Охота на искру

Клинок

Я ждал её. Не просто стоял в коридоре — вымерял воздух, слушал, как он дрожит перед её появлением. Её энергия ощутимо отзывалась в моих ребрах, будто сердце на мгновение училось биться в чужом ритме. Шаг, ещё один. Чужие шаги, но почему-то слишком знакомые. Я выступил вперёд именно в тот момент, когда она завернула за угол — почти хищно точно, будто так и должно было случиться. Чтобы столкнуться, приблизиться. Чтобы напомнить самому себе, кто здесь охотник. — Осторожнее, — голос сорвался тише, чем я планировал. Словно говорил не я, а кто-то, спрятанный глубже под моей кожей. Я смотрел на неё так внимательно, будто пытался рассмотреть в её лице слабость, холод, угрозу, да что угодно, что помогло бы мне оставаться тем, кем я привык быть рядом с ней. Она подняла на меня взгляд и её карамельные глаза без спроса пролезли внутрь. Прожгли путь, от которого у меня под кожей будто дернулась жила. На секунду что-то щёлкнуло, будто мир дрогнул и стал мягче, теплее, ближе. Я тут же незаметно выдохнул, выбивая это ощущение из себя, как пепел с ладони. Ухмылка сама расползалась по лицу — привычная, защитная, колючая. — Ну привет, лисичка. Она сопротивлялась. Кричала, вырывалась, дёргалась, словно это хоть что-то могло изменить. Этот спектакль раздражал — слишком громкий, слишком жалкий, слишком живой. Хотелось оборвать его, чтобы тишина снова стала прямой и честной. Когда я втолкнул её в пустой кабинет, на мгновение мне показалось, что на лице Ари мелькнул настоящей страх — не наигранный, не показной, а тот, что оставляет след в зрачках. Это ощущение ударило неожиданно. Нечем было дышать. Я резко оттолкнул эту мысль. Туда, где всегда хранил всё лишнее. Поглубже. Подальше. Туда, куда сам давно перестал заглядывать. Она упёрлась в стену, и на миг я уловил в её взгляде что-то слишком живое, слишком знакомое, — неуверенную человеческую искру, от которой мне хотелось отвернуться, но я не позволил себе этого. Я заставил себя смотреть прямо, не моргать, не смягчаться, потому что любое сомнение в этот момент означало слабость. Я шагал к ней медленно, наращивая давление, позволяя своей силе подниматься под кожей — тёмно-алые линии вспыхивали на шее и висках, как загорающиеся вены хищника, который наконец получил право действовать. Я повторял себе, что она не девчонка, не испуганная студентка и уж точно не та, на кого стоит смотреть иначе, чем на угрозу. Она кормилась человеком. Я видел это своими глазами. И мир, в котором я вырос, учил меня одной простой вещи: кто трогает людей — тот уже принял сторону, против которой я существую. Сомнения должны были погаснуть, и я давил их так же яростно, как давил собственное дыхание. Когда я поднял руку и позволил металлу пройти через рябь пространства, катана вернулась в мою ладонь с такой естественностью, будто её отсутствие всё это время было ошибкой. Тепло алых узоров стекало по предплечью прямо в клинок, и этот знакомый тяжёлый отклик оружия окончательно закрепил в сознании ощущение правильности происходящего: я делаю то, что должен. Без лишних вопросов, без внутренних шатаний, которые последние дни начинали меня раздражать. Всё встало на места, когда холодное железо легло в ладонь. Она дрожала. Дёргалась. Пыталась говорить, оправдываться, что-то про сок, про случайность — но я видел то, что видел, и любое её слово было для меня пустым шумом, в который я не собирался вслушиваться. Я заставил себя смотреть на неё так, как смотрят на цель перед последним движением — спокойно, бесстрастно, почти с облегчением, будто наконец появляется возможность завершить что-то давно назревшее. Ничего, что было человеческим в ней, мне видеть было