Исцеление тобой

«… Не вздумай довериться Питу, охмор неизлечим.»

      Сердце ухнуло в пятки. Всё вокруг сузилось до этих слов, повторяющихся в голове эхом. Они, как яд, который Капитолий влил в мои вены, начинают жечь где-то внутри.       Войдя на кухню, пальцами чувствовал шершавое зерно — только что кормил гусей, — но теперь они предательски дрожат.       Воздух был пропитан запахом свежеиспеченного хлеба, моего хлеба, а сейчас я чувствую запах пробирок, крови и морфлинга.       Китнисс сидит за столом, склонившись над письмом, её темные волосы падают на плечи, как занавес. Она не слышит меня, погруженная в чтение, а я замираю на пороге, не решаюсь нарушить эту тишину.       Я не собирался подглядывать, честное слово, слова сами прыгнули в глаза.       Глотаю, стараюсь унять дрожь в руках. Не показать. Не дать ей увидеть трещины в моей броне. Медленно, словно ступая по минному полю, я прохожу мимо стола и опускаюсь на стул напротив неё. Мои ноги кажутся свинцовыми, а улыбка, которую я нацепил, — фальшивой, как те маски, что мы носили на Играх.       — Эй, — говорю я тихо, стараясь, чтобы голос звучал ровно, как всегда. — Что-то интересное? Как дела у матушки?       Китнисс молчит, словно и не слышит меня. Затем резко поднимает голову, и её серые глаза встречаются с моими. В них мелькает что-то — Вина? Сомнение? — но она быстро вскакивает с места и в два шага добирается до камина, бросает письмо внутрь, оно трещит и мгновенно растворяется в огне.       Смотрю на нее, борюсь с бурей внутри, и молю бога, чтобы она не заметила, как мои пальцы сжались под столом в кулаки.       Поднимаю брови, стараясь изобразить легкое, игривое удивление.       — Ого, — моя наигранная театральность, режет слух даже самому себе.       Внутри всё кипит — эти слова из письма жгут, но я не могу позволить себе потерять контроль. Не сейчас.       Китнисс застыла, всем своим видом источая едкую смесь раздражения и чего-то ещё, более глубокого.       — Мама, — буркнула она наконец, мельком взглянув на меня и нервно отводя взгляд к окну, где гуси все еще сражаются за еду.       Сжала губы, её плечи напряглись.        — Бесит, — выдавила она сквозь зубы, одним словом, как будто каждое лишнее могло стоить ей усилий.       — Что-то случилось? — немного успокоившись спрашиваю, мрачно смотрю в камин.       — Нет, у неё всё хорошо, по-прежнему делает вид, что кроме работы ничего не существует.       — Тогда почему…       — Пэйлор уговорили направить комиссию в двенадцатый, — взглянув на камин, выпалила Китнисс, медленно возвращаясь на стул, — Гейл наверняка рассказал ей по секрету, а эта дурочка не подумала, чёрным по белому написала.       Конечно, конечно Китнисс. Думаешь, я не понимаю, когда ты пытаешься обмануть меня, и себя. Хотя, это очень мило, и я улыбаюсь. Но сколько углы ни срезай, правда всё равно останется той же.       — Комиссия?       — Ага, — нервно выдыхает Сойка, — официально, проверка работ по восстановлению дистрикта, не крадёт ли деньги наш новый мэр.       Я вздыхаю. Это конечно похоже на правду. Каждое утро мы просыпаемся от далёких стуков молотков, с запахом свежего дерева — это новые дома медленно растут из пепла. Грузовики из седьмого дистрикта привозят брёвна, а ребята из третьего тянут провода, налаживают электросеть. Я иногда помогаю ставить каркасы — простые, крепкие, без роскоши, но с окнами, через которые теперь видно небо, а не забор. Китнисс тоже, бывает, приходит, я замешиваю раствор, и вместе мы возводим стены там, где раньше стояла лачуга моих родителей. Дистрикт потихоньку расширяется, а на лугу, где похоронили тысячи, теперь цветут одуванчики — мемориал, который вырос сам по себе.       — А на самом деле? — нехотя спрашиваю, хотя уже знаю ответ.       — Приглядывают за нами, Пит.       Хмыкаю, улыбаюсь и смотрю в глаза Китнисс, люблю, как звучит моё имя её голосом. А в этих серых глазах я бы тонул и тонул, пока не растворюсь в них полностью.       Долгое молчание дало о себе знать и Китнисс, похоже, приняла какое-то решение.       — Как ты себя чувствуешь?       