Исцеление тобой

      Я просыпаюсь от того, что кровать стала холодной. Вспоминается пустота, которую я ненавидела долгие месяцы, пока он был в Капитолии. Но сейчас паники нет. Я чувствую запах. Дрожжи, корица и тот особый, сладковатый дух, который появляется, когда глазурь тает на горячем тесте.              Пит на кухне.              Я переворачиваюсь на спину и смотрю в потолок, где солнечные зайчики играют в догонялки. Прошло две недели. Четырнадцать дней без кошмаров, от которых он просыпался бы с криком, пытаясь задушить невидимого врага (или меня). Четырнадцать дней, за которые мы научились жить заново.              Моё тело всё еще помнит эту ночь. Приятная, тягучая усталость в мышцах и легкое покалывание кожи. Мы делали это снова. И позавчера тоже. Это стало чем-то вроде новой потребности, такой же базовой, как еда или сон. Раньше я думала, что близость — это просто способ выживания, способ согреться или забыться. Но с Питом это другое. Это жажда.              Ловлю себя на мысли, что хочу его прямо сейчас. Опять. Эта мысль смущает и пугает меня своей откровенностью. Я, Китнисс Эвердин, которая всегда шарахалась от любых проявлений чувств, теперь ловлю каждый момент, чтобы коснуться его. Например, я смотрю на его руки, когда он замешивает тесто. Или на капельки пота на его шее, когда он работает в саду. Я изучаю его, исследую и познаю.              Он мой. Эта мысль звучит эгоистично, но это правда. У него никого не осталось. Семья погибла под бомбами. Сноу едва не уничтожил разум. А я… всё, что у него есть. И именно поэтому я люблю его ещё больше.              Встаю, накидываю халат и спускаюсь вниз. Пит стоит спиной, склонившись над противнем. На нем те же старые домашние штаны, которые висят на бедрах чуть ниже, чем нужно, и футболка, испачканная мукой. Он напевает что-то себе под нос — мелодию без слов, спокойную и светлую.              — Доброе утро, — говорю я, опираясь плечом о косяк.              Он вздрагивает, но не пугается, а просто от неожиданности. Оборачивается. На щеке белое пятно от муки, глаза ясные, голубые, без той мутной пелены, которую я так боюсь увидеть.              — Привет, — его улыбка заставляет что-то внутри меня сжаться и разжаться, посылая тепло по венам. — Я разбудил тебя? Старался не шуметь.              — Запах разбудил. Ты решил накормить весь дистрикт?              На столе уже возвышается гора булочек с корицей и две буханки хлеба с сыром.              — Просто… вдохновение, — он пожимает плечами, вытирая руки полотенцем. — И Хеймитч грозился зайти. Ты же знаешь, если не дать ему поесть, он начнет искать выпивку.              Я подхожу к нему. Он напрягается на долю секунды — старый рефлекс, — но тут же расслабляется, когда я обнимаю его за талию, прижимаясь щекой к груди. Я слышу, как бьется его сердце. Ровно. Спокойно.              — Ты в порядке? — спрашиваю я тихо.              — Абсолютно, — отвечает он, целуя меня в макушку.              Я верю. Но мне кажется, он всё ещё борется. Каждый день, каждую минуту он ведет невидимую войну. Или это я уже схожу с ума.              — Почта пришла, — говорит он вдруг, и в его голосе проскальзывает странная нотка. Напряжение.              Я отстраняюсь. На краю стола, подальше от муки и теста, лежит конверт. Белая, плотная бумага. Не переработанная серая, которую используют в Дистриктах, а качественная.              Почерк я узнаю сразу. Аккуратный, с идеальным наклоном. Мама.              — Что ей нужно? — холодно спрашиваю я, не спеша брать письмо в руки.              — Она пишет, что приедет. Завтра. Поездом в полдень, — Пит внимательно смотрит на меня, словно пытаясь предугадать реакцию. — Она хочет проверить… как мы тут устроились.              — Проверить? — я фыркаю, срывая конверт со стола.               Пит смотрит вниз. Его плечи чуть опускаются. Злость на мать сильнее такта. Её последнее письмо, до сих пор терзает меня. Она врач. Она должна лечить и давать надежду. А она поставила крест на человеке, который спас мне жизнь больше раз, чем я могу сосчитать.              — Может, она права, Китнисс? — тихо говорит Пит, возвращаясь к тесту. Он начинает месить его с удвоенной силой, костяшки пальцев белеют. — В смысле… она беспокоится. Я ведь…              — Не смей защищать её. Она бросила нас, когда умер отец. Она сбежала в Четвертый, когда умерла Прим. Ей просто стыдно, и она хочет найти повод, чтобы оправдать свой побег. И ты — удобный повод. «Опасный переродок Пит Мелларк».              