нельзя. Я гнал это из головы, вычищал до скрипа, пока не осталось только ощущение опасности, нужно было удержать лишь его — и я удерживал. Когда она изменилась, даже слегка — глаза вспыхнули, когти чуть вытянулись — я не испытал ни удивления, ни связи, ни того странного ощущения, что иногда возникало рядом с ней. Я позволил себе ощущать только холодное удовлетворение. Значит, я не ошибся. Значит, внутри неё действительно течёт то, что должно быть уничтожено. Пускай и сдержанное, слабое, но всё равно чужое. Всё сомнения исчезли окончательно в ту секунду, когда её морок ударил в меня — резкий, хаотичный, сырой, пытающийся меня обмануть, но настолько беззащитно примитивный по сравнению с теми, что я ломал раньше, что мне даже не пришлось напрягаться. Он рассыпался обо меня, как тонкий лёд под сапогом, и в этот момент я впервые за всё время почувствовал настоящее спокойствие. Она всего лишь зверёныш, запутавшийся в собственном инстинкте. Убить её — проще простого. Я поднял катану, намереваясь сделать движение чистым и быстрым, без медленных мучений, и в голове звучала только одна ясная мысль: это правильно, это моё дело, моя работа, мой долг. Я уже видел линию, по которой пройдёт клинок; уже прикинул, как лягут мышцы, как лучше нанести удар, чтобы закончить всё в одну бесшумную секунду. Никакой жалости, никакой случайной мягкости, которую иногда приносило её присутствие. Было только действие — ровное, уверенное, привычное. Всё остальное я вычищал из себя, пока нёсся к этому решению, и то краткое странное ощущение, которое мелькнуло в момент столкновения в коридоре, я раздавил, будто пепел под ботинком. И когда звонок разорвал воздух, заставив меня на долю секунды отвести взгляд, я почувствовал не облегчение и не остановку — только злость на то, что мне помешали выполнить очевидное. Она не выбросила меня из равновесия. Она не заставила сомневаться. Я был абсолютно готов закончить всё прямо там. Если бы не этот внезапный, громкий, дурацкий звонок, она бы уже лежала на полу, а я бы вышел из кабинета так же спокойно, как вошёл. Я видел её бегство, видел, как она пытается раствориться в толпе, и знал — не потому, что сомневался, а потому что был уверен в обратном, — что её страх был отражением истинного положения вещей. Она бежала не потому, что я внезапно стал жестоким. Она бежала потому, что наконец поняла: я был прав. И что я вернусь за ней, чтобы закончить то, что начал.

***

Дом встретил меня сегодня пустотой — гулкое эхо тренировок, отсутствия и постоянной занятости. Никого. Ни голоса наставника, ни шагов ребят, ни того привычного хаоса, который обычно стоит здесь вечером. И эта тишина была чересчур удобной: слишком много пространства, чтобы думать, и слишком мало, чтобы отвлечься. Я прошёл на кухню по инерции, даже не замечая собственных шагов. Холодильник открылся под руками автоматически: свет ударил в глаза, а внутри — всё то же, что и утром. Банки, контейнеры, какие-то забытые остатки. Я даже не смотрел толком. Просто стоял, уставившись на полки, будто среди них можно было найти ответы, которых не существовало. Пробормотал себе что-то вроде «всё то же чертово ничего» и закрыл дверцу, не вытащив ни кусочка. Алкоголь оказался куда более логичным решением, чем еда. Я направился к мини-бару, взял первую попавшуюся бутылку виски, поставил на стол. Стакан наполнился тёмно-янтарной жидкостью, и я сделал глоток — медленный, обжигающий, обещающий на секунду затуманить всё, что ещё оставалось слишком ясным в голове. Даже не услышал шагов, только почувствовал, как воздух в комнате чуть изменился. Обернулся и увидел Миран. Она вошла так, будто всегда принадлежала любому пространству, в