Ну вот, приехали. Удивляюсь своей наивности, неужели я думал, что эта тема сегодня не всплывёт. Чувствую, как ладошки мгновенно вспотели, и я перестал дышать. Даже интересно, теперь она расскажет про последние строчки из письма матери? И почему мне сейчас так плохо?       — Н-нормально, — вымученно ворчу, опускаю глаза на стол.       — Мне тоже так кажется, — ласково произносит Китнисс и я замечаю, как её рука тянется погладить мою щёку. Внутри меня разгорается пожар, хоть я и чувствую спасительные пальчики на щетине.       — Ой, да ладно!? — рявкаю я, — не обманывайся, Китнисс, не будь дурой!       Резко вскакиваю и отхожу от стола в угол кухни, от греха подальше. Замечаю, что Китнисс тоже вскочила, но замерла на месте. Глубоко дышу, я Пит Мелларк, я дома, с Китнисс.       Сердце бешено стучит. Мои демоны всегда со мной, но даже мне неведомо их пробуждение. Про Китнисс и говорить нечего, она всё понимает, но ничем помочь не может, и из-за этого злится. На себя! Я покончу с собой, если причиню ей боль.       Прошёл уже месяц с той минуты, но воспоминание о ней режет душу, эта рана не желает затягиваться. Всё случилось так стремительно, так обманчиво просто, и с пугающим, леденящим спокойствием. В тот день, ближе к обеду, я как раз закончил перетаскивать свои вещи в дом Китнисс и пошёл в полусгнивший сарай, чинить дверь, которая скрипит ветреными ночами. Подпереть её вилами было лучшим временным решением, этим я и занялся. Затем начался мой кошмар.       Сойка, выйдя во двор, с улыбкой несла мне термос с чаем, ведь было прохладно. Едва увидев её, я резко выдернул вилы, сорвав дверь с петель, крепко взяв их в руку, бросился ей навстречу, сердце колотилось в ритме безумной ярости.       Слава богу, она замерла на месте, наверное, какой-то инстинкт остановил её шаги. Потому что, перехватив вилы и взяв их как копьё, я уже готовился к замаху, но замер напротив её лица. Вилы и термос упали на землю одновременно.        Вечером, в тот же день, Китнисс буквально силой затолкала меня сначала в свой дом, затем в свою комнату. Не знаю сколько сотен раз я извинился и пытался уйти, говорил что я опасен, вот только для неё всё было как об стенку горох. Она лишь улыбалась, глупо кивала, и обнимала, прижимая к себе. Мы так и уснули не отпуская друг друга.        — Прости — прошептал я тихо, вынырнув из воспоминаний всё ещё стоя в углу, словно провинившийся ребёнок.       Китнисс не отвечает. Стоит в центре кухни, руки опустила вдоль тела, но пальцы слегка подрагивают, это признак, который я научился замечать за этот месяц. Это её способ сдерживать бурю внутри, не дать ей вырваться наружу. Я знаю это лучше, чем кто-либо, потому что сам такой же: всё прячу за фасадом спокойствия, с трещинами, которые вот-вот разорвутся.       Медленно подходит ближе, берет мою руку в свою и сжимает её, тепло её кожи мгновенно прогоняет холод внутри меня. В последнее время она всегда такая: действия вместо речей, интересно почему? Мы постояли так минуту, может две, слушая потрескивание догорающих углей в камине.       — Давай поедим? — предлагает она тихо, — пирог остывает.       Да уж. Совсем забыл про него. Хлеб — это моё. То, что я могу контролировать, то, что не меняется от воспоминаний или приступов. Я слабо улыбнулся и кивнул, наблюдая, как Китнисс разрезает пирог на толстые ровные части. Аромат теплого теста, смешанный с нотками поджаренной корочки, заполнил кухню. Сделать пирог не сложно: мука, вода, соль, масло — простая алхимия, которая превращает хаос в порядок.       Когда мы моем посуду, её плечо касается моего, в эти моменты я чувствую себя нормальным. Не сломанным, не опасным. Просто Питом, который моет посуду с девушкой, которую любит. Вода стекает по нашим рукам, и Китнисс даже шутливо плеснула в меня пеной, заставив меня рассмеяться — звук, который эхом отразился от стен, разогнав последние тени. Но она не была бы собой, если бы позволила нам утонуть в рутине. Когда мы закончили, она вытерла руки и повернулась ко мне, в её глазах горит знакомый огонь — смесь решимости и вызова.       — Хватит сидеть дома, пойдем в лес. Мне нужно проверить силки.       — Китнисс, уже вечереет. Может, завтра? — пытаюсь возразить, но голос вышел неуверенным, лучше бы вообще молчал.       