карточный домик

Слабый щелчок отпирающейся двери эхом разнесся по квартире, мягкий, но настойчивый. Тэхён вошел, позволив двери захлопнуться за ним, звук был приглушенным, но окончательным. На мгновение он задержался там, прислонившись к массивному дереву, склонив голову, плечи поникли под тяжестью усталости, которая терзала его весь день. Напряжение в теле ощущалось почти осязаемым, физическим проявлением усталости, прижимающей его к порогу. Спустя несколько долгих, размеренных секунд он оттолкнулся от двери и двинулся дальше вглубь квартиры, остановившись посреди кухни. Его взгляд упал на Чонгука, сидящего на стуле у мини-бара. Молодой человек сидел к нему спиной, слабое мерцание жидкости в стакане намекало на уединенное созерцание — или, возможно, на избегание. Тэхён тяжело вздохнул, пересекая комнату и небрежно кладя документы о разводе на журнальный столик. Он сбросил свой темно-синий пиджак, аккуратно положив его рядом с папкой, и расстегнул несколько пуговиц на воротнике; пот, выступивший за день, упорно прилипал к его коже. Он снова посмотрел на Чонгука, в его голове царило замешательство. Младший никак не отреагировал на его присутствие — ни взглядом, ни словом. Неужели он был настолько поглощен своим напитком, что мог совсем не заметить его появления? Нахмурив брови, Тэхён осторожно приблизился, его голос звучал неуверенно в напряженной атмосфере. «Чонгук?» Реакция последовала незамедлительно. Стакан с грохотом ударился о столешницу, нарушив хрупкое спокойствие резким, раздражающим звоном. Тэхён инстинктивно вздрогнул, по спине пробежала волна тревоги. Что-то было не так. Атмосфера сгустилась, медленно нарастающая тяжесть окутала комнату, его, пространство между ними. Чонгук плавно повернул табурет, позволив ему со скрипом удариться о пол, когда повернулся к нему лицом. Выражение лица младшего было спокойным — пугающе спокойным, — но Тэхён знал лучше. Он знал тонкости: намеренную ровность тона Чонгука, когда тот кипел от злости, остроту, скрывающуюся за этими кажущимися спокойными глазами, низкий, хищный тембр голоса, готового пронзить. Спокойствие перед бурей, всегда. Тэхён медленно вдохнул, пытаясь подавить нарастающее чувство тревоги, хотя тяжесть взгляда Чонгука делала это практически невозможным. Он знал этот взгляд — до боли, до боли хорошо. «У меня дома», — наконец произнес он размеренным голосом. — «Я позвонил Намджуну-хёну и Чимину. У нас состоялся серьезный разговор». Его взгляд метнулся к журнальному столику и с тихой окончательностью остановился на папке с документами о разводе. «Он тоже подписал документы». Тэхён поднял взгляд на Чонгука, ожидая — даже надеясь — на хоть какой-то проблеск удовлетворения, хоть какое-то признание важного события. Но ничего не последовало. «Ты выглядишь несчастным», — сказал Чонгук, слегка наклонив голову; слова были обманчиво мягкими, но в них чувствовался острый вопрос. Губы Тэхёна приоткрылись, издав безрадостный смешок, тонкий вздох, который почти мгновенно исчез. Это было не веселье, а скрытая насмешка, молчаливое признание абсурдности вопроса. «Счастлив?» — пробормотал он. «Возможно, сейчас я не в состоянии радоваться счастью. Но… да. В каком-то смысле да». Его глаза слегка сузились, брови нахмурились, и на его лице мелькнуло понимание, едва уловимое, но глубокое. «На самом деле… я чувствую облегчение. Довольный, даже больше, чем счастливый», — признался Тэхён, на его губах появилась лёгкая, почти задумчивая улыбка. «Потому что… как бы это выразить словами? Я чувствую… себя свободным. Да. Свободным. Как будто я наконец-то могу снова дышать». Его взгляд блуждал, словно пытаясь подобрать правильный способ оценить тяжесть собственного признания. «Как будто огромный груз… свалился с моих плеч». Реакция Чонгука была неожиданной — насмешливый фырканье с оттенком ухмылки, от которого у Тэхёна сжался желудок. Он заметил едва заметное подергивание челюсти Чонгука, то, как мышцы напрягались и расслаблялись в тихом волнении. Что происходит? Утром все казалось в порядке, даже спокойным. А теперь — эта внезапная буря, это изменение в воздухе — Тэхён не мог этого понять. Ухмылка исчезла с лица Чонгука, словно с него сорвали маску. Его выражение лица стало жестче, в нем появилась такая глубина напряжения, что комната показалась ему еще меньше, еще более душной. Его взгляд снова вернулся к Тэхёну, острый и неумолимый, словно он пытался одним взглядом вырвать правду из его груди. Внезапно Тэхёна пронёсся проблеск чего-то тёмного и незваного — незнакомая, почти электрическая ярость, покалывающая