которое ступала. Движения точные, уверенные, без лишнего шума. Её почти чёрные глаза скользнули по мне сверху вниз, оценивающе, будто я был задачей, которую она решит, если вдруг захочет. Прямые чёрные волосы — чуть ниже плеч — были собраны в свободный хвост, откинув её острое, хищное лицо, почти лишённое мягкости. На ней, как обычно, была обтягивающая закрытая одежда — чёрная, плотная, аккуратная, словно часть экипировки, но куда более стильная и, конечно, раздражающая. — Пьёшь средь бела дня? — спросила она тоном, в котором не было осуждения — только интерес и лёгкое развлечение. Я фыркнул, даже не удостоив полноценным ответом. Что-то вроде «не твоё дело» сорвалось внутри, но я не стал произносить вслух — слишком утомлён для полного комплекта грубостей. Но Миран, как всегда, не отступила. Она лишь приподняла уголок губ — ухмылка короткая, колючая, будто она заранее знала, что меня раздражает и именно этого добивалась. Не спрашивая разрешения, она прошла мимо, открыла бар, достала ещё один стакан. Налила себе виски так спокойно, будто делала это каждый день в моём личном пространстве, хотя я никогда не давал ей такого права. Но она всегда вела себя так, будто все права у неё уже есть. Я молча наблюдал за ней, делая очередной глоток. Она не спешила, откинула пару прядей с плеч, посмотрела на меня вскользь — словно проверяла, не тресну ли по швам, не сорвусь ли, не провалюсь ли в какое-нибудь чувство, о котором я сам себе не хотел признаваться. Она сделала первый глоток, и на секунду уголок её глаза дрогнул — не от вкуса, а от того, что она меня изучала. Она всегда смотрела так, будто могла расковырять любую трещину, если бы решила, что это интересно. А сегодня, похоже, решила. И я продолжал пить, не выдавая ей ни раздражения, ни усталости, ни того странного остаточного жара под кожей, который никак не хотел полностью исчезнуть после встречи с лисичкой. Я стоял, опершись о холодную столешницу, чувствуя, как виски лениво обжигает язык и сползает вниз, оставляя за собой тяжёлое тепло. Миран встала рядом, почти вплотную, ставя свой стакан на стол так, будто метила территорию. — Так что… ты её убил? — спросила она почти буднично, но в голосе проскользнуло слишком осторожное усилие, будто она заранее готовилась к тому, что услышав ответ, либо расслабится, либо впадёт в ярость. Внутри меня что-то дрогнуло — крошечная, почти несущественная складка сомнения, которая вспыхнула и тут же была задавлена. Я не позволил себе даже моргнуть. — Сбежала, — бросил я резко, не отводя взгляда от янтарной жидкости в стакане. Миран чуть повернула голову, наблюдая за мной боковым зрением, и её губы дрогнули в легкой ухмылке — прожигающе внимательной. — Сбежала… или ты её отпустил? — уточнила она слишком мягко, как человек, бросающий наживку. Я сжал челюсти, чувствуя, как хрустят зубы. — Я сказал: сбежала. Виски плеснуло в стакане, когда я долил себе ещё, специально громко, будто хотел этим звуком перекрыть её намёки, её мысли, свои собственные. Миран наблюдала за мной пару долгих секунд, а затем тихо выдохнула, словно сдувая с себя излишнюю резкость. — Я тогда… не хотела на тебя орать, — проговорила она, и голос её стал непривычно мягким, почти тёплым. — Просто… понимаешь, да? Я переживаю. За тебя. За нас. За то, что мы делаем. Если ты начнёшь сомневаться — это ударит по всем. Я медленно повернул голову в её сторону, пытаясь понять — насколько она искренна, насколько это вообще можно считать заботой, а не очередным способом контролировать чужие шаги. Но я был плох в этих вещах, всегда был. Читал людей хуже, чем монстров. Она приблизилась ещё, и её пальцы коснулись моей руки — легко, будто спрашивая