Interference

Толпа напоминает непрерывный, всепоглощающий гул улья – громкий, безудержный, жужжащий в черепной коробке. Он проникает под кожу, вытаскивая внутренности, пересчитывая косточки и соединения мышц, предоставляет свету гниль и спрятанные под толщей тщательно выставленных барьеров стержни личности с одной лишь целью – ощупать почву возможностей, исследовать грани дозволенного, а затем сломать. Без остатков, сожалений и бутафорских эмоций – люди слишком ярко, заметно надламываются, сбрасывая защитные маски, предоставляя на всеобщее растерзание беззащитную, чуткую душу. В Аду это приравнивается ко второй смерти. Вокс чувствовал себя в этой беспорядочной какофонии, как рыба в воде – он был тем, кто указывает, прощупывает, освещает тёмную подоплёку и портит репутации до невозможности вернуть общественное покровительство, даже если всё обнажённое – чистейшая ложь и вырезка из снятого монтажа. Телеведущий знал каждый нужный шаг для прессы, потому что сам создал эти правила – с какой интонацией ответить на вопрос, дабы в воздухе повисла неопределённость вперемешку с заинтересованностью и преимуществом, наклонившимся в его сторону на весах битвы за массы, как именно улыбнуться в камеру и с каким ракурсом посмотреть в эфир, чтобы приковать к своей фигуре сотни взглядов и заставить верить каждому произнесённому слову, каким образом уйти от неудобных вопросов, успев кольнуть зазнавшихся в ответ с лёгким предупреждением и напоминанием о его возможностях. Перейти дорогу Воксу – это бросить вызов всему медиапространству. Ну, или же почти всему. Социальные сети, интернет и телевидение полны голодных пираний, желающих жертв – насмешек, буллинга или слухов – без разницы. Важен лишь сам факт перемалывания костей, поливания беспочвенными обвинениями, мишени для выпускания накапливаемых эмоций. И Ви всегда готовы предоставить подношение в виде конкурентов или более ненужных сотрудников на растерзание. Они направляют атаку, не пытаясь обуздать или остановить. Это выгодно, удобно и не требует особых трат и усилий. Кроме ситуации с одной конкретной личностью. Аластор никогда не защищался от нападок СМИ, не атаковал в ответ и даже не скрывался в тенях – он парировал. Отражал оружие против них самих, направлял деликатно и изящно, обводя сотни бездумных грешников вокруг пальца, из яркого, громкого шоу делая опасную, тихую, требующую раздумий над каждым ходом, шахматную партию. Вокс понятия не имел, как выйти из этой навязанной стратегии не то, что победителем – медиа ведущим, а не гроссмейстером. Сама ситуация не позволяла направить сотни камер, добавить спецэффектов или яркости софитов – это было планомерное, медленное и вдумчивое противостояние, состоящее из стука передвигаемых фигур и щелчка таймера, безынтересное для зрителей, желающих зрелищ. Поэтому в моменте, когда Аластор вышел из машины и выпрямился, готовясь к всесторонней атаке журналистов, желавших сожрать бывшего сильнейшего демона в потоке театрально невинных насмешек его положения, гул стих. Толпа репортёров замерла, словно в кукольном театре забыли потянуть за ниточки для продолжения представления, затихла в мгновение, беспомощно и безвольно погрузившись в волнами исходящий гипноз медиа оверлорда. Тот незаинтересованно проходит мимо статуй, наклоняясь, разглядывая – не с целью интереса, а с проверкой подчинения. Толпу легко направлять, но сдержать, остановить и овладеть прежде, чем зрелище выйдет из-под его контроля в руки радиоведущего – намного легче. Если и будет столкновение, то только между ними, без лишних глаз и ушей. Даже если это с самого начала выставляет его в невыгодном положении. – Пешки полезные – протягивает Вокс, останавливаясь рядом с одним из журналистов, что каменным изваянием застыл на месте, невидимым взглядом продолжая смотреть на открытую дверь лимузина и, с согнутыми для удобства локтями, готовясь сделать очередной снимок, что пойдёт на первую страницу никому не нужных новостей Ада. Телеведущий протягивает руку и вытаскивает из покорных пальцев фотоаппарат, с задумчивой методичностью переходя сначала к снятым кадрам, а затем к настройкам устройства, фыркая от выставленных параметров. Вельветт определённо бы убила этого грешника за такую банальщину и отсутствие вкуса. – Пешки с легкостью контролируются. Без промедления жертвуешь ими или доводишь до самого конца доски, превращая в полезные для тебя фигуры – в зависимости от ситуации и выстроенной