его нервы. «Ты… всё ещё испытываешь чувства к своему мужу?» — спросил Чонгук, понизив голос до низкого, опасного, нарочито требовательного. Бровь Тэхёна нахмурилась, на лице появилась гримаса, в которой смешались замешательство и раздражение. «Бывший муж», — автоматически поправил он, и это единственное слово прозвучало горько, точно и окончательно. «Я задал вопрос», — парировал Чонгук, наклонив голову и подняв брови, чувствуя, как тяжесть ожиданий давит на него, словно физическая сила. Тэхён медленно выдохнул, долгий, размеренный вздох, в котором, казалось, отражалась многолетняя усталость. Он на мгновение закрыл глаза, пытаясь успокоить вихрь внутри себя. Почему… почему Чонгук всё ещё задаётся этим вопросом? Разве это не очевидно? К Чимину больше не осталось и следа чувств. Если бы между ними была хоть искорка, искра, его бы здесь не было, он бы не вернулся к Чонгуку. Он бы не позволил себе вернуться, узнав, что Чимин влюбился в него — узнав, что сердце Чимина открыто, готово принять, готово ответить взаимностью на то, что он когда-то предлагал. Но он этого не сделал. Он этого не сделал, потому что эти чувства ушли. Он мог уйти, мог стремиться к жизни, о которой всегда мечтал: новое начало с Чимином, свободный от бремени брак, будущее, свободное от сожалений. В конце концов, это всегда было тем, чего он хотел. Чистый лист, возвращенная любовь, обретенное счастье. И всё же он здесь. Почему? Потому что правда была до боли проста. Он был влюблен в мужчину, стоящего перед ним сейчас. Влюблен в блондина, который, несмотря ни на что, никогда его не бросал — даже когда Тэхён пытался оттолкнуть его, уйти из его жизни совсем. Чонгук оставался. Всегда. Неумолимый. Упрямый. Непреклонный. Он был влюблён в мужчину, который, за своей безупречной внешностью адвоката, был по-своему эгоистичен — непреклонен перед миром, не желает позволять никому себя эксплуатировать, но каким-то образом позволяет Тэхёну «использовать» его, когда тот больше всего в этом нуждается. Этот эгоизм перерос в странную преданность, такую, которую мог распознать только Тэхён. Да, иногда Чонгук переходил границы, его поведение балансировало на грани неприемлемого, но Тэхён научился с этим жить. Понимать это. Потому что за грубостью, за резкими словами и безрассудными поступками Тэхён видел намерение — искренность, не отшлифованную, но чистую. Он знал, что Чонгук любит его. Знал это так, как не поддаются словам. В конце концов, совершенство — это миф. У каждого свои недостатки. И Тэхён с непоколебимой уверенностью был готов принять Чонгука со всеми его недостатками и изъянами, лишь бы младший не причинил ему вреда. Он ответит ему взаимной преданностью, какой бы неровной или несовершенной она ни была. Поэтому, вместо того чтобы отвечать на ревнивый, ненужный вопрос, висевший в воздухе, Тэхён дал единственный важный ответ. Его голос был ровным, слова простыми, но абсолютными: «Я люблю тебя ». На мгновение в комнате воцарилась тишина. Затем Чонгук двинулся. Он с тихой точностью соскользнул со стула, каждый шаг вперед был обдуманным, его начищенные каблуки резко стучали по полу — каждый удар был словно метроном, отражающий невыносимое напряжение, душившее их. Взгляд Тэхёна смягчился, когда он увидел приближающегося Чонгука, выражение его лица стало нежным, почти полным надежды. Но когда Чонгук остановился перед ним, глядя на него снизу вверх глазами, в которых светилась не теплота, а сдерживаемая, кипящая ярость, старший понял, что что-то не так. Тишина затянулась, натянутая, как тетива лука. А потом оборвалась. Рука Чонгука резко взметнулась вверх, и прежде чем Тэхён успел это осознать, ладонь младшего с силой ударила его по щеке. Удар эхом разнесся по тихой квартире, словно выстрел. Тэхён пошатнулся, чуть не рухнув под тяжестью удара, его голова резко откинулась в сторону, в ушах звенело от эха. Его глаза расширились, шок застыл на месте, а на коже начал появляться багровый отпечаток ладони. На мгновение он не мог дышать. Не мог думать. А потом- Сцена изменилась. Рука Чонгука потянулась к двери , и он без колебаний толкнул её. Он даже не стал спрашивать, почему замок не щёлкнул, почему барьер, отделяющий его от личного мира Тэхёна, был небрежно оставлен незащищённым. Он знал, что Намджун только что ушёл — он видел его, растрёпанного, рассеянного, удаляющегося в ночь. Тихо закрыв за собой дверь, Чонгук вошел в комнату, и каждый шаг все глубже погружал его в тревожную тишину. По воздуху доносились слабые звуки — тихие, приглушенные и интимные голоса, несущие в себе ритм частного