разрешение. Я машинально дёрнул рукой в сторону, не то чтобы резко, но достаточно, чтобы она почувствовала. Лицо Миран исказилось раздражением — мгновенно, как вспышка огня на сухой ветке. Она отвела взгляд, вдавив губы в тонкую линию, но характер у неё был такой, что даже раздражение становилось топливом, а не тормозом. — Знаешь, иногда ты ведёшь себя так, будто любая близость — это угроза, — произнесла она, не глядя на меня, но голос удерживала ровным. — Как будто тебя собираются ранить, хотя единственный, кто делает это — ты сам. Я фыркнул, снова поднося стакан к губам. — Может, потому что я не люблю, когда меня трогают без спроса. — А может, потому что тебе нравится строить из себя ледышку, — парировала она, разворачиваясь ко мне снова. — Чтоб никто не видел, что там внутри всё пылает. Я помолчал, позволяя тишине заполнить пространство между нами, тяжёлой и невнятной, как недосказанность. Я не знал, что ответить — не потому, что она была права или потому, что ошибалась, а потому, что в этот момент мне было до смерти лениво разбираться хотя бы в собственных реакциях. Но её слова всё равно оставили след. Тонкий, острый, почти незаметный. Миран сделала глоток, потом ещё один, и посмотрела на меня уже иначе — серьёзнее, будто взвешивала, насколько я ещё способен держать себя в руках. — Если та девчонка действительно сбежала, — сказала она тихо, — нам стоит быть осторожнее. Такие, как она… редко останавливаются. Я кивнул. Слишком быстро, слишком механически. И не дал себе задуматься над тем, почему её фраза вызвала у меня не тревогу, а странный, болезненный укол под рёбрами. Она сделала шаг вперёд — неторопливо, уверенно, будто заранее знала, что я попытаюсь отступить, и не собиралась позволить мне этого. Её ладони легли на мои плечи, тепло и тяжело, и я рефлекторно напрягся, каждая мышца натянулась, как струна, готовая лопнуть. Внутри поднялась волна — первое движение, готовое превратить напряжение в силу, оттолкнуть её, вернуть себе пространство, контроль, дыхание. Но она только чуть улыбнулась, уголком губ, еле заметно, почти лениво, как хищница, которая видит, что добыча колеблется. — Ханыль… — её голос опустился ниже, стал мягким и густым, будто окутывал шею и грудь тёплой тенью. — Ты же знаешь, что я всегда рядом. Чтобы помочь тебе… чтобы поддержать. Она наклонилась ближе, так близко, что её дыхание скользнуло по моей коже, и я, подняв руки, уже готов был схватить её за запястья, оттолкнуть, отрезать эту линию приближения, разрубить всё на безопасные части. Но что-то в ней — в этом спокойствии, в этой уверенности, в её тёмных глазах, которые не моргали, будто читали меня глубже, чем я позволял любому — заставило меня замереть. Миран видела это. Вкусила моё колебание, как зверь кровь на воздухе. Она склонилась к моему уху, её губы почти касались кожи, и одна её рука медленно скользнула по моей шее, большим пальцем очерчивая линию ключицы — так легко, так уверенно, словно она разделывала тонкий лёд. — Ты слишком долго держишь всё внутри, — прошептала она шелковистым голосом. — Позволь хоть кому-то быть рядом, когда ты сгораешь. Позволь мне. Я почувствовал, как по позвоночнику пошёл дрожащий, тягучий жар — раздражение, желание, ярость на собственное желание, непрошеное, ненужное, опасное. Её запах — лёгкий, терпкий, узнаваемый — наполнил лёгкие, и я выдохнул так, будто этот воздух был слишком тяжёлым, чтобы его удерживать. Каждая клетка кричала: оттолкни её. Они всегда кричали так. Это был привычный, безопасный шум внутри головы. Но руки опустились. Медленно. Нехотя. И вместо того чтобы разорвать эту близость, я положил ладони ей на талию — горячую под тканью чёрной обтягивающей