Медный король, всадник без магии

Глава 2. О дивный новый мир

К вечеру мы уже были в деревне. Своё название она оправдывала — расположилась у подножья гор. В прошлой жизни мне довелось повидать горные хребты, но по сравнению с этими... Да, слово «холм» тут не подойдёт. Я не мог разглядеть вершин даже в этот ясный вечер. Деревня была ничем не примечательна, разве что домами из чёрного камня. Наверное, базальт. А что, горы ведь рядом — наверняка ещё те, бывшие вулканы. Впрочем, жилые избы были в основном деревянными. — Удивлён? — перехватил мой взгляд Торб. — Говорят, раньше тут жили гномы. Но в предгорьях Спайна их не видели очень давно. Если уж начистоту, никогда. М-да, этот кузнец любил красиво говорить. Спустя ещё несколько минут мы были возле его большого дома. Кузница, мастерская... Потому что одна часть была из камня, а другая — из разных пород дерева. Было видно, что всё достраивали понемногу. — Ты пока устраивайся. Войдёшь через парадный вход, пройдёшь прямо и направо — там его комната. А я пока верну лошадь. С этими словами он меня покинул. Странно, что он так легко меня одного оставляет. То ли от безысходности так доверяет, то ли уж очень я на честного работягу похож. Зайдя внутрь, я увидел обычный деревенский дом; разве что ковров на стенах и бюстов Сталина с Лениным не хватало. Следуя инструкциям,я наткнулся на дверь, единственную закрытую. На ручке лежал приличный слой пыли. Открыв скрипучую дверь, я увидел небольшую, запылённую комнатушку с полками и кроватью. Первым делом меня привлекла кровать. Стряхнув с неё пыль, я понял, что матрас (вернее, большой мешок) был набит шерстью, а подушка — гагачьим пухом. Я с удовольствием повалился на эту мягкую кровать, глаза сами закрывались. Но я вспомнил про полки. Похоже, тут когда-то стояли книги, которые, к сожалению, куда-то делись. Хотя, как «куда»? Сын наверняка их и забрал. Принтеров пока нет, так что каждая подобная вещь дороже золота... Внезапно я заметил весы и несколько гирек. Весы были небольшие, сантиметров пятьдесят в высоту, а коромысло, где-то сантиметров тридцать. Кроме этого, нашёл несколько грузиков, сделанных явно вручную: пара примерно по тридцать грамм и один грамм на шестьдесят. Я кое на что надеялся и, открыв нижнюю полку, обнаружил кое-что получше: перегонный куб и несколько стеклянных колб. У одной даже на дне что-то было. К сожалению, других реагентов я не нашёл. Но, глядя на осадок, я резко вспомнил свою детскую привычку совать всё в рот. Решил повторить свой подвиг, из-за которого мне на втором курсе универа закрыли доступ в лабораторию на месяц (и то до конца четвёртого курса пускали только с лаборантом). Язык коснулся прохладного налёта... И мир сузился до знакомого, до жути узнаваемого ощущения. Сначала обманчивая прохлада. А через секунду будто мне в рот засунули раскалённую батарейку, обмазанную перцем и стреляющую крошечными иголками. Дикая, жгучая горечь, от которой скулы свело и горло рефлекторно сжалось. Я закашлялся, сплёвывая и хрипя, но было поздно. — Еб... Да чтоб вас... Соли алюминия? — выдохнул я, с трудом разжимая онемевший язык. Вкус был сильно вяжущий, терпкий и отчаянно горький, как будто я пожевал специи от китайской лапши вперемешку с металлоломом. И тут до меня дошло. Его сынуля же был, походу, химиком, вернее, алхимиком. И прямо сейчас я чуть не уничтожил свой язык квасцами. Если что, дорогой читатель, квасцы (гидроксо-сульфат алюминия-калия) это не банальная соль. В средневековье их использовали для дубления кож, как кровоостанавливающее средство, для протравки тканей и... для мумификации. Интересно, что подобная вещь оказалась в этой глухомани. Хотя, может, на какую-то ярмарку ездил? И что он в колбе забыл? Я, естественно, решил проверить и другие колбы, но, к сожалению, там ничего не было. — Сынуля, спасибо за столь шикарный подгон, но кислоту мог бы оставить, хотя она бы не сохранилась. — Не успеваю я уйти в мысли, как язык о себе напомнил, и пришлось искать воду. Река, конечно, была, но дотопать бы вряд ли смог. Так что на моё счастье возле кузни оказался рукомойник, доверху полный. Успешно промыв рот, я решил осмотреть весь дом. Дойдя до центра дома, я недалеко от печи нашёл его... Гигантский рубин. Примерно с мою голову и идеально ограненый. Я времено завис, смотря на это сокровище, которое может вынести каждый, я с недоверием подошёл к нему и прикоснулся к идеально гладкой поверхности. Я даже осмелился его приподнять, и камень оказался тяжёлее чем должен был, я поставил его обратно и вновь оглядел, и чем дольше глядел, тем боле он казался странным. Казалось, что он даже светился, будто зовя меня. — Красивый камень? — Его бас чуть не вызвал у меня инфаркт, хоть виду не подал. — Ты, наверно, думаешь, почему я его не спрятал? Ведь это может украсть любой. Он подошёл к камню и провёл рукой. — Этот вопрос задавали мне, задавали моему отцу и деду, и ответ всегда один. — Сквозь его густую бороду я заметил ухмылку. — А смысл кому-то его воровать? — Да, мой род хранит этот камень, пока он «сам не упадёт в руки». Вроде и должны его оберегать, но он бесполезный. Может, он и нашёл бы место в коллекции какого-нибудь аристократа... но такой же ещё должен найтись. Да и доехать нужно. — Проведя рукой по граням, Торб продолжил. — Как видишь, грани выточены с невероятной точностью — явно использовали магию. К тому же, он внутри полый, и его невозможно разбить. Кто рискнёт связываться с магией? — Может, тогда это артефакт? Может, он хранит магию? Внезапно мужик рассмеялся. — Ах, если бы! Но камень хранится очень давно. Говорят, ещё даже тогда, когда всадники на драконах летали, и никто из моего рода ничего не нашёл. После этой долгой речи Торб начал залезать на печь. — Ладно, Никита, спокойной ночи. Завтра предстоит работа. Так что иди спать. Я вернулся в уже мою комнату и лёг спать. Но, к сожалению, уснуть не удавалось. Первый день в новом мире принёс не то чтобы вопросы... Вернее, вопрос был один: «В каком я мире?». Горы Спайна, ургалы, драконьи всадники — всё это было ну очень знакомым, но лежало так глубоко, что не достать. Я скорее вспомню всех римских пап, чем что-то об этом мире. Чем собственно и занялся, да так усердно вспоминал, что не заметил, как уснул, обнаружив это лишь под утро.