьяным, грязным, но всё же — человеком. — Не твоё дело. — Мои пальцы сжались в кулаки. Его взгляд стал ещё холоднее. — Это моё дело, лисичка. Более чем ты можешь себе представить. И прежде чем я успела спросить, что он имеет в виду, на его шее под кожей что-то дрогнуло — словно вены, но не синие, а тёмно-алые, вспыхнувшие слабым, угрожающим светом. Свет пробежал выше, к виску, потом скользнул вниз, под ворот рубашки. Тени на стенах дрогнули, будто от лёгкого колебания воздуха, хотя он даже не шевелился. Мои руки сами вжались в холодную стену. Я впервые за долгие месяцы почувствовала настоящий страх — не инстинктивный, не охотничий, а человеческий, обычный, уродливый страх смерти. — Что… что ты делаешь? — прошептала я, стараясь отодвинуться хоть на миллиметр. Он наклонился ещё ближе, и алые узоры на его шее вспыхнули сильнее, будто подслушивая наш разговор. — Исполняю свою работу, — ответил он. — И поверь, она куда проще, чем разбираться, кто ты и зачем пришла на мой факультет, в мой кампус и на мою территорию. Он поднял руку — медленно, подчёркнуто спокойно — и я увидела, как по его предплечью тоже едва заметно пробежал алый свет, повторяя сложный узор, словно старинную вязь. Воздух возле его правой руки будто содрогнулся, сверкнул серебристой рябью, и в разрыве света проступило лезвие — тонкое, слегка изогнутое, идеально гладкое, как зеркало, отражающее лунный блеск, которого в помещении даже не было. Ручка, обтянутая черной кожей, ложилась в его ладонь как родная, и весь процесс занял меньше секунды, но казался невозможным — не магией даже, а чем-то механически точным, как вызов оружия из другого слоя реальности. Катана не появилась. Она вернулась к нему, словно всегда была частью его тела. Я резко вдохнула, но звук вышел резким, рваным. — Ты… вызываешь оружие?.. — прошептала я, хотя это был глупый вопрос. Я это только что увидела. Он слегка наклонил голову, будто оценивая моё состояние, и в его голосе не прозвучало ни капли эмоций, когда он ответил мне, ухмыляясь. — Удивлена? Не уж то я первый охотник за всю твою долгую жизнь? Я не поняла о чем он говорит, но и времени разбираться у меня не было. Катана сверкнула на свету алым отблеском — отражением узоров на его руках, которые теперь горели ярче, поднимаясь под рукава рубашки и будто вплетаясь в металл клинка. Он поднял оружие размеренно, спокойно, без излишнего пафоса — так поднимает нож повар, который делает это тысячи раз в день. Уверенно. Быстро. Без тени сомнения. — Не двигайся, — сказал он тихо, почти доброжелательно. — Это будет быстро. Моё сердце дёрнулось, как пойманная птица. Он действительно собирался убить меня. Прямо здесь, без борьбы и вопросов. Я почувствовала, как что-то внутри меня рванулось — древний, хищный инстинкт, неохотный просыпаться, но ненавидящий угрожающие моменты. И когда он сделал шаг, поднимая катану чуть выше мир вокруг меня начал медленно съезжать в сторону — сигнал, что либо я сейчас сорвусь в бег, либо меня разрубят пополам... ...Он шагнул вперёд и во мне что-то щёлкнуло. Это было не решение и не выбор — чистый, голый инстинкт, который прорвался сквозь страх, как пламя сквозь сухую бумагу. В грудь ударила волна жара, пальцы дёрнуло, и я почти не ощущала собственного тела, только древнюю чужую силу, которая рвалась наружу, бросая все человеческие реакции прочь. Мои ногти вытянулись, заострились — не полностью, едва-едва, но достаточно, чтобы кожа на подушечках пальцев натянулась и отдала неприятным зудом. Глаза обожгло — мир вспыхнул контрастнее, ярче, углы стали резче, а его фигура словно выделилась из фона голубым холодом. Я знала этот оттенок изнутри — когда зрение меняется, желтый свет моих глаз отражается везде, где только может. Ханыль замер на секунду, заметив, как я изменилась. — Сопротивляешься? — тихо сказал он, приподнимая бровь и ухмыляясь, будто не удивлён, но и не против того, что охота станет интереснее. Алый свет на его шее вспыхнул ярче. Но мне было уже всё равно. Я прикрыла глаза, сосредотачиваясь, подняла когтистую руку и бросила в его сторону морок — резким, хищным, сильным, насколько позволяли силы после вчерашней охоты. Тень вокруг меня дрогнула, словно стала дымом, витающим по полу, и пространство на мгновение исказилось — я вложила в морок всё, что могла: страх, иллюзию движения, ложный рывок вправо, чтобы его зрение схватило не меня, а мою тень. Воздух стал плотнее. Пол под ногами будто качнулся. Голова закружилась. Но морок всё равно сорвался. Он должен был ткнуться в его сознание, как в дверь, которую я могла приоткрыть и ускользнуть сквозь щель. Но вместо этого — тишина. Глухая, ровная, без капли отклика. Ханыль даже не сморгнул. Его глаза продолжали сверлить меня тем же ровным, ледяным вниманием, будто я ничем не коснулась его. Ни дрожи. Ни тени растерянности. Ничего. Мой взгляд растеряно забегал, я не понимала почему не сработало. Он просто слегка склонил голову, как будто изучал любопытный опыт. — И это всё? — произнёс он спокойно, почти лениво. — Тебе что, правда меньше ста лет? У меня по спине прошёл холодный ток. Он видел сквозь него. Он перешагнул через него. Он даже не попытался отмахнуться. И тогда я поняла: если я сейчас не сорвусь — дальше будет нечего спасать. Сердце ударило раз — резко, болезненно. Звонок разорвал воздух так резко, что я почувствовала, как сердце подпрыгнуло в груди, будто сам университет решил вмешаться в наше противостояние. Ханыль на мгновение отвёл взгляд, раздражённо дёрнув плечом от громкого звука, и этого короткого момента мне оказалось достаточно. Сердце билось бешено, и я развернулась, рванула к двери и, едва не сорвав ручку, распахнула её. Коридор оказался залит светом и шумом: студенты выходили из аудиторий, кто-то смеялся, кто-то перебрасывался тетрадями, а поток людей буквально хлынул мне навстречу, закрывая живой стеной и создавая иллюзию безопасности, такой же хрупкой, как я сама в этот момент. Я выскользнула в толпу, стараясь раствориться среди лиц и запахов, глубоко и ровно дыша, чтобы никто не заметил, как бешено колотится моё сердце, и чтобы взгляд не выдавал того, что произошло всего несколько минут назад. Позади я услышала глухой удар двери — Ханыль вышел следом, и снова почувствовала, как мороз пробежал по спине. Я ускорила шаг, переглянулась через плечо, пытаясь убедиться, что он не догоняет меня, и в этот момент столкнулась с кем-то плечом. Тетрадь выскользнула из рук человека, страницы разлетелись по полу. — Ты куда летишь… Ари? — услышала я знакомый голос, наполненный тревогой и заботой. Я подняла взгляд и увидела Соён. Она наклонилась, собирая свои бумаги, но её глаза не отрывались от меня, внимательно изучающие, будто пытались понять, что случилось: дыхание сбито, зрачки ещё не пришли в норму, руки дрожат едва заметно. — Всё в порядке? — спросила она осторожно, словно опасаясь, что я могу сорваться и убежать снова. — Ты как будто от пожара бежишь. Я услышала в её голосе лёгкое напряжение, осторожность, будто она читала мои мысли и уже понимала, что я не просто потерялась в кампусе, а что-то гораздо более сложное только что пронеслось через меня. Сердце всё ещё бешено колотилось, в висках стоял гул, а руки дрожали чуть заметно, и я отчаянно пыталась вернуть себе привычную внешнюю невозмутимость. — Ага... — выдавила из себя я, сморгнув остатки воплощения кицунэ, словно пытаясь вытолкнуть наружу все следы странного жара в глазах и той непривычной острой энергии, которая ещё недавно кипела внутри. Я поджала губы и сглотнула ком в горле, тяжело проглотив дрожь, которая перебегала по всему телу. Подняла голову, пытаясь поймать взгляд Соён, и натянула улыбку, почти осязаемую в своей неестественности. — На пару опаздываю. Ну знаешь, я же первокурсница, не хочется портить о себе впечатление. Соён медленно кивнула, её глаза блестели от мягкой заботы, но в каждом движении ощущалась осторожность и напряжение, как будто она уже чувствовала, что я вру. — Ясно... — сказала она, пытаясь улыбнуться, но я буквально чувствовала её осторожность, каждый мускул лица натянут, глаза слегка сужены. Она неуверенно сделала шаг ко мне, будто проверяя, не сорвусь ли я