кофты — и пальцы сами чуть сжались, как будто желая большего. Она ничего не сказала, но её улыбка стала шире, медленнее, почти довольной, как у хищницы, наконец сомкнувшей зубы там, где хотела. А я стоял, позволив напряжению сжечь меня изнутри, зная, что сделал ровно то, чего не должен был. Она подалась вперёд так стремительно, так уверенно, будто всё это время просто ждала, когда я перестану сопротивляться себе, — и её губы накрыли мои резким, горячим, почти болезненным прикосновением. Поцелуй обрушился, как удар, без предупреждения, без паузы, как вспышка, что ослепляет на долю секунды, оставляя всё внутри пустым и оглушённым. Я замер. На мгновение. На вдох. На сомнение. Но огонь, который она разожгла этим движением, расползся по груди, по шее, по пальцам — быстро, без спроса, превращая остатки холодной выдержки в пепел. И я ответил. Слишком резко, слишком жадно, так, будто этот поцелуй был не желанием, а способом вырвать из себя что-то застоявшееся, гниющее, раздирающее изнутри. Я обхватил её, притянул ближе, почти прижимая к себе, будто нуждался не в ней — а в возможности откачать из себя весь накопившийся яд, всю боль, весь хаос. Её пальцы впились в мою шею, её дыхание стало рваным, но она не отстранилась — наоборот, будто наслаждалась тем, что сорвало с меня маску, что прорвало то, что я так упорно удерживал. С каждой секундой поцелуй становился всё яростнее, исступлённее — не про нежность, не про желание, а про взрыв, про отдачу, про освобождение от того, что я не мог позволить себе вслух. И именно в тот момент, когда я почувствовал, что ещё секунда — и я сделаю что-то, о чём потом не смогу думать спокойно, — она резко разорвала поцелуй. Как ножом. Резко, хищно, будто проверяла, как глубоко может зайти, прежде чем я сломаюсь окончательно. Миран не сказала ни слова. Просто поймала мой взгляд — бездонный, будто затягивающий, — и без единого лишнего движения взяла меня за запястье. Её пальцы сомкнулись крепко, уверенно, властно. Она дёрнула меня за собой — ни просьбы, ни приказа, просто факт: следуй. И я последовал. Она вела меня по лестнице на второй этаж, тянула через коридор, не оглядываясь, будто точно знала — я не остановлюсь. И я действительно не остановился. Не думал. Не сопротивлялся. Оставлял за собой всё, что должен был держать в руках, — разум, дистанцию, контроль. Она толкнула дверь моей спальни — и воздух внутри будто стал плотнее, теплее, как перед бурей. Секунда — и она снова была у меня в руках, прижатая к моим губам, к моему дыханию, к тому огню, который не грел, а мерзко жёг изнутри. Поцелуй сорвался на нас, как обвал, тяжёлый, голодный, без остатка самоконтроля. Я сам толкал её назад, к кровати, не давая ей даже шага. Раз, ещё шаг, и я уже рвал с неё водолазку, слыша, как хрустит ткань, как она горячо выдыхает мне в рот. Одежда сбрасывалась с нас хаотично, в беспорядке — комьями, клочьями, словно мы пытались выдрать из себя вместе с нею всё, что давило, мешало, всё, от чего хотелось исчезнуть. Мы рухнули на кровать почти голые, запутавшись в простынях, дыхание было смешанное, бьющее в унисон, но ничего тёплого в этом не было. Я скользнул губами по её шее, по ключицам, по груди, ниже — туда, где кожа становилась горячее моих мыслей. Я закрыл глаза, потому что так было легче, потому что иначе пришлось бы смотреть ей в лицо, ловить чёрный блеск глаз, в которых виднелось то, чего я не хотел. Целовал её почти механически, точно отлаженный механизм, который знает, где провести, где прикусить, где оставить след. Я знал, что Миран не нужна нежность — она никогда её не требовала, никогда её не ждала. Её устраивала сила, резкость, жадная хватка. Это делало всё