Первый Клинок

547 г. от конца Благословенных лет. 7 лет со Второй Катастрофы при Мирровых полях. Вечные Равнины Пенташа.

Палящее эссосийское солнце давно скрылось, когда из темноты равнин выступила длинная вереница повозок. Караван шёл уже десятки дней, и теперь его тени растягивались по выжженной земле, будто стремились добраться раньше своих хозяев. Молочно-белые звёзды давали ровно столько света, чтобы обмануть взгляд - и сделать развалины впереди ещё мрачнее. Повозки остановились у обугленного остова поселения. Деревянные стены, каменные подпорки - всё, что когда-то было окраиной андальской колонии, теперь представляло собой чёрный каркас, раздавленный временем и огнём. Губернаторский представитель называл это место «домом». Но стоило хотя бы раз взглянуть - и слово звучало почти издевательски. Первым с передовой повозки спрыгнул мужчина. Усталый, морщинистый, с лицом, которое слишком долго виделось дорогам. Зигфрид не рассчитывал встретить здесь что-то отличное от пепла и пустоты. Но долг - особенно долг перед семьёй - требовал убедиться: нет ли среди руин зверя, разбойника или хотя бы тени, что может обернуться угрозой. Несколько минут он стоял неподвижно, прислушиваясь. Ни шороха. Ни движений. Только застывшие тени покинутого поселения да глухой, напряжённый шёпот людей, спрятавшихся в повозках. Зигфрид вдохнул ночной воздух - сухой, прохладный - будто стараясь привести мысли в порядок. Дорога закончилась. Начиналось нечто новое. Для него, для друзей, для всех, кто ехал за ним. Для семьи. Мысль об этом сдавила грудь. Мужчина бросил взгляд на свою повозку - и лицо его омрачилось. Изнутри не доносилось ни звука. Только тихий шелест одежды и ломкое дыхание жены. Семь дней. Сакральная цифра для андальцев, связываемая с чудом рождения и возрождения… но Зигфрид давно перестал ждать чудес. Он готовился к неизбежному. И знал: эта ночь станет той, о которой он бы предпочёл не помнить никогда. Из тяжёлых мыслей Зигфрида вырвал настойчивый шорох у соседней повозки. Его товарищ по дороге рыскал на сиденье, явно что-то ища. За ним засуетились и другие главы семей. Значит, пора. Зигфрид наклонился и нащупал в темноте нужный предмет. Нашёл почти сразу - опыт давал о себе знать. Он поднял на грудь небольшую коробку с ручкой: деревянный фонарь, наглухо закрытый со всех сторон. Ни щели, ни отверстия - будто безжизненный кусок дерева. И всё же тот, кто знал его устройство, обращался с ним бережно. Зигфрид нащупал сбоку крохотный выступ и нажал. Раздался тихий щелчок - и фонарь ожил. Бледный, молочно-звёздный свет мягко пролился вниз. Через несколько мгновений засветился второй фонарь, затем третий: цепную реакцию не остановить. Тени вытянулись, ночь посерела, но неохотно уступила. Фонари были странны для чужестранцев: деревянные, с плотными ставнями, будто созданные наперекор огню. Но стоило заглянуть внутрь - и вопросы исчезали. Там, за плотной древесиной, дремало растение Запада, дар которого андальцы берегли сильнее, чем магию или масло. Светилось оно без запаха, не требовало масла и просило лишь тени и немного влаги. Никто из западников не доверял огню без нужды - а вот природе доверяли охотнее. - Ну и жуть, - пробормотал сосед Зигфрида, Льюис, морщась от вида руин. Свет едва проникал сквозь обуглённые оконные проёмы, и казалось, будто в глубине клубится сама тьма. Или души тех, кто жил здесь прежде, всё ещё сторожат свои гниющие стены. Мысли такие в подобных местах приходили сами собой. - Храни нас Семеро… Может, ну его? Вернёмся засветло? - Не знаю, как ты, Льюис, но я предпочитаю спать, понимая, что меня окружает, - сухо бросил Зигфрид и шагнул на землю, всё ещё покрытую пеплом даже спустя семь лет. Он слегка коснулся рукояти меча, скрытой под тёмно-зелёным плащом андальца. - И помни моё слово: бояться стоит живых, а не мёртвых. Он повернул голову. - Но, если хочешь - жди здесь. И не оглядываясь, двинулся к бывшему поселению. Точнее - к тому, что от него осталось. Льюис