Я комкаю письмо, даже не дочитав его до конца, и швыряю в камин. Пит смотрит на меня с удивлением, смешанным с облегчением.              — Мы встретим её, — говорю я жестко. — И ты будешь вести себя так, как ведешь всегда. Ты будешь собой. И пусть она только попробует сказать хоть слово.              Следующее утро превращается в хаос, и виноват в этом Пит. Он встал еще до рассвета. Когда я спустилась, дом сиял такой чистотой, что мне стало неуютно. Полы вымыты, пыль стерта даже с тех полок, до которых я не дотягиваюсь без стула. Лютик, оскорбленный такой активностью, сидел на шкафу и шипел каждый раз, когда Пит проходил мимо.              Он нервничает. Так сильно, что воздух вокруг него кажется наэлектризованным. Он сменил три рубашки, прежде чем остановиться на простой голубой, которая, по его мнению, выглядит «достаточно мирно».              Я, конечно, понимаю, что он хочет понравиться ей, хочет доказать, что он хороший. Что он достоин быть рядом со мной. Это зрелище разрывает мне сердце.              — Пит, остановись, — прошу я, когда он в третий раз переставляет вазу с полевыми цветами на столе. — Она не ревизор из Капитолия. Она просто моя мать. И, честно говоря, её мнение меня волнует меньше всего.              — Она твоя семья, Китнисс, — говорит он серьезно. В его глазах плещется страх. Не за себя. За меня. Он боится, будто если сделает что-то не так, то мама заберет меня. Или убедит меня, что он опасен.              — Я должен произвести хорошее впечатление. Я не хочу… чтобы она беспокоилась.              Подхожу к нему, беру его лицо в ладони и заставляю посмотреть в мои глаза.              — Ты самое лучшее, что случалось с нашей семьей, Пит. Если она этого не видит, она слепая.              Вокзал Двенадцатого встречает нас привычным гулом ветра и скрипом металла. Поезд из Четвертого опаздывает. Мы стоим на перроне уже двадцать минут. Пит стоит по стойке смирно, руки сцеплены за спиной, чтобы скрыть дрожь. Он прикусывает губу изнутри — старый жест, который появляется, когда он пытается удержать себя в руках.              — Расслабься, — шепчу я, незаметно касаясь его локтя. — Ты сейчас прожжешь дыру в рельсах взглядом.              — Я просто… тренирую выдержку, — пытается пошутить он, но улыбка выходит натянутой.              Наконец, вдалеке показывается локомотив. Пит делает глубокий вдох, словно перед прыжком в воду.              Когда поезд останавливается, и двери открываются, мама выходит не сразу. Сначала появляются другие пассажиры — рабочие, торговцы. И только потом, медленно, с достоинством, спускается она.              Она выглядит лучше, чем в последний раз, когда я видела её по видеосвязи. Морской воздух Четвертого пошел ей на пользу. Кожа загорела, в волосах меньше седины. Но взгляд остался прежним — печальным, немного отсутствующим, взглядом человека, который видит не тебя, а призраков за твоим плечом.              — Мама, — говорю я сухо, не делая попытки обнять её.              — Китнисс, — она кивает, слабо улыбаясь. А потом её взгляд перемещается на Пита.              Он будто каменеет. Мама смотрит на него профессионально. Не на парня в голубой рубашке — на случай. На диагноз. На набор симптомов. Расширенные зрачки? Дрожь? Агрессия?              Пит делает шаг вперед. Плавный, подчеркнуто безопасный.              — Миссис Эвердин, — его голос звучит мягко, бархатисто. Тот самый голос, который очаровывал спонсоров. — Рад видеть вас в добром здравии. Позвольте мне помочь.              Он тянется к её сумке — тяжелому, потертому саквояжу с медикаментами. Мама инстинктивно дергается назад, прижимая сумку к себе. В её глазах мелькает испуг.              — Нет, я сама… — начинает она.              Его лицо на мгновение застывает. Он понял. Она боится. Она думает, что он может… что? Ударить её этой сумкой?              Злость вскипает во мне мгновенно, горячая и ядовитая. Я делаю шаг, вставая между ними, плечом к плечу с Питом. Демонстративно кладу руку ему на поясницу, почти по-хозяйски. Чувствую под ладонью напряженные мышцы его спины.              — Мама, отдай ему сумку, — говорю я тоном, не терпящим возражений. — Пит джентльмен, а не грабитель. И у него, в отличие от тебя, спина здорова.              Мама моргает, переводя взгляд с моего лица на мою руку, лежащую на талии Пита. Она видит этот жест. Видит, что я не боюсь. Наоборот, я ищу его касания.              Пит мягко, но настойчиво берет ручку саквояжа.              — Прошу вас, — он улыбается, и эта улыбка почти искренняя, хотя я знаю, каких усилий она ему стоит. — До Деревни путь неблизкий.       Мама разжимает пальцы.              — Спасибо, Пит, — говорит она тихо, все еще настороженно.              Всю дорогу до дома Пит работает за троих. Он несет тяжелую сумку, словно она набита пухом. Он поддерживает светскую беседу, спрашивая про климат в Четвертом, про больницу, про новых пациентов. Он идеален. Слишком идеален.              Он не дает маме ни единого шанса увидеть в нем монстра. Но я вижу, чего это стоит: на его висках проступают капельки пота, хотя на улице прохладно, он постоянно косится на меня, его глаза кричат.              — А как идут дела с восстановлением? — спрашивает она вдруг, прерывая рассказ Пита.              Она имеет в виду его состояние или Дистрикт? Пит сжимает свободную руку в кулак, чтобы унять дрожь.              — Восстановление идет полным ходом, — твердо говорю я, переплетая свои пальцы с пальцами его свободной руки. — И с Дистриктом, и с нами.              Пит смотрит на меня с благодарностью. Он сжимает мою руку в ответ, крепко, до боли. Это якорь.              — Мы покрасили стены в новом доме, — быстро говорит Пит, меняя тему. — В желтый и зеленый. Китнисс выбирала цвета. Вам стоит взглянуть, миссис Эвердин…              Мы подходим к дому. Пит открывает дверь, пропуская нас вперед.              — Добро пожаловать домой, — говорит он.              Мама заходит внутрь, оглядываясь. Дом изменился. Здесь больше нет того запаха безнадежности, который был, когда она уезжала. Сейчас пахнет хлебом, краской и нами.              Пит пристроил сумку у лестницы.              — Я поставлю чайник, — говорит он, явно радуясь возможности сбежать на кухню, на свою безопасную территорию.              — Я помогу, — бросаюсь я за ним, но мама останавливает меня голосом.              — Китнисс, задержись на минуту.              Я замираю. Пит тоже останавливается в дверном проеме кухни. Он смотрит на меня с тревогой.              — Иди, Пит, — говорю я мягко, посылая ему воздушный поцелуй — жест, который раньше казался мне глупым, но сейчас он мне нужен. Чтобы мама видела. — Сделай тот травяной, с мятой.              Пит кивает и скрывается на кухне. Я слышу, как он начинает греметь посудой — слишком громко, волнуется.              Я поворачиваюсь к ней, скрестив руки на груди.              — Ну? — спрашиваю я. — Ты приехала осмотреть пациента или навестить дочь?              Мама вздыхает, опускаясь в кресло.              — Я твоя мать, Китнисс. Я волнуюсь. Ты писала, что всё хорошо, но… люди говорят разное. Охмор — это не простуда. Это бомба замедленного действия.              — Он не бомба, — отрезаю я. — Он человек, который прошел через ад и вернулся.              — Ты уверена, что он безопасен? — она понижает голос до шепота, косясь на кухню. — Ты спишь с закрытой дверью? У тебя есть оружие под рукой?              Меня начинает трясти от ярости. Она говорит о нем так, как говорят о ком-то, кто может сорваться с цепи.              — Я сплю в одной кровати с ним, мама, — чеканю я каждое слово. — Каждую ночь. И единственное оружие, которое там есть — это его руки, которые обнимают меня, когда мне снятся кошмары. Кошмары о Прим, которых у меня было бы меньше, если бы ты была рядом.              Она вздрагивает, как от пощечины.              — Это правда. Ты говоришь, что он неизлечим? Я сомневаюсь. И знаешь что? В последние недели нам намного лучше. И если ты приехала, чтобы смотреть на него как на лабораторную крысу, то лучше уезжай прямо сейчас.              Мама долго молчит. Так долго, что я начинаю слышать, как на кухне закипает чайник. Свист тонкий, нарастающий — как нервы, натянутые до предела.              — Ты всегда была упрямой, — наконец говорит она. Не с упреком. С усталостью. — Точно как отец.              — Он бы не ушёл, — отвечаю я тихо.              