разговора. Он нахмурился. С Тэхёном был кто-то еще. Инстинкт подсказывал ему быть осторожным. Он не хотел вмешиваться, не рискуя тем, что это вызовет скандал вокруг Тэхёна. Пресса уже кружила вокруг него, жаждая крови, а присутствие Намджуна ранее только усилило его подозрения, что разворачивается что-то серьёзное. Его любопытство боролось со сдержанностью. И, как всегда, любопытство победило. Бесшумно двигаясь по коридору, Чонгук продвинулся дальше, пока не показалась гостиная. Он наклонился, чтобы заглянуть внутрь, ожидая… чего? Напряженного разговора? Ссоры? Возможно, Тэхён доверился кому-то, кому доверяет. Но увиденное заставило его расколоться. Это не встреча. Это не разговор. Его возлюбленный — его Тэхён — целовал своего мужа. Чонгук положил руку на край стены, наблюдая за их поцелуем прямо перед своими глазами, его хватка на стене постепенно усиливалась, поскольку гнев и чувство предательства начали брать верх. Голова Тэхёна резко повернулась вперёд, глаза расширились от недоверия, губы приоткрылись, но слова не вырвались. Жжение на щеке обжигало, но его парализовала не боль, а полное непонимание того, что только что произошло. Прежде чем он успел отдышаться, Чонгук бросился вперёд, с такой силой схватив его за воротник, что Тэхён чуть не пошатнулся. Их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга, дыхание Чонгука обжигало кожу, тяжёлое от ярости. «Как ты смеешь признаваться мне в любви, — прохрипел Чонгук, его голос был мрачным и ядовитым, — после того, как целовал своего мужа?» Слова били сильнее, чем пощёчина. Чонгук крепче сжал воротник, ткань сильно смялась в его кулаках, словно он собирался разорвать её — или разорвать ею Тэхёна. Его грудь тяжело вздымалась, поднимаясь и опускаясь от резкого дыхания, ярость исходила от каждой напряжённой линии его тела. И тут до Тэхёна дошло. Кусочки пазла встали на свои места, и его шок перерос в ещё больший ужас — не от гнева Чонгука, а от недоразумения, отравляющего всё. Сердце сжалось, страх терзал его — не страх перед человеком перед ним, а страх потерять его. С трудом сглотнув, Тэхён дрожащими руками поднял руки, его пальцы медленно потянулись к кулакам Чонгука, отчаянно пытаясь смягчить охватившую его ярость. Но прежде чем он успел дотронуться, Чонгук резко дернул его за воротник, безмолвно и резко предупреждая: не надо . Тэхён замер, его руки беспомощно висели в воздухе, паря рядом с руками Чонгука, дрожа от отчаяния, которое он не мог сдержать. «Послушай, Чонгук, — осторожно произнес он, голос его был напряженным и полным мольбы. — Полагаю, ты не слышал нашего разговора. Это не то, что кажется. Поцелуй… ничего не значил». Его широко раскрытые, полные отчаяния глаза умоляли младшего одуматься, довериться ему, поверить ему. В ответ Чонгук горько фыркнул, его губы исказились в нечто среднее между отвращением и насмешкой. Он резко оттолкнул Тэхёна, вырвав его хватку и заставив старшего сделать шаг назад. Но Тэхён не отступил. Как бы Чонгук ни пытался оттолкнуть его, он снова делал шаг вперёд, не желая увеличивать расстояние между ними. Страх горел в его груди, но близость казалась единственной оставшейся спасительной нитью. «Если поцелуй ничего не значил, то какого черта ты вообще его целовал?!» — взревел Чонгук. Кулаки были крепко сжаты, вены на шее вздулись, лицо исказилось от ярости, каждое слово проносилось по комнате с необузданной, ничем не сдерживаемой злостью. «Я его не целовал — это он поцеловал!» Голос Тэхёна дрожал от напряжения, но он говорил сдержанно, тихо, спокойно, словно успокаивая бурю. Потому что Чонгук и так уже был на грани взрыва, и крик в ответ только раздул бы пламя. «Какого хрена ты позволил ему тебя поцеловать?!» — снова взревел Чонгук, шагнув вперед и сильно толкнув Тэхёна в грудь. Старший выдержал удар, его лицо было искажено виной и отчаянием, тело отказывалось сопротивляться. Он принимал каждый толчок, каждую дрожь ярости Чонгука, с лицом, которое молчаливо выражало его раскаяние. «Это был прощальный поцелуй», — пробормотал Тэхён, его слова были твердыми, но смягченными искренностью. Его голос дрожал от искренности, оставаясь ровным, даже когда в груди сжалось. «Он навсегда ушел из моей жизни. Обещаю тебе — поцелуй ничего не значил». Он осмелился снова приблизиться, медленно и осторожно поднимая руки, тянущиеся к младшему. Его голос смягчился до умоляющего шепота. «Пожалуйста, Чонгук. Не делай этого. Это был всего лишь простой поцелуй. Пожалуйста , не пойми меня неправильно». Но прежде чем его руки успели ухватиться за что-либо, Чонгук оттолкнул их, гнев