Исцеление тобой

      Мои ладони упираются в её спину. Мышцы напрягаются для рывка, но в последнюю долю секунды что-то внутри меня ломается. Или, наоборот, срастается?              Вместо толчка мои руки скользят в стороны, обхватывая её талию. Я резко притягиваю её к себе, скрещивая ладони на животе, и утыкаюсь носом в изгиб шеи. Вдыхаю запах её волос — дым, лес и что-то родное…              — Отличный выбрал момент, а то я думаю, чего ты там делаешь? — хихикает Китнисс и откидывает голову назад, прижимаясь ко мне спиной. Она ничего не поняла. Слава богу, она ничего не поняла.              Зажмуриваюсь до цветных кругов перед глазами. Слёзы, горячие и предательские, стекают по щекам, незаметно впитываясь в ткань её куртки. Я держу её так крепко, словно пытаюсь вдавить в себя, чтобы монстр внутри задохнулся в бессильной злобе. Не отпущу. Не дам ему победить.              Мы стоим так минуту, может две. Ветер становится холоднее, небо наливается глубоким индиго. Китнисс шевелится первой, мягко высвобождаясь из захвата, но не отпускает мою руку. Её пальцы, тёплые и мозолистые, переплетаются с моими.              — Пора назад, — говорит она тихо, кивая на тропинку, — ночью в лесу опасно.              Я киваю, чувствуя, как желудок скручивается в узел. Опасно… Ты даже не представляешь, насколько.              Как я мог? Я подошел к самому краю — не обрыва, а безумия. Я чуть не убил её. Мою Китнисс. Ту, ради которой прошел через две Арены и плен. Я — бомба с часовым механизмом, и стрелка только что дрогнула. Тик-так. Сколько ещё раз я подойду к этой черте? Тик-так.              Обратный путь кажется пыткой. Китнисс идет впереди — уверенная охотница, ведущая нас сквозь сумерки. А для меня лес превратился во врага: тени деревьев тянутся ко мне, как костлявые пальцы, а в шорохе листвы я слышу эхо собственных мыслей. «Ты умеешь летать, Сойка?» Эти слова, прозвучавшие в моей больной голове, теперь жгут мозг раскаленным углем. Я представляю, как она падает. Как кричит. И как монстр внутри хохочет, наслаждаясь этим зрелищем. В письме матери была правда. Не вздумай довериться ему.              — Эй, ты в порядке? — Китнисс оборачивается. В полумраке её глаза блестят, как у кошки. Она замедляет шаг и сжимает мою ладонь чуть крепче. — Ты молчишь всю дорогу.              Я заставляю губы растянуться в улыбке. Не показывать. Не пугать.— Просто думаю об ужине, — вру я. Голос звучит плоско, но она, кажется, верит. Или делает вид. Китнисс всегда чует ложь. Я должен рассказать ей. Прямо сейчас. Пусть узнает, кто я такой, и уйдет. Пусть спасется.Но слова застревают в горле комком страха. Я трус. Эгоистичный трус.              Пока я решаюсь, мы выходим из чащи на знакомую тропу, ближе к дистрикту. Вдали уже видны огни — редкие фонари в новых домах, запах дыма. Восстановление идёт полным ходом, но для меня это как напоминание: Всё вокруг строится заново, а я? Я разваливаюсь. Охмор неизлечим. Миссис Эвердин права. Я — выродок. А Китнисс? Почему она рядом? Почему всё равно держит меня за руку?              — Помочь завтра с каркасами? — спрашивает она вдруг, меняя тему. — Тот дом на краю луга почти готов. Может, даже покрасим.              Я киваю, но внутри вихрь: Не подходи ко мне. Я опасен. Что, если приступ случится там, с молотком в руках? Монстр сейчас, наверное, ликует. Я сжимаю кулаки в карманах, чтобы не показать дрожь. Мы подходим к скрипучей калитке и входим во двор. Наши гуси уже угомонились и спят.              Входим в дом, тепло кухни тут же обволакивает нас, как старое одеяло, знакомое и успокаивающее. Запах дыма от камина смешивается с ароматом земли и леса, что мы принесли на одежде. Китнисс скидывает куртку, вешает лук на крюк и разувается, её движения точные и привычные.              — Я приготовлю ужин, — предлагаю я, стараясь, чтобы голос звучал бодро, мне нужно занять руки, мне нужно что-то контролировать, — отдыхай.              