Исцеление тобой

             Пальцы стальным капканом обхватывают её горло. Подарок судьбы, не иначе. Однажды мне почти удалось… больше никаких ошибок… Никакой жалости.              Смотрю прямо на неё. Чувствую, как бьется жилка под её кожей. Тук-тук-тук. Ритм врага. Её лицо каменеет, зрачки расширяются, поглощая радужку. Страх. Вкусный, чистый страх.              Её пальцы впиваются в мои кисти, пытаются разжать. Это даже забавно, у тебя ничего не выйдет, тварь. Не в этот раз.              Только сейчас замечаю, что она голая. Ты ещё и шлюха. Меня предупреждали.              — Пит…              Собственное имя режет слух. Заткнись. Не смей произносить моё имя своим лживым ртом. Сжимаю сильнее. Я хочу не просто убить — я хочу стереть её существование. Хочу раздавить эту ложь. Мои большие пальцы вдавливаются в её гортань. Ладони чувствуют жизнь.              — Пи…              Удивительно, даже сквозь пелену красной ярости, я чувствую бархат её кожи. И почему ты такая мягкая?              — Пит…              Почему я медлю? Зачем позволяю ей сделать вдох?              Эта мысль вспыхивает чужеродной искрой. Кожа под моими пальцами нежная, живая, трепещущая. Враг не должен быть таким… мягким. И тепло — таким… родным.              Я моргаю. Губы переродка посинели, дрожащие пальцы слегка поглаживают мои запястья, Сойка не пытается меня ударить. Она смотрит в мои глаза. Мне плохо.              — Нет! — крик рвёт горло.              Я отдергиваю руки. Кожу жжёт. Реальность бьёт наотмашь.              Скатываюсь с кровати, путаясь в простынях, падаю, больно ударяясь бедром, но это неважно. Отползаю назад, пока спина не врезается в холодную стену. Подтягиваю колени к груди, пытаясь спрятать наготу и свои руки-убийцы.              Меня трясёт. Слёзы текут по щекам, горячие и злые. Ненавижу себя.              — Не подходи! — кричу я, когда слышу шорох на кровати. — Не смей! Я убью тебя! Не подходи!              Китнисс спускается с кровати. В лунном свете её тело кажется серебряным, исполосованным шрамами. Она не прикрывается. Она подползает ко мне на коленях, медленно, как к раненому зверю.              — Пит, посмотри на меня.              — Нет! — рыдаю, вжимаясь затылком в стену, до боли жмурю глаза, закрываясь ладонями. — Я переродок!              — Ты остановился, — твердо говорит она, уже рядом. Я чувствую жар её тела.              — Уходи. Убей меня.              Она берет мои руки. Мои ладони, которые только что душили её, она прижимает к своей груди, прямо над сердцем.              — Ты не убьешь меня, — шепчет она.              — Откуда ты знаешь?! — я пытаюсь вырваться, но она держит крепко.              Я жду удара. Я заслуживаю удара. Но её губы накрывают мои.              Поцелуй. Нежный, прощающий. Я не имею на него права. Монстр внутри довольно урчит — снова неуязвим. Сукин сын.              Китнисс разводит мои ноги, заставляя распрямить их, и садится сверху, прямо на мои бедра. Влажная плоть касается моего живота. Её колени на полу, по бокам от меня. Этот контакт выбивает воздух из легких.              — Ты мой, — шепчет Китнисс мне в губы, её руки скользят по моим плечам. — Ты мой, Пит. Весь. И монстр тоже.              Эта фраза ломает плотину. Я хватаю её за бедра, так сильно, что завтра там останутся синяки. Если оно вообще наступит.              Я приподнимаюсь и опрокидываю её на спину, на ковер. Нависаю сверху, и она не отводит лица. Она доверяет мне даже сейчас. Я никогда не буду достоин её. Голова кружится.              Ненависть вспыхивает с новой силой, но теперь она смешивается с чем-то вязким, тягучим и горячим. Почему ты ещё жива?              