вовсе не горел желанием лезть в это богами забытое место ночью, но ещё меньше - прослыть трусом. Потому сорвался почти бегом и семенил за Зигфридом, отставая на пару шагов. На удивление, именно он оказался единственным, кто решился идти вместе с товарищем. Боевого опыта у Льюиса почти не было, оружием служил лишь плотницкий молоток, но он хотя бы был холостяком - единственным в караване. Остальные предпочли остаться с семьями, и их трудно было винить. «Да и быть честным - терять ему почти нечего», - подумал Льюис, глядя на прямую спину Зигфрида. Но почти сразу одёрнул себя: мысли такие были нечестны по отношению к тому, кого он уважал. Надежда жила - пусть оба мужчины и не верили в неё. - Слушай, Зиг… - позвал он почти по-дружески. Разрешение на такое сокращение он имел. Голос держал тихим: Зигфрид слышал всё в радиусе десятка шагов - проверено, и порой так, что вспоминать стыдно. - Что? - коротко откликнулся старший, подходя к первому обгоревшему остову. Под ногами хрустел уголь, запах гари становился гуще, будто въелся в землю и теперь жил в ней. Льюис сморщился: о драконьем пламени он знал, как и все, но видеть то, что оно оставляет, было совсем иным делом. - Я… не уверен, что сейчас уместно, но… - Если сам не уверен — значит, нет. - отрезал Зигфрид, даже не оборачиваясь. Второго раза Льюису не требовалось. Он лишь мог догадываться, что творится у товарища на душе. Чем дальше они продвигались, тем меньше оставалось в Льюисе суеверного страха. На смену ему приходили печаль и тяжёлое молчание. От человеческой жизни здесь не осталось почти ничего: труха, оплавленный металл, редкие чёрные, как уголь, кости. Иногда встречались животные, решившие использовать руины как временное убежище. Ни одно здоровое существо не останется рядом с драконьим смрадом — значит, приходилось иметь дело либо с отчаявшимися, либо с больными. Как тот койот-одиночка, что бросился на них с пеной у пасти. Зигфрид уложил его одним ударом -даже не замедлив шага. То же касалось и пары диких кошек, примостившихся на уцелевшем куске второго этажа. У самки был выводок - похоже, окот пришёлся не на лучшее время, и она выбрала из зол наименьшее: тёплые, пусть и пропахшие гарью, руины. Зигфрид не стал применять силу к кошачьей паре - лишь задержал взгляд на вздыбленном загривке самца и пошёл дальше. Он знал: больше этого семейства он не увидит. Дикие кошки людей в этих краях не любили - нигде на всём континенте. Встреча заставила Льюиса краем глаза искать перемен в лице товарища. Но тот оставался всё таким же молчаливым, хмурым, будто всё это касалось не его. Хотя Льюис понимал: задевало. И сильно. А вот следующая находка заставила ремесленника усомниться - есть ли у товарища сердце вообще, или оно замерло, как разбитый часовой механизм. - Это… - выдавил он, глядя на разбросанные по площади рёбра, черепки и обугленные фрагменты человеческих костей. Иногда они тянулись полосой, будто кто-то просто вытряхивал тела в неглубокую яму - язык и не поворачивался назвать это братской могилой. - Разве… так должно быть? - Чашники. - почти выплюнул Зигфрид. Сказал так, будто этим словом исчерпывалась вся правда. - Но… они же не могут так… - Льюис торопливо, словно заученный текст, пробормотал: - По процедуре захоронения - семь километров от места гибели и глубина не меньше семи… - Что им до процедур, когда сказано «фас»? - резко оборвал его Зигфрид. - Спасибо скажи, что вообще что-то закопали. Хотя я бы не удивился, если это сделали дезертиры. Пара фанатиков - и вот результат. Он опустился к земле, поднял один из черепков. Льюис сперва не понял, что именно смотрит на него - а когда понял, едва не отшатнулся: младенец. - И такое бывает? - спросил он почти потерянным голосом, но без тени сомнения в словах товарища. - В жизни бывает всё. Даже невозможное. Не этому ли учит нас церковь? - горько усмехнулся Зигфрид, вернув черепок на место. - Понадобится лопата. - Зиг… - голос Льюиса дрогнул, словно сама ночь давила ему в