все еще пылал, а в глазах бушевала буря, не утихающая. От отказа глаза Тэхёна наполнились слезами, зрение затуманилось, губы дрожали. Грудь горела от сдерживаемого напряжения, но тело его предало — слабое и изнемогающее. «Ты прямо как Намджун », — голос Чонгука прозвучал гортанно, с оттенком яда. Тэхён замер на месте, глаза его, блестящие от слёз, широко распахнулись. Брови нахмурились, сердце болезненно заколотилось. «…Что?» — прошептал он, в каждом слове сквозило недоверие. «Ты прямо как твой распутный брат», — выплюнул Чонгук на этот раз громче, отчетливее, с каждым слогом, пронизанным яростью. «Я не такой, как он!» Голос Тэхёна дрогнул, слова вырвались из его горла. В нем вспыхнула ярость, жгучая и унизительная. Никогда в жизни он не думал, что сравнение с братом может так ранить его, но после всего, что сделал Намджун, после того, как сильно он его презирал, слова Чонгука были словно удар ножом в самое больное место. «Я тебя чертовски ненавижу». Слова Чонгука пронзили его, словно кинжалы, каждый из которых вонзался в последние силы Тэхёна. Губы Тэхёна задрожали. Сердце болезненно сжалось, словно лопнуло. «Чонгук, пожалуйста, не говори этого. Я умоляю тебя... н-не говори этого. Ты слишком остро реагируешь». Его голос дрогнул, когда слезы наконец хлынули наружу, горячие струйки стекали по щекам. «Ты позволил своему бывшему мужу тебя поцеловать», — прорычал Чонгук, в ярости закипая. «И ты смеешь говорить, что я преувеличиваю?!» Тэхён крепко зажмурил глаза и отчаянно затряс головой, слова сломили его. «Прости. Прости. Я не должен был позволять ему… Боже, мне так жаль. Пожалуйста, прости меня». Его голос сорвался в жалкие рыдания, бесконечные извинения хлынули из его губ, а колени подкосились. Он протянул руку, дрожащими руками отчаянно пытаясь ухватиться за Чонгука — свою последнюю надежду, — но Чонгук отшатнулся. «Не надо». Это слово пронзило его насквозь, острее любого лезвия. Тело Тэхёна дрожало, когда он опустил голову и начал безутешно плакать, слишком сломленный, чтобы держаться прямо. Его ладони чесались от желания обнять Чонгука, чтобы доказать свою искренность, но младший не сдавался. «Помнишь, что я тебе сказал?» — голос Чонгука понизился, спокойный, но леденящий душу, — «в тот день, когда я позволил тебе вернуться в мою жизнь?» Тишина. У Тэхёна перехватило дыхание, единственным звуком в комнате были его рыдания. Он не мог говорить — он уже знал ответ, и это его ужасало. «Я же говорил тебе не предавать меня. Если ты снова всё испортишь, для нас всё кончено». Тэхён резко поднял голову, его глаза расширились от ужаса. Его губы дрожали, но он ничего не смог сказать. «Ч-Чонгук? Нет, пожалуйста, нет. Я тебя не предал. Доверься мне! Пожалуйста, не делай этого со мной». Его голос дрожал, отчаяние нарастало с каждым слогом. Страх сдавливал ему грудь — страх потерять его, страх никогда больше не обнять его, страх никогда больше не услышать его голоса. Это пугало его до глубины души. Его глаза молили, но выражение лица Чонгука было холодным, бесстрастным. Его сердце уже однажды было разбито. Ему уже однажды изменили. Его уже однажды использовали. И то, что Тэхён позволил губам своего бывшего мужа коснуться его, стало последним толчком к краю пропасти. Он тоже боялся. Боялся, что Тэхён превратится в Намджуна. В конце концов, у них была одна кровь. «Пожалуйста, пожалуйста. Не делай этого со мной. Я не могу жить без тебя». Тэхён рыдал, протягивая руку и вцепляясь в руку Чонгука. Его пальцы сильно дрожали, хватка была слабой, но отчаянной. Челюсти Чонгука сжались, вспыхнула ярость. «Тогда не живи!» — прорычал он, оттолкнув Тэхёна с такой силой, что тот споткнулся. У Тэхёна перехватило дыхание, его заплаканные глаза расширились от недоверия. «Чонгук…?» Это единственное слово сорвалось с его губ, словно ему было больно даже говорить. Слёзы навернулись на глаза и полились ручьём. «Ты меня слышал», — выплюнул Чонгук, тыкая в него пальцем, словно оружием. «Даже если ты умрешь, я тебя не приму обратно!» Эти слова ранили сильнее любого лезвия. Тэхён замер, его тело дрожало на месте, разум отказывался принимать услышанное. Этого не может быть. Это должен быть кошмар — жестокий, извращенный сон. Он хотел проснуться, найти того Чонгука, который позволял ему забраться к себе на руки, который позволял ему засыпать в своем тепле. Не этого Чонгука. Не того, кто смотрел на него с ненавистью. «Убирайся из моего дома, Ким». Голос Чонгука был низким, ровным, но каждое слово пронзало боль. В груди болело, пульс бешено колотил. Он хотел притянуть Тэхёна