Сойка нахмурилась, в её взгляде читается секрет. Она что-то знает, что-то задумала. Приподнявшись, она резко целует меня.              Чувствую вкус крови — она прокусила губу, или я? Это вызов. Я задыхаюсь от злости и паники.              — Ненавижу тебя! Что ты со мной сделала?!              Ненависть плавится в желание. Хочу сломать её, подчинить. Сойка снова целует, и я отвечаю грубо, кусаю, вторгаюсь языком в рот. Наказать. За то, что не боится. За то, что делает меня уязвимым.              С рычанием сгребаю её в охапку и швыряю на кровать. В голове лишь одна мысль: ты моя. Тварь, переродок, лгунья — но моя.              Тяжело дышу. Делаю шаг. Смотрю на свою добычу, не моргая.              — Пит…              Залезаю на кровать. Сойка вжимается в спинку, затравленно оглядывая комнату. Медленно, с опаской приближаюсь ближе. Нависаю над ней, её прерывистое дыхание манит и туманит голову. Почему ты не сопротивляешься?              — Пит, послушай…              Резко хватаю её горло снова, но от былой силы не осталось и половины. Безумно хочу сжать сильнее, но не могу, или не хочу…              — Заткнись…              Сойка хмурится. Это сбивает с толку. Эту морщинку между бровями хочется разгладить. Очевидный отвлекающий манёвр.              — Не бойся меня, Пит.              — Замолчи! — сжимаю в кулак вторую ладонь, Сойка вздрагивает.              — Не бойся… — снова шепчет она, — я люблю тебя… и ты это знаешь… потому что тоже любишь…              — Лгунья — выдыхаю я, и в груди словно что-то рвётся. Ищу тот момент, когда маска спадет, и она попытается меня убить. Закрываю глаза. Чувствую её ладони, нежно обхватившие мои щёки.              — Боже, — шепчу я, голос срывается, как старая струна. Руки слабеют, пальцы разжимаются, скользят вниз, по плечам. Я пытаюсь отстраниться, потому что не заслуживаю этого. Не заслуживаю её.              Она не даёт мне уйти. Её руки молниеносно хватают меня — одна за затылок, пальцы стягивают волосы у корней, вторая обвивает спину. Её ногти слегка царапают кожу.              — Нет, нет, Пит — шепчет она, голос твёрдый, как стрела, но с той нежностью, что всегда скрыта в ней, как угли под пеплом. — Всё хорошо, ты молодец. Не покидай меня. Пожалуйста.              Её губы находят мои. Она целует меня медленно, уговаривая, направляя.              И я сдаюсь.              Я отвечаю — робко сначала, потом глубже. Её дыхание смешивается с моим, сердце стучит в унисон — тук-тук-тук, ритм любви.              Отрываюсь на миг, смотрю в глаза, и в её взгляде — не страх, не жалость, а что-то дикое, живое, как лес после дождя.              Её ладони скользят по моей спине, вниз, к бёдрам, она прижимает меня ближе, побуждая действовать.              Это наш первый раз. Я чувствую тепло её кожи под ладонями, когда касаюсь её плеч, скольжу по ключицам, по изгибу талии. Она такая хрупкая и такая сильная одновременно, как лук, натянутый до предела. Мои пальцы дрожат, но она перехватывает мою руку, ведёт её к своей груди, и я ощущаю, как она вздымается под моим прикосновением — не от страха, а от желания.              Я перестраиваюсь. Опираюсь на локти, чтобы не раздавить, и вхожу медленно, осторожно, боюсь сломать этот миг. Её дыхание замирает, потом вырывается тихим стоном боли, а затем облегчения. Мы двигаемся вместе, как в танце, который ждали всю жизнь: она податливо отзывается на каждое движение, мои руки обнимают её лицо, большие пальцы гладят щёки. Кожа к коже, тепло к теплу, и мир сужается до нас двоих. Её глаза не отрываются от моих, в них отражаюсь я — не монстр, а Пит, которого она любит. Каждый толчок — как волна, накатывающая мягко, обещающая берег, а не шторм. Я целую её шею, где недавно были мои пальцы, и шепчу извинения в её кожу, но она качает головой.              — Нет… не извиняйся, — голос хриплый и прерывающийся.              Время тянется. Её волосы рассыпаются по подушке, мои пальцы запутываются в них, а её колени скользят по моим бокам, направляя, не давая разорвать контакт. Наслаждение нарастает постепенно, как рассвет, — тепло внизу живота разливается по всему телу, заставляя мышцы дрожать, дыхание сбиваться. Я чувствую её — вкус губ, солоноватый от пота; аромат её кожи, как свежий хлеб и лесная земля; ритм её сердца под моей ладонью. Это красиво, священно, почти как ритуал. Она выгибается подо мной, её ногти оставляют лёгкие следы на моей спине — метки доверия, — и я ускоряюсь чуть-чуть, ведомый её вздохами, её тихими "да, вот так".              Удар молнии, как удар хлыста. Почему она так смотрит? Почему позволяет? Это ловушка? Сойка всегда была в этом мастером.              Двигаюсь жёстче, пытаясь подчинить и принудить. Хочу сломать этот взгляд, этот стон. Руки сжимаются на её бёдрах, нещадно и, надеюсь, больно. Я рычу тихо, вонзаюсь укусом в её плечо, и чувствую, как она вздрагивает подо мной. Хорошо. Бойся меня.              Смотрю на неё, тело Сойки напрягается, глаза сужаются, но не от страха, от чего же… понимания? Ускоряюсь, вдавливаю её в матрас, яростно, как и нужно поступать с такими.              Вместо того чтобы закричать, она действует резко, как в бою. Рывком перекатывается, используя импульс наших тел, и вот уже я на спине, а она сверху, оседлав меня, её колени крепко цепляются по бокам моих бёдер. Её руки прижимают мои плечи, и в этом движении — вся её сила, вся её воля.              Злоба вспыхивает мгновенно. Как ты смеешь? Хватаю её запястья, до хруста, силясь перевернуть нас обратно. Ты не будешь командовать мной.              — Лежи, — шепчет она. Твёрдо, как приказ на арене. Я замираю. Пальцы разжимаются неохотно.              Она освобождает руку и проводит ладонью по моей груди. По мышцам, по неровной, бугристой коже. Нежно. Успокаивающе. Будто изучая. Её глаза сверлят мои, и в них — не угроза. Но что?              Слово эхом ещё отдаётся в голове, грудь вздымается, но я не шевелюсь. Не могу.              Она начинает двигаться на мне аккуратно, медленно, задавая ритм: вверх-вниз, круговыми движениями бёдер. Каждый её манёвр посылает волны тепла через меня, размывая грани между яростью и удовольствием. Я постанываю тихо, невольно, и она вторит мне.              Её рука поднимается выше. Пальцы обводят линию челюсти, потом скользят вниз, к кадыку, и замирают там, легко, без давления — просто касание, как шёлк по камню. Затишье перед бурей. Так и знал. Наверное, сейчас и будет удар. А умирать так не хочется…              Вспышка в голове — сверкающие, ослепительные картинки: она смотрит так же, с этой же нежностью, но потом всегда следует боль. Хлыст по спине, укол в вену, крики в темноте. Но сейчас… сейчас боли нет. Только это сладкое, густое чувство внизу живота, разливающееся жаром по телу, заставляющее изгибаться навстречу.              Почему? Где боль? Почему её касание не жжёт, а греет? Я растерян. Я не знаю, что делать. Что-то во мне скулит, умирает прямо сейчас.              Сойка непреклонна, большим пальцем касается места, где бешено колотится пульс, и это движение — как обещание: я не причиню тебе боли. Никогда. Я выдыхаю дрожаще, и мои руки, наконец, оживают. Они ложатся на её бёдра — сначала осторожно, пальцы обводят изгибы, чувствуя гладкость кожи, тепло мышц под ней. Потом скользят выше, к талии, обхватывая, прижимая ближе, чтобы чувствовать каждый её вздох, каждое движение. Наконец, ладони поднимаются к груди — нежно, благоговейно, обводя контуры, ощущая, как она вздрагивает под моим касанием, как соски твердеют от прохладного воздуха и моего тепла. Это не захват, не подчинение. Это… поклонение?              