снова. — Ладно, тогда... увидимся после занятий? — Да... Да, конечно, — выдохнула я, пытаясь придать голосу твердость, хотя внутри всё ещё бурлило, будто лёд под тонкой коркой воды. Я интенсивно закивала головой, и у меня мелькнула мысль, что Ханыль не будет трогать меня на людях. Не зря же он затащил меня в пустую аудиторию. — Я заканчиваю в четыре, встретимся во дворике у пруда? — Договорились, — Соён улыбнулась мне, на этот раз искренне, и я почувствовала, как её уверенность слегка передаётся мне, как будто этот маленький человеческий контакт наполняет меня чем-то знакомым и спокойным. Она махнула рукой, уже в привычной манере, и ушла, прижимая к себе тетради и учебники, и я осталась стоять в коридоре, ощущая пустоту после её ухода. Я тяжело выдохнула, чувствуя, как челюсть свело от напряжения, а спина будто пропиталась остатками адреналина. Взгляд был устремлён прямо перед собой, но я ничего не видела, словно мир вокруг расплылся в туман, а в каждом шуме коридора проскальзывали отголоски прошлого столкновения. И всё же я знала. Знала, что он где-то рядом. Сердце сжалось от этой мысли, и я почувствовала холодок по позвоночнику. Он стоял за моей спиной, невидимый для других, но ощущаемый каждой клеткой моего тела. Ханыль убивал меня взглядом даже издалека, и я представляла, как его холодные голубые глаза следят за каждым моим движением, как они пронзают меня насквозь, и как узоры на его шее чуть мерцают красным, едва заметным отблеском в свете ламп, придавая его облику ещё большее ощущение угрозы. Я стиснула кулаки, пытаясь унять дрожь, глубоко вдохнула, медленно выдохнула, и сделала шаг вперёд, словно убеждая себя, что смогу идти дальше, в аудиторию, оставив за спиной все страхи и тревогу, хотя внутренняя напряжённость не отпускала, словно невидимая тень висела над моими плечами, напоминая, что он всё ещё рядом, и день, который только что начался с хаоса и страха, был далёк от завершения.

***

К четырем часам внутренняя дрожь не утихла, лишь затаилась, превратившись в ледяную тяжесть на дне желудка. Я шла по коридору, стараясь ни на кого не смотреть, чувствуя каждым позвонком незримое давление. Он мог быть где угодно — за следующим поворотом, в толпе у выхода. Эта мысль заставляла сердце биться неровно и часто. Соён уже ждала у пруда, переминаясь с ноги на ногу. Увидев меня, ее лицо осветилось — но лишь на мгновение. Взгляд сразу же стал оценивающим, тревожным. — Ты выглядишь ужасно, — сказала она прямо, когда я подошла. — Как после ночи перед экзаменом. — Почти угадала, — я натянуто улыбнулась, отводя глаза к воде. — Просто... мигрень. Разыгралась после первой пары. Давление, наверное. — Мигрень? — Соён недоверчиво вздернула бровь. — А утром? Ты тогда выглядела так, будто от смерти убегала. — Нервы, — я пожала плечами, делая вид, что роюсь в сумке в поисках ничего. — Знаешь, первая сессия на носу, мозг выдает странные картинки. Плюс не выспалась. — Я чувствовала ее взгляд на себе — тяжелый, полный непроизвольных сомнений. Она знала, что я вру. Знала, но не понимала, почему. И не могла понять. — Ладно, — наконец вздохнула она, отступая. — Может, прогуляемся? Свежий воздух поможет. Уйдем куда-нибудь подальше от этой академической пыли. Мы вышли за ворота университета, и с каждой ступенькой, удаляющей нас от кампуса, камень в груди понемногу таял. Мы забрели в старый парк, где между кленов прятались уютные кофейни. Я выбрала столик на открытой веранде, под кроной старого каштана, откуда был виден весь переулок. Здесь невозможно было подкрасться незаметно. — Представляешь, а ведь это только второй день, — сказала Соён, с наслаждением потягивая латте. — Кажется, будто мы здесь уже целую вечность. Хотя я тут уже год, но всё равно в этом году всё немного иначе. Меняются учебные дисциплины, преподы, знаешь... — Да, — кивнула я, сжимая в ладонях теплую чашку капучино с солёной карамелью. Пар обжигал губы, но это ощущение было живым, реальным. — Вчера я час искала корпус совего факультета. В итоге вышла к котельной. — Соён прыснула со смеху. — А я в общежитии в первый