Не хочу спорить, её глаза в такие моменты похожи на серые бури, и не оставляют места для сомнений. Она потянула меня к двери, и я сдался, чувствуя, как её упрямство заражает меня. Мы взяли куртки — осень в двенадцатом коварная, с ветром. Моя куртка была старой, потертой, с запахом дыма от костров, а свою она сшила сама, из плотной ткани, с капюшоном, который она никогда не надевает. Китнисс схватила свой лук со стрелами, висевший у входа. Я взял нож, просто на всякий случай, его рукоятка удобно легла в ладонь.       Мы вышли во двор, прошли через калитку, скрипнувшую на ржавых петлях. За остатками электрического забора ветер нес запах земли и опавших листьев. Понял что сильно наврал, ведь солнце ещё не садилось, хоть и отбрасывало короткие тени от деревьев, но лес манил, темный, густой, полный шорохов и тайн. Китнисс идёт впереди, её шаги уверенные, ведь она охотница, знающая каждый корень и тропинку, а я следую за ней, чувствуя, как воздух очищает разум, выдувая паутину страхов. Мы углубились в подлесок, где листва шуршит под ногами.       — Смотри, — шепнула она, указывая на следы в грязи. — Олень был здесь недавно. Может, повезет.       Киваю. Мы идём дальше, она снова объясняет, как ставить ловушки, как читать лес, как быть частью него, а не его жертвой.       Двенадцатый всегда был окружен этим зеленым морем: густые кроны сосен и дубов переплетаются над головой, образуя свод, через который пробиваются золотистые лучи солнца, превращая опавшие листья в ковёр из меди и ржавчины. Воздух пропитан ароматом влажной земли, хвои и лёгкой прелости — запахом жизни. Китнисс ведёт меня по дорожкам, которые я знаю по её рассказам, но теперь вижу и сам: узкая стёжка, петляющая между корявыми корнями, ручеёк с кристальной водой, бурлящий над гладкими камнями, кажется, тут мы пили в первую совместную вылазку.       Она идёт быстро, грациозно, её темные волосы, собранные в свободный хвост, покачиваются в ритме шагов, а лук болтается на плече, готовый к любому шороху. Я следую, едва успевая, чувствуя, как лес обнимает нас.        — Здесь я ставила первый силок сегодня утром, — шепчет она, останавливаясь у низкого куста ежевики, колючки которого цепляются за её куртку.       Китнисс опустилась на колени, её пальцы осторожно раздвинули ветки. Силок был нетронутым: тонкая проволока, натянутая между двумя палками, ждала своей добычи. Она не расстроилась, просто кивнула и пошла дальше, проверяя следующий. Этот оказался удачным: в петле бился жирный фазан, его перья цвета осенней листвы трепетали в агонии. Охотница быстро свернула ему шею, движение точное, милосердное, без лишней жестокости, и подняла тушку, взвешивая в руке.       — Хороший ужин, — лёгкая улыбка в её глазах умиляет, простая победа, подарок нам обоим.       Мы продолжаем путь, и лес раскрывает нам свои секреты слой за слоем. Китнисс проверяет силки один за другим — некоторые пустые, другие с белками, которых она аккуратно собирает в сумку на поясе.       — Эти узлы отец научил меня вязать, когда мне было семь, — её голос становится мягче, когда она упоминает отца, редкий проблеск уязвимости в броне. Но каждый день я вижу его всё чаще.       — Пойдём, Пит, — сказала она вдруг, сворачивая с главной тропы в густой подлесок, где ветви сплетались так плотно, что приходилось протискиваться боком, — я покажу тебе места, о которых никто не знает.       Мы углубляемся в чащу, где лес становился диким, первозданным — нетронутый никем. Первое место было поляной, скрытой за стеной из папоротника: маленькая, круглая, как ладонь гиганта, с ковром из мха, мягкого, как бархат, и ручейком, что журчал по краю, отражая небо.       — Здесь мы с отцом собирали ягоды, — прошептала Китнисс, опускаясь на корточки и срывая горсть черники с куста. Ягоды были спелыми, сизыми, и она протянула мне несколько — сок лопнул на языке, сладкий с лёгкой кислинкой.       Следующее место было гротом — расщелиной в скале, замаскированной плющом и мхом, куда едва проникал свет. Мы протиснулись внутрь, и воздух стал прохладным, влажным, с запахом камня и земли.       — Здесь мы прятались во время бури, — сказала она, проводя пальцами по шершавой стене, — отец рассказывал истории о старом мире, до Панема, когда леса были везде, а люди не голодали. Я сидела вот так, на этом камне, и мечтала о свободе.       