обратно, утонуть в нём. Но недоверие было сильнее его тоски. «Нет, я не буду…» «Убирайся!» — рявкнул Чонгук, бросившись вперёд. Его руки с силой ударили Тэхёна в грудь, толкая его к двери, каждый толчок был сильнее предыдущего. Тэхён пошатнулся назад, спотыкаясь, направляясь к выходу, но его взгляд не отрывался от Чонгука — разбитый, молящий, отказывающийся смириться с тем, что человек, которого он любил больше всего, разрывает его на части. «Я не буду… пожалуйста, нет. Я больше так не буду, обещаю. Я не такой, как мой брат… поверь мне!» Голос Тэхёна прозвучал как хриплый, надрывный мольба, когда он пытался остановить руки Чонгука, толкавшие его к двери. Но Чонгук был как буря, устремленная в одну сторону — прочь. «У меня есть только ты, Чонгук. Что бы я без тебя делал? Я люблю тебя — Боже, я так сильно тебя люблю!» — рыдал Тэхён, слезы подступали к глазам. Он цеплялся за надежду на лице младшего на долю секунды, а затем наблюдал, как эта надежда угасает. Последним, безжалостным толчком Чонгук вышвырнул его из квартиры. Чонгук стоял в дверном проеме, держась за косяки, его лицо было покрыто непролитыми слезами, а гнев был настолько хорошо замаскирован, что это почти делало его жестоким. Он посмотрел на Тэхёна — на человека, которого все еще любил, — и что-то в его груди одновременно разорвалось и закровоточило. Боль была настолько острой, что дрожали руки. Он пытался удержать ненависть, которую породил, чтобы защитить себя, но любовь, скрывавшаяся под ней, заставила его голос дрогнуть. «Я больше не знаю, что такое любовь…» — едва слышно произнес он, а затем с силой захлопнул дверь, так что эхом разнеслось по коридору. По щеке скатилась одна слеза. Удар пришелся по Тэхёну, словно зима. На мгновение он застыл на месте, затем осознание происходящего переросло в панику. Он бросился вперед и прижал обе ладони к двери, дерево было холодным и неподвижным под его руками. «Чонгук! Открой дверь. Не веди себя по-детски. Ты не можешь меня бросить из-за такого!» Его голос перешел в хриплый, молящий вопль, который эхом разнесся по коридору. По другую сторону двери Чонгук закрыл глаза и впервые с тех пор, как мир рухнул, позволил себе по-настоящему заплакать — тихие, прерывистые стоны сотрясали его тело. Он прижался лбом к двери, преграда между ними была тяжелее любой стены. Приглушенные крики Тэхёна проносились сквозь дерево — извинения, обещания, безудержная любовь — и каждый из них обрушивался как удар. Он так сильно сжал кулаки, что ногти впились в ладони, пока боль не приковала его к земле. «Прости меня! Пожалуйста, не оставляй меня. Я не могу жить без тебя!» Голос Тэхёна дрожал, слова едва слышно передавались через дыхание, усталость окончательно выбила из него все силы. Он слабо стучал в дверь, пока руки не заныли, затем обмяк, прислонившись лбом к дереву. Слезы пропитали древесину. Чонгук услышал в нём перемену — как крики сменились мольбами, как шаги стали медленнее, как рыдания стали слабыми и пустыми. Он не мог пошевелиться. Он прижал ладонь к тому месту, где стучали руки Тэхёна, и почувствовал слабую вибрацию, словно разбивающийся человек. На мгновение ему захотелось открыть дверь, втащить Тэхёна внутрь и обнять его, пока их буря не утихнет. Но воспоминание о предательстве — реальном или воображаемом — застряло у него в рёбрах, как заноза, и вместе с ним пришла хрупкая, жестокая уверенность: если он откроет дверь сейчас, он может никогда больше не установить границу, которая защитила бы его от боли. Однако за внешней силой скрывалось неуклюжее и громкое сердце. Он слушал, как всхлипы Тэхёна смягчались, превращаясь в бормотание, прижатое к дереву: «Пожалуйста, открой дверь. Впусти меня, любимый… Верни меня, Чонгук. Пожалуйста, верни меня, моя любовь». Интимность этих мольб разрывала его на части. Он вытер лицо основанием ладони и глубоко вдохнул, пока дрожь не утихла. Затем он ничего не делал. Он сложил руки на коленях на прохладном полу коридора и позволил тишине ответить ему. Дыхание Тэхёна по ту сторону двери замедлилось, превратившись в мягкий, прерывистый ритм. Они стояли практически лицом к лицу — так близко, что чувствовали тепло друг друга сквозь дерево, — и всё же единственная доска из окрашенного дуба отделяла их от остальных. Чонгук не открыл дверь. 