грудь. - Может… обойдётся? Пока он не похоронен… шанс ведь есть… - Нет. Их нет, друг мой. - покачал головой Зигфрид. - Он умер. Часа два назад. Может, до заката. Эти слова прозвучали так спокойно, что Льюису стало холодно. - Но… Серена? Она? - Сорвала голос. От плача. И от молитв. Я не смог… забрать его. Хотел закончить всё здесь. Недолго ведь оставалось. Видишь - лишний повод нашёлся. Словно в насмешку. Льюис не нашёл ответа. Товарищ всегда говорил прямо, но никогда - так ровно, почти отрешённо. Ремесленник внезапно поймал себя на крамольной мысли: если бы Семеро дали ему задать лишь один вопрос - он спросил бы о нём. Почему именно этот человек должен был потерять первенца? Тот, кто сделал для каравана больше всех? И почему за его страданиями, словно по чьей-то жестокой воле, следовало всё больше и больше боли? Но Семеро молчали. Как всегда. Как будто отвечать простым людям - не их дело. Он поднял взгляд - и как по знаку по небесам прорезалась яркая падающая звезда. Ему бы она ничего не значила. И уж тем более Зигфриду. Но в следующую секунду сзади раздался тяжёлый топот. - Зигфрид! - вылетел на площадь Хамфри, задыхаясь и почти лишаясь дара речи. - Что случилось? Нападение? - Зигфрид мгновенно собрался, будто только и ждал тревоги. - Нет… нет… - Хамфри хватал воздух ртом, но в голосе уже звучала паника и восторг вперемешку. - Твой сын… он… он дышит. Живой, Зиг. Кричит так, что вся округа слышит. Жена смотрит. Это… чудо, Семеро свидетели… Хамфри не успел договорить - Зигфрид поднял его за грудки, как тряпичную куклу. - Ты из ума выжил, тварь?! - рык воина ударил по ночи, как клинок по металлу. - За такие шутки я тебя тут же удавлю! Выпотрошу и оставлю койотам, слышишь?! И он был невероятно близок к тому, чтобы перейти от слов к делу. - Семерыми… клянусь… Зиг… Чудо это… как пить дать… Не веришь - сам посмотри… Если вру - делай со мной всё, что обещал… - Хамфри говорил через усилие, будто пробивая стену ярости, окутывавшей Зигфрида до слепоты. Льюис не мог стоять в стороне - сейчас ему хотелось верить в чудо так же сильно, как и тому, кого он уважал больше всех. - Он правда дело говорит, Зиг. - мягко, но настойчиво вмешался он, осторожно ослабляя хватку товарища. - Хочешь - я останусь тут. Прослежу, чтобы он никуда не делся. Только не делай глупостей. И… ты сам сказал, что невозможное тоже случается. Он говорил тихо, но слова упали точно в ту трещину, где гнев Зигфрида тонко держался на грани ненависти и надежды. Сколько они так стояли - Льюис не знал. Минуту? Две? Для Хамфри, висящего над землёй, это была вечность. Первым дрогнул Зигфрид. Тяжёлое тело упало на землю, и воин рванул прочь - в ночь, в темноту, назад, туда, где мог находиться ответ. Он бежал, будто его сам ветер нёс. Час, проведённый среди руин, растворился - дорога назад превратилась в одну длинную линию света и тьмы. В голове пульсировала лишь одна мысль: Пусть это будет чудом. Пусть. И когда впереди выросла толпа переселенцев - вышедших из фургонов посреди ночи, забывших о страхе - сердце ударило так яростно, как не билось ни в битвах, ни в счастье. Надежда и отчаяние сплелись в нечто новое, безымянное. Толпа разошлась перед ним, будто растворилась. И Зигфрид увидел её - жену, вчера похожую на высушенную болью оболочку. Сегодня - живую. Дышащую. С сияющими глазами. В руках она держала свёрток. И в свёртке – лежал. Жил. Кричал. Малыш с румянцем на щеках. Тот самый, кого час назад он боялся хоронить. В тот миг Зигфрид понял, ради чего был его путь - и ради чего будет каждый следующий день. Чтобы не забыть этого мгновения. Никто из собравшихся не заметил ни странного взгляда самого младенца - растерянного, будто он возвращался не только к жизни, но и к миру, который ещё не узнал его. Ни фигуры в обугленном оконном проёме. Сгорбленной. Невесомой. Наблюдающей за мальчиком, чьи голубые глаза порой отражали звёзды, хоть на небе их не было. Но разве нужно было людям чудо на небесах, когда одно уже было на земле?