проще. И честнее. Я сжимал её бёдра, тянул на себя, хватал за талию так сильно, будто пытался удержать себя от чего-то большего, чем просто желание. Она стонала подо мной — не мягко, не приглушённо, а так, будто ей и правда нравилось, что я ломаю каждое движение, что в моих руках нет ничего, кроме грубости. Её пальцы скользили по моей спине, цеплялись за мышцы, за кожу, будто хотели оставить следы, чтобы потом напоминать мне, где я был, с кем я был, что я делал. — Ханыль... Боже.. — срывалось с губ Миран, так сладко, что почти слащаво. А я даже не смотрел на неё. Я смотрел куда угодно — в стену, в изголовье, в свои собственные мысли, которые кололи, как стекло, стоило только задержать на них взгляд. В этом не было близости. Не было тепла. Было только бегство — слепое, отчаянное, болезненное. Разрядка накрыла меня так резко, будто ударила по позвоночнику, и я выдохнул глухо, срываясь, не удерживаясь. Горячая дрожь прошла по телу, и я испачкал её живот, сам почти рухнув на неё, будто все силы покинули меня в один миг. Я тяжело дышал, уткнувшись лбом ей в плечо, чувствуя, как бешено стучит сердце — не от удовольствия, а от того, что мне хотелось исчезнуть в этот момент. Она обняла меня, её губы скользнули к моей шее, притронувшись к коже мягким, медленным поцелуем — таким, который должен был понравиться любому мужчине. Но я ощущал только одно. Я хотел вырваться. Уйти. Выползти из собственных мыслей, из её рук, из комнаты, из себя. Хотел сбежать.

***

— Эй! Я обернулся — и в меня будто врезался ураган, воплощённый в тело. Ари. Маленькая, дерзкая, безрассудная — и в эту секунду абсолютно лишённая инстинкта самосохранения. Она влетела в меня так, будто сама мечтала, чтобы я свернул ей шею прямо здесь, на глазах у всех. Её ладони с глухим ударом впечатались в мою грудь, отбросив меня на полшага назад. Воздух коротко вырвался из лёгких. Я не ожидал. На миг даже потерял ориентацию — не от силы удара, а от самой наглости, от того, что это существо осмелилось коснуться меня вот так, без страха. Её глаза — раскалённые, яркие — вспыхнули почти у самого моего лица. — Ты!... — прорычала она, сжимая кулаки, словно собиралась проломить мне череп. — Думаешь, можешь вломиться в мой дом и шарить там, как жалкий таран?! Что несёт эта сумасшедшая? Сердце даже не дрогнуло — только раздражение медленно, вязко разливалось по венам. — В чей дом я вломился? — я вскинул бровь нарочито лениво, будто рассматривал грязное пятно на ботинке. Отвращение слишком отчётливо проступало в моём голосе, но я даже не пытался его скрыть. — О, ну только не делай вид, что не понимаешь! — Ари буквально вибрировала от ярости — её энергия дрожала, словно натянутый провод, готовый лопнуть. Её голос неприятно звучал в моей голове, будто ударил по натянутой струне, и я скривился, прикрывая глаза и массируя переносицу. — Лисичка, ты сегодня проснулась и решила стать самоубийцей? — спросил я устало, не глядя на неё. Тишина в ответ — тяжёлая, недоумённая. Я открыл глаза, и первое, что увидел — её лицо. Абсолютно глупое, широко раскрытое от непонимания и злости. Я не удержался и ухмылка сама прорезала губы, резкая, хищная. Но вместе с ней раздражение вспухло сильнее, давя на виски. — Потому если нет, — продолжил я, шагнув ближе. Её тело тут же дёрнулось назад, будто я обжёг её. Трусиха. — Тогда я не понимаю, какого хрена в твоей голове зародилась мысль, что ты можешь распускать свои лапки и так со мной разговаривать. Её лицо менялось, как у плохо обученного актёра: шок — растерянность— злость — ярость. Она уже открыла рот, собираясь выдать ещё один поток бессмысленного визга, но я не собирался слушать. Я перехватил её за плечо — маленькое, тёплое, вибрирующее от напряжения — и резко потянул в сторону уборной. Она пискнула, споткнувшись, едва не падая, хватаясь за дверную раму, чтобы удержаться. — Давай, закрой рот и иди, — процедил я, толкнув её ещё раз, не обращая внимания на её возмущённое шипение. — Не заставляй меня тащить тебя волоком. Она бурлила негодованием, но послушалась — возможно, инстинкт всё же начал просыпаться. Или взгляд. Мой. Тот, от которого правильные твари бегут, а неправильные… вот так влетают в меня в коридоре, не отдавая себе отчёта, насколько близки к смерти. И почему-то всё это только сильнее меня бесило. Я втолкнул её внутрь и сразу шагнул следом, перекрывая выход своим телом так плотно, что между нами не осталось ни воздуха, ни пространства, ни даже шанса для неё сделать вдох без того, чтобы коснуться меня. Одним быстрым движением я прижал её к раковине, чувствуя, как под пальцами дёргаются напряжённые мышцы её плеч, и наклонился вперёд, зажимая её между холодным фарфором и тяжестью собственного тела. Ари резко выдохнула, словно ударилась о стену, хотя я не применял даже доли силы, которой был способен её сломать. Она съёжилась — не от страха, нет, эта глупая лиса слишком упряма, чтобы бояться правильно, — а от того, что оказалась лишённой привычного пространства, лишённой возможности командовать ситуацией или хотя бы держать дистанцию. Она чуть дёрнулась, будто хотела вывернуться, но поняла, что движение бессмысленно, и застыла, сжав губы, раздражённо, сердито, выкладывая своё недовольство всем телом. Я опёрся ладонями по обе стороны от неё, наклонившись так близко, что чувствовал едва уловимый запах её кожи — горячий, взбалмошный, пропитанный остатками страха, который она отчаянно пыталась скрыть. И только после этого заговорил, тихо, медленно, так, что каждое слово ложилось на её кожу, как невидимая угроза: — А теперь, раз уж ты сама пришла ко мне, я дам тебе шанс объяснить, в чём именно ты меня обвиняешь, прежде чем я убью тебя. Её глаза отразили сразу всё — растерянность, злость, какое-то абсурдное желание спорить до последнего и даже тень сомнения, словно она сама не была уверена, право ли её нутро. Она открыла рот, закрыла, потом снова открыла — колебалась, пыталась собрать мысли, пока её энергия вибрировала под моей грудью, будто готовая взорваться. Наконец она заговорила, глотая воздух, как после долгого бега. — Вчера я вернулась домой и почувствовала… что там кто-то был. Я моргнул чуть медленнее, чем нужно, позволив себе короткую паузу, хотя внутри что-то неприятно кольнуло. Но ни один мускул не дрогнул, ни один жест не выдал меня. — И? — спросил я спокойно, даже лениво, вскидывая бровь. — Что «и», блин?! Это же был ты, да? Разнюхивал что-то в моём доме?! — Ари вспыхнула так быстро, будто её плеснули кипятком. Её тон, понебратский, дерзкий, словно она имела право бросать в меня обвинения, почти рассмешил — если бы не раздражал так сильно. Я выдохнул медленно, повернув голову и чуть разминая шею, напряжение которой я даже не заметил до этого. — Скажи мне, ты совсем тупая? — произнёс я ровно, почти равнодушно, и видел, как её глаза расширяются от удара словами сильнее, чем от любого моего движения. Она зависла на секунду, словно потеряла дыхание, а я продолжил, не давая ей возможности восстановиться. — Ты же помнишь, что я не последовал за тобой в ту ночь, когда видел тебя. Очень жалею об этом, кстати. Я наклонился чуть ближе, ловя каждую микрореакцию на её лице. Огонёк осознания — тусклый, осторожный — промелькнул глубоко в её взгляде, дрогнул и затих, уступив место злости. Она смотрела на меня так, будто пыталась раскусить ложь, которой не было. — Я даже не знаю, где