🥀 Чонгук, пошатываясь, вошёл в комнату, которую отвёл под живопись, ту самую, где когда-то, в один из своих беззаботных дней, он нарисовал на стене единственный глаз. Бутылка вина покачивалась в его руке, наполовину опустошённая, а шаги его были неуклюжими от выпивки и разбитого сердца. Его опухшие, налитые кровью и воспалённые глаза устремились к знакомой стене, теперь скрытой под тяжёлой белой простынёй. Он остановился, и горький смешок вырвался из его губ. Какой же он был глупец. Какой жалкий. Так безрассудно, так безнадежно влюбиться в человека, прикованного к имени Ким — имени, пропитанному ядом, семье, полной эгоистичных, гниющих нарциссистов. Стиснув зубы, Чонгук рванулся вперёд и одним резким движением сорвал белую простыню. Ткань соскользнула на пол, словно огромный водопад, и бесшумно осела у его ног. И вот оно. Теперь это уже не просто глаз. Лицо. Его лицо. Тэхён. Шаг за шагом, мазок за мазком, Чонгук заполнял стену изображением человека, который преследовал его. Один-единственный случайный глаз превратился в целый портрет, шедевр, высеченный из тоски. Улыбка старшего была там — та самая улыбка. Прямоугольный изгиб губ, то, как его глаза изгибались в полумесяцы, легкая морщинка в уголках глаз, которая делала его невыносимо мягким. Его нос, его надутые щеки, когда он слишком широко улыбался — Чонгук нарисовал все это, потому что это было единственное тепло, которое он когда-либо по-настоящему знал. Он написал эту картину, потому что редко видел этот смех. Потому что смех Тэхёна был редким, хрупким, почти священным. И каждый раз, когда он появлялся, он вселял что-то в грудь Чонгука, что-то настолько сияющее, что он боялся сгореть, если не запечатлеет его. И он это сделал — на этой стене, втайне, с такой безрассудной любовью, что она превратилась в поклонение. А что теперь? Теперь оно насмехалось над ним. Эта улыбка насмехалась над ним. Это лицо насмехалось над ним. Вся эта стена была памятником его слабости. Правде, которую он не хотел признавать, — что он первым полюбил Тэхёна, полюбил его ещё до того, как осознал всю тяжесть своих чувств. Эта картина была доказательством. Неоспоримым, унизительным доказательством. Из груди Чонгука вырвался звук — наполовину крик, наполовину рыдание. Он резко взмахнул бутылкой и швырнул её с невероятной силой. Стекло разлетелось по стене, осколки разлетелись по полу. Красное вино стекало по раскрашенному лицу, словно свежие раны, уродуя улыбку, которую он когда-то ценил больше всего на свете. Он пошатнулся назад, тяжело дыша, его взгляд был прикован к испорченному портрету. В его взгляде читалась злоба, но льющиеся слезы затуманили все, пока лицо Тэхёна не превратилось в кровавое месиво. Из него вырвался прерывистый, маниакальный смех. Любовь, ярость, горе — все переплелось и цеплялось, пока ему не показалось, что он вот-вот рухнет под их тяжестью. Каким же он был глупым. Каким слабым. Каким же чертовски влюбленным . Кулаки Чонгука сжались до побеления костяшек пальцев, ярость пульсировала в его жилах, словно огонь. Не раздумывая, он выбежал из комнаты и бросился к мини-бару. Один яростный удар ногой — и вся полка рухнула, бутылки разбились о плитку. Воздух наполнился резким запахом алкоголя, его едкий аромат смешивался с металлическим привкусом крови из рассеченных костяшек пальцев. Алые, янтарные и золотые жидкости растекались по белоснежной плитке, словно гротескная картина. Он закричал — гортанный, животный крик, вырвавшийся из его горла, — и слезы хлынули по щекам. Его ботинок ударился о кофейный столик, стеклянная поверхность разлетелась на осколки, которые рассыпались по полу, словно тысячи звезд. Затем это стало неудержимым. Начался безумный порыв. Он бил по всему, что попадалось под руку — опрокидывал стулья, превращал рамки для картин в щепки, хрупкие украшения разбивал в пыль. Гостиная превратилась в поле боя, обломки накапливались вокруг него, пока он едва мог дышать в этом хаосе. Лишь когда тело подвело его — пьяный, дрожащий, с тяжело дышащими легкими — он споткнулся. Ноги подкосились, и он рухнул на созданные им самим обломки. Холодная плитка впилась ему в спину, а осколки стекла жестоко давили на кожу. Он лежал там, распластанный, словно человек, распятый собственным отчаянием. Осколки стекла оставили неглубокие ожоги на ладонях, руках и шее. Но он не двигался. Ему было все равно. Боль в теле была ничтожной — ничтожной — по сравнению с жгучей, обжигающей болью, пронизывающей грудь. Его рыдания стали тише, почти прерывистым шепотом раздавались у пола. Слезы смешивались с вином, растекавшимся под ним, оставляя на коже липкие и красные пятна. На этот раз Чонгук позволил боли поглотить его целиком. Потому что, по крайней мере, эту боль — от стекла, алкоголя и истощения — было легче вынести, чем агонию любви к Тэхёну. 