Это удар. Я знаю. Я чувствую, как он попадает точно в цель, потому что её плечи вздрагивают. Она опускает глаза на свои руки. Руки врача — аккуратные, сильные. Руки человека, который привык спасать других, но так и не научился оставаться рядом.              — Я боюсь за тебя, Китнисс, — говорит она почти шепотом. — Я уже потеряла одного ребёнка. Я не вынесу, если потеряю тебя.              — Ты не потеряешь, — говорю я. — Если перестанешь смотреть на него как на угрозу.              Она медленно поднимает голову.              — А если он сорвётся?              Пытаюсь не улыбнуться, надеюсь, получается. Память услужливо рисует образы Пита в ярости, почему-то голого. Не задумываюсь ни на секунду, отвечаю.              — Тогда я буду рядом. Как и он — рядом со мной, когда срываюсь я.              Мы смотрим друг на друга. Впервые за долгое время — по-настоящему. Без ролей. Без прошлого, которое давит, как бетонная плита.              — Он не твой пациент, — добавляю я мягче. — И не твоя ошибка. Он мой выбор.              Чайник свистит уже слишком громко. На кухне что-то с грохотом падает. Звук разбитой керамики.              Мы обе замираем.              — Пит! — я срываюсь с места.              Влетаю на кухню. Пит в растерянности смотрит на пол. У его ног — осколки моей любимой синей кружки и лужа кипятка. Его плечи ходят ходуном.              Он слышал. Наверняка — каждое слово.              Боже, какая же я дура.              — Пит…              — Прости, пожалуйста, Китнисс, я не хотел…              Я делаю шаг к нему, прямо по осколкам. Хруст под подошвами звучит противно.              — Забудь, — я глупо улыбаюсь, прямо как девочка, — ты просто разбил кружку, Пит. Это случается. Ты пытаешься быть идеальным для двух женщин, которые этого не заслуживают.              Я подхожу вплотную, беру его руки — трясущиеся, мокрые от чая — и кладу их себе на талию.              — Китнисс… — он пытается отдернуть руки, косясь на дверной проём, но я держу крепко.              Целую его в губы. Вкладываю в этот поцелуй всё: свою злость на мать, свой страх за него, и то самое желание, которое мучает меня последние недели, месяцы, годы?              Он замирает на секунду, а потом сдается. Его руки сжимаются на моей талии, притягивая ближе. Он отвечает на поцелуй отчаянно, словно утопающий. Я чувствую, как дрожь покидает его тело, сменяясь другим напряжением — живым, горячим.              Кашель в дверях заставляет нас оторваться друг от друга, но я не отпускаю Пита. Мы поворачиваемся. Мама стоит в дверях. Она смотрит сначала на разбитую кружку, затем на наши переплетенные тела.              Её взгляд скользит с моего лица на лицо Пита, задерживается на наших переплетенных пальцах, но в её глазах больше нет страха. Только глубокая, тяжелая усталость и... смирение.              Она вздыхает — тихо, выдыхая остатки напряжения. А затем её профессиональный инстинкт берет верх над эмоциями.              — Твоя рука, Пит, — говорит она, кивая на его кисть, которую я всё еще сжимаю. — Кожа покраснела. Это ожог первой степени, но если не обработать сейчас, пойдут волдыри.              Я опускаю взгляд. И правда, тыльная сторона его ладони и запястье пылают ярко-красным. В пылу момента ни он, ни я этого даже не заметили.       — Ерунда, — бормочет Пит, пытаясь спрятать руку за спину. — Само пройдет.              — Не глупи, — голос мамы обретает твердость, которую я помню с детства. — Идем в гостиную. У меня в саквояже есть мазь с календулой и вытяжкой из водорослей Четвертого. Она снимает боль мгновенно.              Через пять минут мы сидим в гостиной. Пит послушно протягивает руку, а мама, открыв тот самый саквояж, который так боялась ему доверить, достает баночку с мутно-зеленой субстанцией. В комнате пахнет морем и травами.              Я наблюдаю за ними с кресла напротив. Мама наносит мазь осторожными, выверенными движениями. Её пальцы касаются его кожи легко, почти невесомо. Пит не отдергивает руку. Он расслабляется, его плечи опускаются.              — Жжет? — спрашивает она, не поднимая глаз.              — Немного, — признается Пит. — Но уже легче. Спасибо.              Повисает тишина, но она больше не звенит, как натянутая струна. Она мягкая.              — Мы посадили примулы, — вдруг говорит Пит. Тихо, как бы между прочим. — На западной стороне сада. Там, где больше всего солнца после обеда. Китнисс думала, что они не приживутся в этой почве, но я добавил немного золы и компоста...              Мама замирает на секунду. Её пальцы останавливаются на его запястье.              — Примулы? — переспрашивает она, и голос её дрожит.              — Да. Они зацветут через пару недель. Желтые и розовые.              И Пит начинает рассказывать. Он говорит не о политике, не о Капитолии и не о наших кошмарах. Он говорит о земле. О том, как мы восстанавливаем сад, как Хеймитч тоже завёл гусей, которые шипят на всех подряд, как я научилась печь, хотя у меня всё еще подгорает корка.              Мама слушает. Сначала молча, продолжая втирать мазь, но потом начинает задавать вопросы. Спрашивает про сорта муки, про климат, про то, есть ли у нас доступ к хорошим витаминам.              Я сижу, поджав ноги, и смотрю на них. Пит Мелларк творит свою магию. Не ложью, не притворством, а своей искренней, непоколебимой добротой. Он мягко втягивает её в наш мир, показывая, что здесь безопасно. Что он — не угроза, а фундамент, на котором держится это хрупкое равновесие. Я даже пару раз ловлю слабую улыбку на лице матери, когда Пит описывает, как Лютик пытался украсть сырную булку.              За окном начинают сгущаться сумерки. Тени в углах комнаты становятся длиннее, но никто не спешит включать свет. Разговор течет плавно, долго, переходя от садоводства к медицине Четвертого дистрикта. Мама рассказывает, как правильно подвязывать томаты, чтобы куст не ломался под тяжестью плодов, потом о соли — о том, как в Четвёртом её добавляют буквально во всё, даже в хлеб.              А потом, почти незаметно, речь свернула к водорослям. Не тем ярко-зелёным, что раньше шли на украшение блюд для Капитолия, а к бурым, скользким, пахнущим йодом и глубиной.              Я почти не верю в происходящее, даже пару раз смеюсь.              Мы замечаем, что наступила ночь, только когда в камине догорают последние угли. Хеймитч так и не пришёл, хотя обещал.              — Ох, — мама спохватывается, глядя в темное окно. — Уже поздно. Вам нужно отдыхать.              Она закрывает баночку с мазью, которая, кажется уже пропитала своим запахом всю гостиную, и убирает её в сумку. Затем смотрит на Пита — уже совсем иначе. Без тени страха.              — Постарайся не мочить руку до утра, Пит. И... спасибо за чай. Булочки были чудесными.              — Спокойной ночи, миссис Эвердин, — Пит улыбается ей, и в этой улыбке нет напряжения.              Позже, когда мы лежим в темноте нашей спальни, укрытые одеялом, я слышу ровное дыхание Пита. Он лежит на спине, здоровая рука закинута за голову, а пострадавшая, пахнущая календулой, покоится поверх одеяла.              Я придвигаюсь ближе, кладу голову ему на плечо. Тепло его тела — единственная реальность, которая имеет значение.              — Пит? — шепчу я в тишину.              — Ммм? — он уже наполовину спит. — Ты ей понравился.              Он поворачивает голову ко мне. Я не вижу его глаз в темноте, но чувствую, что он улыбается.              — Думаешь? Даже не верится…              — Знаю, — я касаюсь губами его шеи. — Она лечила тебя. Она не тратит лекарства на тех, кого считает безнадежными.              Хихикаю, словно дурочка, снова.               — И она улыбалась. Я не видела этого... очень давно.              Пит находит мою руку под одеялом и переплетает свои пальцы с моими.              — Она просто увидела то же, что вижу я, — шепчет он, целуя меня в висок. — Что мы справляемся. Что мы живы. Что мы любим друг друга.              Я закрываю глаза, чувствуя, как запах мази смешивается с запахом корицы и хлеба. Сегодня я не боюсь, если кошмары придут. Мама здесь, Пит рядом, и впервые за долгое время слово «семья» не кажется мне чем-то разбитым и утерянным навсегда.       

***

      Просыпаюсь от холода и странных толчков — Пит ворочается во сне. Наверное, мы расползлись по разным сторонам кровати.              Я пододвигаюсь ближе и даже не успеваю понять, как его руки находят меня, обхватывают, притягивая к себе.              Чувствую влажный поцелуй между лопаток и тихое, сонное хихиканье.              Улыбаюсь, закрываю глаза. Его ладонь скользит по моему животу — снова и снова. Он помнит, что так я быстрее засыпаю.              Охмор излечи́м. Я точно знаю.