ты живёшь, глупая лиса, — добавил я спокойно, словно преподаватель объяснял младшему курсу азы арифметики. — Я не был в твоём доме. Её губы поджались, пальцы сжались на краю раковины так, будто она пыталась удержать равновесие в треснувшем мире, где её уверенность дала сбой — и я видел, как она пытается собрать новую ярость, чтобы прикрыть собственное замешательство. Несмотря на то что раздражение всё ещё гудело во мне, как давящий звон в ушах, мысли невольно зацепились за её слова. Кто мог быть в её доме? Миран и Мин Джэ? Наставник? Глупость, откуда им знать её местоположение. Другие охотники? Это звучало реальнее, но всё равно что-то не сходилось. Я медленно вынырнул из вязкого омута сомнений, возвращая взгляд на неё, всё ещё зажатую между раковиной и моим телом. Девушка резко дернулась, словно только сейчас осознала, насколько близко подошла к хищнику, и каким я становлюсь, когда меня раздражают. На её лице мелькнуло замешательство — быстрое, ломкое — и тут же исчезло, сменившись тем самым чистым инстинктом «бей или беги». Она выбрала бить. Я ощутил, как вокруг неё дрогнула энергия. Легкая пульсация стала резко плотнее и горячее, словно воздух вдруг заискрил. Её глаза, обычно глубоко карие, вспыхнули насыщенным желтым, как если бы внутри них кто-то поднёс пламя. Быстрая. Правильно реагирует. Но я быстрее. Не дав ей даже доли секунды, я схватил её за волосы. Хватка получилась резкой, грубой, и Ари взвизгнула, одновременно поднимая руки, пытаясь разжать мои пальцы. Маленькая, но дёрганая — бьётся как зверёк, пойманный в силок. Сделав шаг назад и в сторону, я рывком оттолкнул её к одной из кабинок. Глухой стук головой о дверь кабинки отозвался лёгким эхом по дереву. Она осела на пол, на момент потеряв опору, плечи дрогнули, дыхание сбилось. — Ари! — чей-то звонкий, испуганный голос ударил в пространство за моей спиной. Я медленно, почти лениво развернулся. В дверях стояла рыжая копна волос — спутанная, сияющая, будто пламя ворвалось в холодную, хлоркой пахнущую комнату. На лице у неё застыл ужас, растерянность, паническая злость. Девушка вихрем пронеслась мимо меня, как вспышка солнечного света. Она упала на колени рядом с Ари, почти скользя по плитке, и осторожно подсунула руки под её плечи, помогая приподняться. На её лице отразилась смесь паники, злости и какой-то трясущейся решимости; яркие волосы спутались и падали на глаза, но она их даже не пыталась поправить. — Ты сумасшедший?! — выкрикнула она, резко оборачиваясь ко мне. Голос неожиданно громкий, резкий, пронзительный, словно она пыталась перекричать собственный страх. — Да тебе реально нужно лечь в психушку! Я даже не шелохнулся. Всё происходящее будто отдалилось, приглушилось, словно я смотрел через стекло. Ари, держась за голову, морщилась от боли, хрипло выдыхала сквозь зубы, но, несмотря на оглушение и слабость, пыталась подняться сама, будто не желая выглядеть беспомощной. Рыжая снова подсунула ей руку под локоть, помогая встать, и, бросив на меня взгляд, полный чистой, прозрачной ненависти, поспешно увела её к двери. — Я пойду к ректору! — выкрикнула она, почти таща Ари за собой. — Тебя отчислят, слышишь?! Тебя выгонят отсюда, ты просто больной! Слова эхом отскочили от кафельных стен, дрогнули, растворились. Я молча стоял посреди пустеющей уборной, глядя, как за ними захлопывается дверь. Снова. Снова кто-то помешал. Снова выдернули из того самого момента, где наконец появилась возможность. Где всё могло закончиться правильно. Где я мог довести начатое до конца. Пальцы всё ещё помнили её волосы. Стены — её удар затылком и крик. А я — ту секунду, когда её смерть была ближе, чем дыхание. И её снова у меня отняли.