🥀 Двигатель машины урчал, как усталое животное, кондиционер тихонько напевал безразличную колыбельную. Снаружи мост был пустее, чем следовало бы — виднелась лишь холодная гладь реки Хан и далекие огни города, словно разбросанные звезды. Тэхён тихонько застонал, ударившись затылком о спинку сиденья. Волосы были растрепаны, на коже выступили капельки пота, несмотря на зимний воздух, а полбутылки вина криво покоилась на бедре. Он был достаточно пьян, чтобы замечать, как мир размывается по краям. Он рассмеялся — тихо, безрадостно — и прислонил лоб к прохладному окну. Внизу, словно черная лента, растекалась река; огни города мерцали и поглощали друг друга. Он толкнул дверь и вышел, каждое движение было неуклюжим, каждый шаг — борьбой с гравитацией. У перил он остановился, уперевшись локтями в холодный металл, наблюдая, как Сеул сверкает и разворачивается под ним. Он сделал еще один глоток, позволяя жгучему чувству схлынуть, словно жидкая храбрость. Когда он прислонился щекой к кирпичу, закрыв глаза на мгновение, чтобы хоть немного облегчить боль, слова Чонгука пронзили его череп: «Даже если ты умрешь, я больше тебя не приму». Фраза повторялась, как искаженная пластинка, каждый оборот царапал болезненное место под ребрами. Он так резко поднял голову, что шея глухо ударилась; боль в груди вспыхнула знакомым, яростным жаром. Поднялся большой, удушающий комок, и он боролся с ним, как животное. Он кусал губу, пока рот не наполнился медью, и наконец, нахлынули слезы. Что-то внутри него сломалось. Он швырнул бутылку на асфальт; она отрикошетила, а затем укатилась прочь, став маленьким, бесполезным пророчеством. Он бросился обратно к машине и пнул её — один, два раза — ярость сотрясала его конечности. Каждый удар беззвучно отдавался эхом на мосту, пока у него не осталось сил, кроме последнего вздоха. Он сполз по холодному асфальту, прижавшись спиной к бамперу, ноги поджал, как у ребёнка. Он дернул себя за волосы, пока кожа головы не загорелась. «Я же говорил тебе — если ты снова все испортишь, нам конец». Эти слова принадлежали Чонгуку, но он повторял их так, словно, проглотив, мог их свести на нет. Стыд был физическим, необработанным; он чувствовал его вкус. Он не хотел, чтобы поцелуй превратился в искру, разжигающую пламя. Это было нелепое, ужасное прощание — не более того — но теперь оно лежало между ними, как сброшенная бомба. Он просчитался; он был безрассуден; цена была высока. Сегодняшний вечер должен был быть другим. После пресс-конференции, после слухов и изнеможения он должен был прижаться к груди Чонгука, и мир вокруг должен был померкнуть. Вместо этого он сидел один на мосту под безразличными звездами, крича, пока голос не срывался и его не сдувал ветер. Некому было его подхватить, не было теплых объятий, чтобы сказать, что все будет хорошо — только гул далекого транспорта и его собственное прерывистое дыхание. Он закрыл глаза и позволил холоду пронизать его до костей. Город продолжал сиять, словно ничего не произошло, словно сердца не могли разбиться и кровоточить в обычную зимнюю ночь. Его рыдания стихли, превратившись в тихие, прерывистые всхлипы. Долгое время он просто сидел, обхватив колени руками, слушая шум реки и чувствуя пустоту там, где раньше была рука Чонгука. Это была его вина — бесспорно. Он сам навлек это на себя, и теперь он не вернулся к исходной точке; он был погребен под ней. Тогда, по крайней мере, он мог убедить себя, что в конце концов все наладится с Чимином. Тогда Намджун все еще был рядом, чтобы выплеснуть на него свой стресс, даже если эти разговоры были пустыми, иллюзиями, которые он лишь позже признал бессмысленными. Но по крайней мере, он не знал. По крайней мере, этой лжи было достаточно. А теперь? У него никого не было. Его старший брат, некогда его опора, предал его. У Сокджина едва хватало времени — или, может быть, желания — даже на поверхностный разговор, несмотря на то, что он сам был психологом. Отец возвращался только для обсуждения закрытия прессы, а затем снова уходил, не оглядываясь. Чонгук — единственный человек, на которого Тэхён, как ему казалось, мог опереться, — тоже ушел. Единственным оставшимся вариантом была мать, но от одной мысли о том, чтобы втянуть её в свои неприятности, его тошнило. Он не хотел разбивать ей сердце своей жалкой реальностью. Однако одиночество становилось невыносимым. Это было уже не просто одиночество — это был ужас. Осознание того, что не осталось ни одного человека, с которым он мог бы быть откровенным, пугало его больше всего на свете. Он чувствовал себя брошенным, сидя на этом мосту, словно мир испарился, оставив его