Она поднимает одну бровь и улыбается. Молнии за окном сверкают, на мгновение освещая всю комнату, но её улыбка, широкая и искренняя, освещает комнату ещё ярче. Я закрываю глаза, чтобы не ослепнуть.              Гром прокатывается эхом по небу, почти оглушая. Картинка проясняется. Я тревожно смотрю на Китнисс. Чувствую, как в груди разливается тепло. Уголки моих губ растягиваются.              Китнисс видит это, напряжение уходит из её лица, взгляд становится мягким, глубоким. Она наклоняется ближе, целует, нежно сначала, как прикосновение бабочкиного крыла, а потом страстно, с жадностью. Она ложится на меня всем телом, прижимаясь так тесно, что я чувствую каждый её вздох, каждое биение сердца. Её грудь прижимается к моей, бёдра сплетаются, и мир снова сжимается до этого тепла, до этого вкуса — соли, земли, свободы.              — Китнисс, — шепчу я в перерыве между поцелуями, голос хриплый, полный того, что не умещается в словах. Мои руки обнимают её спину, пальцы скользят по позвоночнику, следуя изгибу. Я переворачиваю нас одним плавным движением, и вот я снова сверху. Она смыкает лодыжки у меня за спиной, беря в кольцо, и я вхожу глубже, медленнее, её дыхание сбивается.              — Люблю, — выдыхаю ей в шею, туда, где бьется жилка. — Люблю тебя.              Шепчу это снова и снова, пока слова не становятся ритмом наших движений. Китнисс смотрит на меня снизу вверх, её глаза в лунном свете — тёмные, бездонные.              — Не останавливайся, — шепчет она, голос дрожащий и томный, — пожалуйста... не останавливайся.              И я продолжаю. Мои бёдра толкаются вперёд, она выгибается дугой, принимая меня до конца, наши губы сливаются в поцелуе, который не прерывается, только углубляется, языки сплетаются в вальсе, полным страсти. Я целую её рот, щёки, веки, шею, чувствуя, как её тело дрожит подо мной, как мышцы напрягаются и расслабляются в унисон.              Наслаждение нарастает. Я прижимаюсь лбом к её лбу, шепчу слова любви в такт каждому движению, и она отвечает стонами.              Молния вновь озаряет комнату, но теперь это благословение — свет, подчёркивающий каждую линию её лица, каждую каплю пота на её коже. Я ускоряюсь, ведомый инстинктом, необходимостью слиться с ней окончательно.              Её тело уплотняется вокруг меня, жарко и влажно, и я вижу, как она достигает вершины первой: голова запрокидывается, губы приоткрыты в беззвучном крике, глаза закрыты, а руки врезаются в мои плечи.              Это зрелище толкает меня за грань. Удовольствие скручивает живот тугим узлом и взрывается, лишая дыхания. Счастье распространяется по венам мгновенно, пульсируя и освобождаясь. Я мягко падаю, шепчу её имя в поцелуй, она — стонет моё в ответ, и мы замираем, сплетённые, пока влажное эхо наслаждения не утихает, оставляя только тепло, только покой.              Перекатываюсь. Слышу её лёгкое хихиканье. Мы переплетаемся, не размыкаясь. Её голова на моей груди приятно давит. Мои пальцы гладят её спину ленивыми кругами, рисуют узоры. Дождь стучит по окну, мягко, успокаивающе. Тишина — не пустая, а полная: нашим дыханием и сердцебиением.              Китнисс странно сопит, узнаю этот звук — сомнения и осторожности. Несколько секунд она просто слушает моё дыхание и, наверное, считает удары сердца. Потом её пальцы поднимаются, почти нерешительно — и касаются моей щеки, ласково гладят.              Я вздрагиваю.              — Пит? — тихо спрашивает она.              — Китнисс? — отвечаю сразу, без паузы.              Её плечи расслабляются. Она улыбается мне в грудь, целует и прижимается сильнее.              Впервые я не боюсь закрыть глаза.