же вечер заблудилась в коридоре на своем же этаже! Стучала в дверь к какому-то парню, думала, это моя соседка. Он открыл в одних боксерах и с такой оторопью на лице... Мы стали вспоминать первые, такие нелепые впечатления от университета. Я рассказывала, как на вводной лекции по философии уснула и чуть не упала со стула, а она — как перепутала преподавателя со студентом и попросила у него конспект. Мы смеялись над всякими пустяками, и постепенно смех стал приходить легче, а плечи — расслабляться. Болтали о том, какие пары могут быть интересными, о странностях некоторых преподавателей, о планах на выходные. Я ловила себя на том, что уже не сканирую каждое лицо в толпе, не вжимаюсь в спинку стула при каждом шаге за спиной. Солнце пригревало щеки, ветерок шевелил волосы, и на какое-то время я почти смогла убедить себя, что утро с его леденящим ужасом было просто дурным сном, порождением стресса от нового места. Почти. Потому что где-то в глубине, под слоем этого наспех созданного спокойствия, сидел крошечный, холодный червячок осознания. Он не исчез. Он просто ждал. И этот беззаботный вечер был лишь короткой передышкой, хрупкой и обманчивой, как сахарная вата, тающая на языке и не дающая настоящей сытости.

Мы вышли из кафе, когда солнце уже коснулось крыш домов, растекаясь тёплым оранжевым светом. Воздух стал более прохладным, но приятным, и Соён предложила пройтись до старой смотровой площадки, куда студенты иногда ходили смотреть на город. — Вечером здесь красиво, — сказала она, заводя руки в карманы. — Видишь? Там, за поворотом. Мы поднялись по узкой лестнице, по краям которой рос вьющийся плющ. Лестница выводила на удобренную временем платформу с подпирающими перилами. Отсюда город казался игрушечным — маленькие машины, мерцающие вывески, тонкие, как паутинка, нити дорог. — Вот почему я люблю этот район, — тихо сказала она, локтем касаясь моего локтя. — Тут даже забываешь, что мир иногда бывает… ну, жёстким. Я кивнула. Вечерний воздух был золотистым, почти медовым. Он наполнял лёгкие теплом, а голову — отрешённостью. На минуту мне показалось, что если бы жизнь могла остановиться сейчас, в этой точке, я бы не возражала. Но стоило мне повернуть голову, как на секунду перед глазами невольно всплыл образ — холодные голубые глаза в полумраке аудитории, блеск лезвия, узоры, медленно вспыхивающие под кожей… Я невольно вздрогнула. — Ари? — осторожно спросила Соён. — Ты замёрзла? — Нет, — я покачала головой, смотря вдаль. — Просто… задумалась. Мы стояли молча, пока город под нами жил своей обычной жизнью: где-то кричали дети, проехал автобус, внизу зазвенели трамвайные колёса. Мир был обычным. Обычным настолько, что казался неправдоподобным. — Знаешь, — наконец сказала Соён, — ты мне нравишься. У тебя… доброе лицо. И очень печальные глаза. — Печальные? — я хмыкнула и попыталась улыбнуться. — Да, — она посмотрела на меня внимательнее. — Как будто в тебе живёт кто-то, кто очень устал. — Наверное, просто стресс, — пробормотала я. Я машинально выдохнула, боясь, что в голосе проскользнёт что-то лишнее. — Может быть, — сказала она мягко. — Но если… когда-нибудь захочешь поговорить. О чём угодно. Я рядом. Эти слова разрезали вечер неожиданной теплотой. Я ничего не ответила — просто кивнула, потому что большее могло бы сорвать какую-то тонкую нить внутри. Мы ещё немного постояли, глядя на город, пока солнце полностью не спряталось. Потом Соён позвонили из общежития, и она поспешила уходить, извиняясь и обещая написать позже. Когда её шаги затихли, я осталась одна на площадке. Небо темнело. Город под ногами мерцал огнями. А ветер донёс до меня едва различимый запах — не кофе, не мокрый асфальт. Холодный, как ночь. Я замерла. Этот запах преследовал меня с утра. Резкий, свежий, чуть металлический. Знакомый. Моя кожа покрылась мурашками, и я медленно повернула голову. Пусто. Только воздух двигался. Только вечер дышал. Но я знала — кто-то был здесь секунду назад. Кто-то, чьё присутствие невозможно спутать. И алый отблеск угасающего солнца на мгновение показался мне почти кровавым.