стратегии. Аластор не отводит взгляда со спины Вокса, опираясь руками и верхней частью корпуса на слишком привычный для него посох. Его поза спокойная, гордая, выражающая презрение одним лишь прямым станом и глазами, смотрящими сверху вниз – даже если они и были одного роста, даже если их положение – победитель и побежденный пленный. – Довести до конца? Сделать полезными фигурами? – С каждым повторением чужих слов в голосе радио-демона слышатся нотки насмешки и безудержного веселья от наивности такого подхода. – Мусор остаётся мусором. Сколько бы ему ни добавляли возможностей, он продолжит ходить на одну клетку вперёд и не более. Вокс вздыхает, останавливая свои машинальные движения над кнопками, и прикрывает глаза, стараясь прочувствовать расстановку сил, понять выбранную оппонентом стратегию. Но с каждым разом приходил лишь к одному и тому же выводу: Ал использует темповую провокацию – по крайней мере, он считал, что это вполне в его духе. – Каждый начинает с низов и постепенно растёт, улучшается, становится сильнее – телеведущий оборачивается, поднимая выше настроенную фотокамеру и скользя взглядом по фигуре пленника через объектив, будто желая найти лучший кадр, запечатлеть реакцию на чужом лице вместе с произнесёнными словами. – Но тебе этого не понять. Ты ведь с самого появления в Аду убивал оверлордов. Интересно, каким же образом? Аластор опасно сощурил зрачки до тонких щёлочек, наклоняя голову и со смешком наблюдая, как устройство искрит в чужих руках от одной его воли, как только телеведущий нажимает кнопку затвора. Тот тихо ругается и бросает неисправную камеру куда-то в сторону, пропуская мимо динамиков звук сломанного стекла и помятого пластика. – Мышление не изменить. – Легонько касаясь кончиком трости демона, парирует радиоведущий, на что Вокс хмурится, не получая ответа на свой вопрос. Аластор просто его проигнорировал. – Предоставь им хоть силы самого властителя Ада, и они проиграют банальному слабаку, что видит дальше своего носа. Дай им возможность, и они упрямо пойдут по привычному пути: одна клетка вперёд. Из хода в ход. Медиа оверлорд поднимает руку, удерживая посох в районе груди, не давая Аластору его убрать, и возвращает свою острую, самодовольную улыбку. По шлифованному дереву медленно, словно змеи, ползут провода, начало которых виднеется из-под рукава синего сюртука. Они закрепляют их положение, не позволяя выбраться из этого импровизированно начавшегося спектакля, где Вокс чувствовал себя в своей стихии: – На то они и пешки, что контролируются. Мне на руку их недальновидность – я сам буду переставлять фигуры, куда потребуется. – Голос у телеведущего мягкий, наигранно актёрский, словно в его процессорах появилась какая-то забавная мысль, приятно щекочущая раздутое самомнение и эго. Радио демон наклоняет голову почти до хруста шеи, внимательно всматриваясь в большие, голографические глаза, перевёрнутые треугольники зрачков, прочитывая через них всё естество оппонента и насмехаясь над ним, над самой основой его непонимания разницы фундаментов, банальнейшего устоя: – Управлять пешками и управлять ферзями – разные вещи, дорогой. – О, я справлюсь с этим. – Скользящие провода доходят до рук Аластора и сплетаются в районе запястья поверх плаща, чуть вибрируя от сладко произнесённого слова «дорогой». Вокс делает шаг ближе, сокращая расстояние и опуская руку по микрофону, прикасаясь своими пальцами чужих с желанием ощутить, прочувствовать реакцию – Я ведь контролирую тебя. На секунду в воздухе висит тишина – пьянящая, густая, звенящая от триумфа и выставленного шаха в их партии слов и колкостей. Аластор взрывается хохотом, разрывая опутывающие провода лёгким движением посоха и прекращая прикосновение, отчего телеведущий хмурится, но отпускает хватку, не пытаясь остановить. Забавно. Невероятно глупо, предсказуемо и, главное, прямо – похоже на импульсивный ход новичка, видящего лишь одну открытую возможность и пользующейся ей сразу же, без промедлений и замешек, грубо и очевидно. По сравнению с этим продуманный, ветвистый, скользкий путь Аластора с выставленными заранее фигурами ощущался комично, нагружено, совершенно не эффективно. Можно даже сказать, что чужая прямолинейность в каком-то смысле восхищала, но признаться в этом было последним пунктом его плана – вычеркнутом, не имеющим веских оснований, переступающим его тщеславие, от которого он не отказывался ни при каких обстоятельствах, как и от улыбки.