Китнисс смотрит на меня, её серые глаза пронизывают насквозь, но она кивает и садится за стол, берёт нож и начинает чистить овощи. Она не спорит, но я чувствую, что она наблюдает. Всегда наблюдает.              Я берусь за дело, пытаюсь заглушить мысли. Готовка — это мой якорь, мой способ успокоить шторм в голове. Сначала ощипываю фазана: перья летят в миску, мягкие, рябые, идеально подходят для стрел. Увлекаюсь этим занятием, но как ни крути, против мыслей я бессилен. Ты бы толкнул её. Еще секунда — и конец. Я трясу головой, сосредотачиваюсь на ноже. Разрезаю тушку, удаляю внутренности, промываю под холодной водой из крана. Вода стекает по рукам, смывая кровь и грязь. Ах, если бы она смогла смыть вину. Она доверяет тебе, а ты — монстр. Охмор неизлечим.              Добавляю специи: соль, перец, сушёные травы, которые давно ждали своего часа. Их аромат поднимается, острый и свежий. Разжигаю огонь в печи. Кладу фазана в чугунную сковороду, добавляю овощи, нарезанные Китнисс.              Пока фазан шипит на огне, я замешиваю тесто для лепёшек. Движения автоматические: месить, раскатывать, класть на решётку. Она упала бы, разбилась... А ты притворяешься нормальным. Сжимаю тесто слишком сильно, оно рвётся. Чёрт. Переделываю, стараюсь не глядеть на Китнисс. Кого я обманываю? Только слепой не увидит дрожь в моих руках.              — Знаешь, когда они приедут? — спрашивает Китнисс, бросая лишнюю морковку в миску.              — Кто? — я вздрагиваю, выныривая из своих мыслей.              — Комиссия. Мама писала, что они выдвинутся на поезде завтра утром. Значит, послезавтра будут здесь.              Я переворачиваю лепешку на горячей поверхности печи. Тесто пузырится, покрываясь золотистой корочкой.              — Надеюсь, они не ждут торжественного приема, — пытаюсь пошутить я. — У нас из деликатесов только фазан. — Китнисс фыркает.              — Обойдутся чаем. Я не собираюсь наряжаться и улыбаться, как в Капитолии. Пусть посмотрят на нас и уматывают.              Я ставлю сковороду на стол. Аромат жареного мяса с травами заполняет кухню, на мгновение вытесняя тревогу. Мы садимся, и я накладываю нам по порции.              Вдруг с улицы раздается требовательное, противное мяуканье, переходящее в вой. Китнисс закатывает глаза так сильно, что мне кажется, ей больно.              — Началось, — стонет она. — Этот демон чувствует мясо за милю.              Я не могу сдержать улыбку — на этот раз искреннюю. Встаю и открываю дверь. На пороге сидит Лютик. Его рыжая шерсть всклокочена, половина уха отсутствует, а взгляд желтых глаз полон презрения ко всему миру. Но стоит ему увидеть меня (или, скорее, сковороду на столе), как он издает звук, похожий на скрип ржавой петли, и по-хозяйски входит внутрь.              — Я тебя не звала, чудовище, — бурчит Китнисс, но я вижу, как она незаметно отодвигает ногой стул, чтобы кот мог проскользнуть.              — Он тоже проголодался, — оправдываю я его, бросая кусок фазаньей кожи на пол.              Лютик набрасывается на еду с рычанием, будто это не ужин, а враг, которого нужно уничтожить.              — Весь в хозяйку, — тихо замечаю я.              Китнисс замахивается на меня куском хлеба, но он летит мимо, и мы оба смеемся. На секунду, всего на секунду, мне кажется, что мы обычная пара. Без Игр, без прошлого, без яда в моей крови. Просто парень, девушка и их уродливый кот.               Но смех стихает, еда съедена, посуда вымыта, а тени по углам кухни становятся гуще. Лютик, наевшись, сворачивается клубком у камина, нагло игнорируя недовольство Сойки.              — Пойдем спать? — предлагает Китнисс, подавляя зевок. — Завтра много работы.              Я киваю. Мы гасим свет, оставляя только тлеющие угли в камине, и поднимаемся наверх.              В спальне прохладно. Мы ныряем под одеяло, инстинктивно прижимаясь друг к другу в поисках тепла. Китнисс засыпает почти мгновенно, привычно свернувшись калачиком. Её спина прижата к моей груди. Самая уязвимая позиция. А я лежу, смотрю в темноту, и каждый удар сердца отдается в ушах.              