Сажусь рядом, чувствую, как её слова всё ещё вибрируют в воздухе — тихая тоска по тому, чего она никогда не видела, и сила, с которой она это приняла. Мы замолчали, и только редкое эхо капель где-то в глубине нарушало тишину. Осторожно беру её за руку, переплетая наши пальцы. Это место было её убежищем, её памятью, и оттого казалось почти священным. И сейчас она позволяла мне разделить его с ней.       Мы вышли из грота и продолжили путь, петляя по совсем одичалым местам: мимо старых дубов, каждый из которых будто из сказки; через болотистую низину, где отец учил её распознавать съедобные корни. Китнисс делится историями шепотом, как будто лес может подслушать, и с каждым словом я вижу её такой, какой она была до Игр — девочкой, полной огня и любопытства. Через некоторое время лес меняется: деревья редеют, земля поднимается, и воздух становится свежее, с привкусом ветра с высот.       Наконец, мы вышли к краю — большому, огромному обрыву, что разрывал лес, словно рана в земле. Он падал вниз на сотни футов, отвесный, с зубчатыми скалами, усеянными лишайниками и редкими кустами, цепляющимися за жизнь. Внизу расстилается долина, окутанная вечерним туманом, где река серебрится, как жила в теле земли, а за ней тянутся холмы, уходящие в горизонт. Ветер здесь сильнее, он треплет наши волосы и куртки, неся запах далёких дождей. Сойка остановилась у самого края, её силуэт чёткий на фоне заката — небо пылает алыми и золотыми мазками, как будто сам мир горит в прощальном пламени дня.       — Это место отец показал мне последним, — сняв сумку с добычей тихо говорит она, не отрывая взгляда от бездны, — он сказал, что здесь кончается наш мир и начинается другой. Свободный.       Я встал рядом, чувствуя головокружение — не от высоты, а от близости к ней, к этому моменту.       — Это очень красивое место, — говорю я, смотря на её профиль, а сам только и думаю о том, что самое красивое в этом месте — это сама Китнисс. Её чудесные глаза, ловящие отблески заката; милый носик и щёчки, её нежные губы, которые хочется целовать до беспамятства. Видимо, я бессовестно долго смотрел на Сойку, потому что когда она резко взглянула на меня, я смутился и зачем-то ляпнул:       — Спустимся в долину в следующий раз? Нежный смех сладко заполнил воздух, и я заметил как Китнисс покраснела.       — Так далеко никто и никогда не ходил, даже мой отец… Придётся взять палатку. Я улыбаюсь и киваю. Поднимаю сумку, лежащую критически близко к краю, и оттаскиваю её назад, ура, ужин спасён.       Снова замираю, не могу отвести взгляд. Как же она прекрасна. Это оранжевое зарево лишь подчёркивает её красоту, а лук на плече говорит о её силе — той, что спасла нас всех. Образ получается очень знакомый, хочется запечатлеть его на фотоснимке, уж очень удачный ракурс, даже слишком.       Точно. Агитролики тринадцатого. «Огонь разгорается», даже название помню. До боли похожие кадры на фоне уходящего солнца. Выстрелы Сойки, нарезка восстаний, война. Да, именно так.       Даже не верится, что представилась такая возможность. Смотрю назад, никого, по сторонам тоже.       Делаю шаг.       Главное — не шуметь. Может ли всё быть так до смешного легко? Или это ловушка? Руки трясутся.       Ещё шаг.       Слабое сомнение шевелится где-то глубоко, в бешено колотящемся сердце, а ноги тяжелеют, будто наливаются свинцом.       — Пит…       Её голос — тихий, как шелест листьев, но она даже не оборачивается. Хм, поняла, что это конец, да? Не могу сопротивляться ненависти пропитавшей меня. Сжимаю кулаки так сильно, что кожа начинает болеть от напряжения, ногти впиваются в ладони.       Ещё полшага.       Неужели даже не повернёшься? Ну хоть бы посмотрела на меня. На секунду. Хоть какая-то искра раскаяния, за ту боль, что принесла мне. Всему Панему. Но нет. Пустота. Лгунья. Выродок. Ненавижу тебя.       Я подошёл вплотную. Дышу ей в затылок. В нос ударяет запах хлеба и мёда — знакомый, почему-то приятный.       Почему мне плохо, почему мне так плохо? Почему… из-за тебя?       Я через силу поднимаю руки, трясущиеся ладони тянутся вперёд… и упираются в её спину.       Ты умеешь летать, Сойка? Что ж. Сейчас и проверим...