в одиночестве посреди пустыни. Страх сковывал его. Он резко поднялся и, дрожащими руками, пошатываясь, вернулся в машину. Он хотел к маме. Он ненавидел мысль о том, чтобы обременять её, но потребность вырваться из гнетущей пустоты внутри перевешивала всё. Он был пьян, напуган и так быстро терял контроль над собой, что не мог ясно мыслить. Он даже забыл пристегнуть ремень безопасности. Двигатель с ревом ожил. Перед глазами все закружилось, щеки горели, лицо распухло от слез, и желчь подступала к горлу. И все же дрожащие руки потянулись к телефону. Вопреки здравому смыслу, он хотел Чонгука. Он знал, что Чонгук не ответит — конечно же, не ответит, — но отчаянию плевать на здравый смысл. Он всё равно набрал номер, управляя машиной по пустой дороге, прищурив глаза. Раздался звонок, и затем холодный, автоматический голос оператора прорезал помехи: « Оставьте сообщение после звукового сигнала». И он так и сделал. «Чонгуки». Это имя дрожало с его губ, словно молитва, трещало от тяжести горя. Одно лишь произнесение этих слов вызвало новые слезы, и он закрыл лицо руками, рыдания сотрясали его, как сухие листья во время бури. «Я знаю… я знаю, что поступил неправильно. Я не должен был позволять ему это делать. Но… пожалуйста … послушай меня. Хотя бы раз. Почему… почему ты мне не доверяешь? Почему ты не можешь поверить мне, когда я говорю, что люблю тебя? Что поцелуй… ничего не значил?» Он так сильно прикусил нижнюю губу, что она горела, костяшки пальцев побелели от напряжения на руле. Каждый всхлип сотрясал его, толкая вперед в кресле, словно жестокую марионетку, управляемую эмоциями. Он ударил по рулю один раз, два раза — еще раз — и снова сжал его, дрожащими руками, прежде чем дрожащей ногой привести машину в движение. «Но… уже слишком поздно, не так ли?» Его голос дрогнул и поник, почти заглушаемый тихим гулом двигателя. «У меня было… столько шансов… и я упустил каждый из них. Как… как в игре. Когда заканчиваются жизни… Всё кончено. Я это заслужил, не так ли?» Из-под слёз вырвался безрадостный смешок, хрупкий и пустой. Глаза щипало, но он не останавливался. Он не мог остановиться. На мгновение мир словно замер, остался лишь тихий рокот двигателя и ритмичное движение дворников. Тэхён всхлипнул и выдавил из себя сдержанную улыбку — улыбку капитуляции, принятия. Золотистые уличные фонари моста заливали его, освещая бледное, заплаканное лицо, пока машина катилась под ними. «Я… я просто хочу сказать, что мне очень жаль», — пробормотал он дрожащим голосом. «Я пойму, если ты больше не хочешь меня. Но, пожалуйста… поверь мне, я не такой, как мой брат. Я не хочу, чтобы у тебя… были какие-либо обиды на меня, даже если… даже если меня больше нет ». Его слова дрожали, готовые сорваться, а грудь тяжело вздымалась. «Я… мне так жаль, Чонгук. Ты заслуживаешь… гораздо лучшего. И я… я… не тот, кто тебе нужен, правда? Я так и не научился… уважать твою любовь. И теперь… теперь я думаю… я тебя не заслуживаю. Ты… слишком хорош… слишком хорош для кого-то вроде меня. Я… жалкий. Я… надоедливый. Я потратил твое время… Я…» Слова застряли у него в горле. Ослепительный свет пронзил его глаза — как фара, пронзительный и невыносимый. Сердце замерло, панический приступ пронзил его, когда громкий гудок раздался в машине, словно выстрел. Руки застыли на руле. Дыхание перехватило. На мгновение он мог бы скорректировать курс, мог бы сделать что угодно, но он этого не сделал. Он уже нажал кнопку «Отправить», оставив голосовое сообщение Чонгуку, словно послание в бутылке, брошенное в бушующее море их разрушенных жизней. А затем — удар. Мир резко содрогнулся. Его тело отбросило назад, каждая клеточка его тела дернулась, когда что-то огромное врезалось в машину с сокрушительной силой. Металл заскрипел, стекло разлетелось на осколки, словно ледяной дождь. Руль ударился о его грудь. В нос наполнился запахом горящей резины, осколков стекла и алкоголя. Он на долю секунды взмыл в воздух, застыв между ужасом и неверием, прежде чем машина резко дернулась и заскользила. Звук скрежета металла и разбитого стекла наполнил его уши, оглушительная какофония, не оставляющая места для мыслей — только инстинкт, только паника, только болезненное, пустое осознание того, что ничто уже никогда не будет прежщним. Его голова резко повернулась набок, волосы прилипли ко лбу от пота и слез, глаза широко распахнулись и были рассеянными. Где-то в этом хаосе его голосовое сообщение все еще звучало. Где-то Чонгук его услышит. И где-то… он надеялся, молился , чтобы оно дошло до него, прежде чем все остальное исчезнет