***

Когда я закрыла за собой дверь дома и шагнула внутрь, меня почти сразу накрыло знакомое, неприятное ощущение — словно воздух внутри стал плотнее, тяжелее, чем должен быть, будто чьи-то шаги только что стихли, и тишина поспешила занять их место, пытаясь прикинуться естественной. Я сделала пару медленных шагов по прихожей, и это чувство усилилось настолько, что мне пришлось остановиться, позволить силе подняться из глубины, расправляя по телу нервное напряжение. Когти вышли сами — плавно, почти беззвучно, как если бы они всегда ждали именно этого момента. Я чувствовала, как мои зрачки начинают светиться жёлтым оттенком, а дыхание выравнивается, становясь глубоким и холодным, потому что если Ханыль сейчас здесь — я не собираюсь встречать его с голыми руками. Обычно в доме я сразу чувствую спокойствие, почти привычное умиротворение, потому что это единственное место, где всё вокруг принадлежит только мне: мои вещи, мои запахи, мой порядок, моя тишина. Но сейчас всё казалось чужим, как будто кто-то невидимый прошёлся по комнатам, едва-едва задевая воздух, оставляя после себя тонкий, еле уловимый след присутствия, который я не могла проигнорировать. Я прошла в гостиную, скользя взглядом по углам, по шкафам, по дивану — всё было на своих местах, ничего не передвинуто, ни единого намёка на вторжение, но интуиция уже давно перестала ошибаться в подобных вещах, и я знала, что это ощущение не могло возникнуть просто так. На кухне было так же пусто, но стоило мне провести пальцами по столешнице, как по позвоночнику пробежал совсем лёгкий холодок, будто чей-то взгляд скользнул по моим движениям. Я проверила ванную — там тихо и слишком чисто, как всегда. Коридор — пуст. Комната, которую я использовала как маленькую мастерскую, встретила меня привычным беспорядком, но воздух всё равно казался сдвинутым, будто кто-то стоял здесь секунду назад и поспешно исчез, когда услышал звук двери. Я прошла в спальню, двигаясь медленно, почти бесшумно, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому колебанию воздуха. Тень от двери упала на стену чуть иначе, чем обычно, и я резко развернулась, уверенная, что наконец поймала его — но позади было пусто, тишина словно насмехалась надо мной, отражаясь от стен слишком ровным эхом. Я проверила шкафы, заглянула под кровать, даже прошлась вдоль стен, чувствуя пальцами холод штукатурки, будто могла нащупать следы его энергии — ничего. И всё равно я знала. Он был здесь. С каждым кругом по дому злость поднималась всё выше, разливаясь горячим раздражением под кожей, потому что сам факт того, что он посмел появиться здесь, в моём доме, в моём личном пространстве, без спроса, без права, без предупреждения — сводил меня с ума гораздо сильнее, чем любая наша перепалка сегодня. Дом — это моё, моё укрытие, моё святилище, единственное место, где я позволяла себе расслабиться хоть немного, и мысль о том, что он стоял здесь, среди моих вещей, дышал этим воздухом, касался этой тишины — вызывала во мне такое яростное отторжение, что когти сами дрогнули, царапнув воздух. — Ханыль, — выдохнула я сквозь зубы, чувствуя, как напряжение в груди сжимается до болезненности, — ещё раз попробуешь влезть сюда — и посмотришь, что будет. Воздух дрогнул — или мне это только показалось — но никто не ответил. Я ещё раз прошлась по комнатам, чтобы убедиться, что всё чисто. И хотя дом снова выглядел таким же, как всегда, ощущение его присутствия всё ещё жило где-то в глубине, цепляясь за меня, как тень. И от этого хотелось злиться ещё сильнее. Я чувствовала его след и ненавидела его за это.