Я не могу так. Я не имею права лежать здесь, обнимать её, когда всего несколько часов назад мои руки хотели её убить. Ложь душит меня сильнее, чем лапы переродка. Меня начинает трясти, фантомное ощущение толчка пульсирует на ладонях. Её тепло начинает обжигать, а не греть. Я слышу её размеренное дыхание и ненавижу себя.              Осторожно отодвигаюсь. Сойка тут же бормочет что-то во сне и тянется ко мне. Это становится последней каплей. Нужно уйти. Спуститься в гостиную. Я начинаю отодвигаться к краю, но матрас предательски скрипит. Китнисс просыпается мгновенно. Рефлексы Арены никуда не делись. Глаза открыты, тело напряжено как струна. Её рука метнулась под подушку за ножом, но замерла. Пусто. Его там нет.              — Пит? Что случилось, кошмар?               — Нет, — я рывком сажусь на кровати, обхватывая колени руками, чтобы унять дрожь. — Точнее… это кошмар, но он наяву.              Она садится рядом, кладет ладонь мне на плечо.              — Пит, ты пугаешь меня.              — Не трогай! — я отшатываюсь, чуть не падая на пол, впиваясь ногтями в кожу, чтобы почувствовать боль. Боль отрезвляет.              Она замирает. Даже в темноте я чувствую, как она нахмурилась.              Делаю глубокий вдох, чувствуя, как воздух царапает легкие. Сейчас. Скажи. Разрушь это доверие, пока не стало поздно.               — Сегодня у обрыва… Я подошёл не для того, чтобы обнять тебя, Китнисс.              Тишина. Она не шевелится.              — Я… я стоял у тебя за спиной, — слова выходят вместе с желчью, горькие и страшные. — Я поднял руки. Хотел толкнуть тебя. Я видел, как ты падаешь, и хотел этого.              Зажмуриваюсь, ожидая крика. Жду, что она вскочит, ударит меня, выгонит прочь. Но она сидит неподвижно, лишь дыхание на секунду сбивается. А потом она делает то, чего я боюсь больше всего. Она двигается ко мне.              — Стой! — я выставляю руку вперёд, словно щит. — Ты не слышишь? Я чуть не убил тебя! Тебе нужно защищаться!              — Но ты не толкнул, — её голос твердый, как всегда упрямый. Она снова пытается всё исправить своей проклятой логикой. — Ты остановился.              — Сегодня — да! — я срываюсь на крик. Темнота давит. Мне не хватает воздуха. — А завтра? А сегодня ночью? Ты хоть понимаешь, что я могу сделать, пока ты спишь?!              В лунном свете я вижу её глаза. В них нет страха. В них есть упрямство. Самоубийственное, безумное упрямство.              Она перехватывает мою руку и тянет меня на себя.              — Нет… я пойду вниз… — пытаюсь сопротивляться, но сил нет. Вся моя ярость разбивается об это доверие.              — Ты останешься здесь.              Она заставляет меня лечь обратно и, что самое страшное, ложится рядом. Лицом ко мне. Кладёт голову мне на грудь, прямо над сердцем, подставляя свою тонкую шею под мои руки.              — Если ты захочешь меня убить, тебе даже не придётся вставать, — шепчет она мне в ключицу.              Меня парализует. Лежу, боясь вздохнуть. Мои ладони покоятся вдоль тела, пальцы подрагивают. Я смотрю на её макушку, вдыхаю запах её волос. Монстр внутри должно быть счастлив такой легкой добыче. Она здесь. Беззащитная. Тёплая. Скрипя зубами, я поднимаю руку. Она зависает над её шеей. Секунда тянется как вечность. Опускаю ладонь ей на плечо и прижимаю к себе.               — Дурочка… — вырывается у меня, закрываю глаза, чтобы сдержать жгучие слёзы. — Никогда не говори так, Китнисс…              Она не отвечает. Только крепче обнимает меня поперек туловища, удерживая, словно живая смирительная рубашка.              — Я никуда не уйду. И ты никуда не уйдёшь. Так что же ещё я должна сказать?              Я хочу возразить, закричать, что она рискует жизнью, что я монстр, но она приподнимается и накрывает мои губы своими, заглушая все протесты. Это поцелуй не страсти, а обещания. Упрямого, безрассудного обещания быть рядом, даже если весь мир — и я сам — против неё.