Ибо гордость – это прерогатива сильных.

Вокс злился: бесшумно, скрыто, но горел внутри – потому что на самом деле ничего не контролировал, не понимал насмешки, не мог проанализировать чужую логику и мышление. Хотелось высказать всё, что крутилось на уме и сердце, перевернуть доску с выставленными фигурами и продуманными стратегиями, жестко притянуть оппонента к себе, дабы ввести того в желаемое непонимание, не подконтрольную ему ситуацию, стереть вечно натянутую улыбку и, в конце концов, просто совершить поспешные действия под шепотом эмоций и чувств, прильнув к сухим губам – и кто из них после этого чертова безэмоциональная машина для просчитывания сотни возможных вариантов событий? Забавно, учитывая, у кого внутри бурлила живая, горячая кровь, а у кого – холодные, чётко настроенные системы и колючий электрический ток. Аластор перестал смеяться и прежде, чем медиа оверлорд успел хоть слово сказать, остановил его, посмотрев на толпу всё ещё загипнотизированных репортёров и указав на неё микрофоном: – Ты для этого устроил глупейший фарс? Для представления собственного превосходства и контроля? Вокс хмурится, переводя взгляд на застывших грешников и махнув рукой в жесте незаинтересованности и равнодушия – в любом случае от них никакого толку не было, хотя какие-то фотографии Ала он успел перекинуть себе прежде, чем фотоаппарат сломался: – Никакого фарса я не устраивал и не планировал – они сами здесь собрались. Глаза на мгновение загораются, и он возвращает улыбку, вспомнив собственные, сказанные ещё в башне слова, отчего молнией перемещается к Аластору, протягивая руку, словно предлагая даме танец: – Я говорил «прогулка». И мы идём гулять. Радиоведущий игнорирует его, крутанув посох и уложив его между локтем и сплетёнными позади руками, начиная идти в каком-то одному ему понятном направлении, заставляя Вокса поспевать за ним и заметно вздыхать от такого явного отказа. Прогулка – слишком громко сказано. Сбор информации подходит больше.

***

У Аластора всегда были построены принципы и границы дозволенного. Первое – постулат, нерушимый, неприступный оплот, продуманный до мелочей и созданный собственными руками общественный образ, фундамент. Он не откажется от него ни при каких обстоятельствах, кроме, может, одного случая, о котором другим знать не дозволено. Второе – перечёркнутая черта человеческой морали, что бессовестно нарушаема ради достижения целей и планов. И Аластор не брезговал: будь это простейший шантаж, использование чужих чувств, выгодная лишь для него одного сделка или же простейшая манипуляция людьми через надавливание по больным точкам – он готов использовать любые средства. Но желанное всегда достигается тяжелыми выборами в жизни – истина, познающаяся в Аду с самых первых дней нахождения в этой зловонной яме с совершенно бесполезными отбросами. Пачкать руки в грязи, жертвовать частью собственного достоинства и высказывать лестные, сладкие речи вместо крутящихся на языке оскорблений – малая жертва, которую приходилось иногда допускать для наилучшего результата. Или с целью понимать стороннюю осведомлённость – подсмотреть чужие карты, подмешать себе больше козырей и джокеров, играть грязно, бесчестно, скрывая ненужное в закладках рукавов – никак иначе победа здесь невозможна. Размышления останавливает Вокс, садящийся рядом с ним на лавку напротив бара. Аластор внимательно оглядывает его с ног до монитора, заметно приободряясь от чужого, плохого настроя, и не упуская высказаться с довольным оскалом: – Я ведь говорил: она ничего дельного не скажет. – Как будто ты рассказал бы мне хоть что-нибудь, блять. – Фыркая, не задумываясь отвечает телеведущий, расслабленно откидываясь на спинку лавки и прикрывая глаза. Фильтры кулеров напрягаются и выветривают из него весь едкий запах дешевого алкоголя вместе с невероятно ужасными по аромату духами подруги радио демона – он успел стереть её имя из системы, не желая вспоминать хоть одного момента этой бесполезной беседы, принесшей с собой лишь уведомление о сбое в процессах блока питания. Аластор усмехается, легонько дёргая ушком от заметного, раздражающего гула вентиляторов, и сверкая рубиновыми глазами, находя нападки забавными. Он мог сказать истину, приоткрыть двери собственной души – для закрытия их прямо перед чужим носом с громким, оглушительным смехом превосходства над наивностью людей, что посчитали себя достойными. – Возможно. Вокс жмурит голограммное лицо, воспринимая это как очередную издёвку, и выпрямляется, погружаясь в телефон с головой, лишь иногда переводя взгляд на рядом сидящего пленника, что внимательными глазами следит за его действиями. Судя по сообщениям Вельветт, в ближайшее время нужно вернуться и полностью погрузиться в подготовку к завтрашней вечеринке: разослать приглашения всем оверлордам, подготовить список на банкетный стол, примерить сшитый для него очередной костюм… – И? Это всё, что могла придумать твоя невероятно оригинальная коробка? – Поймав сощуренный взгляд телеведущего, Аластор продолжает, наклоняясь поближе и на мгновение замечая, как между антеннами проскальзывает ток. – Как разочаровывающе. Я предполагал, что ты более… креативен. Когда в чужих глазах проскальзывает блеск раздражения, Аластор уже понимал – рыбка клюнула на наживку. Банальную, хорошо видную и прямую – но в игре против медиа оверлорда не всегда нужны продуманные и ветвистые пути. Достаточно одного, простого хода с заметными, открытыми намерениями.

***

Есть также вещи, которые Аластор не сделает ни при каком предлоге в намеченном плане. – Нет. – Просто и чётко останавливает радиоведущий, опираясь на микрофон и не сдвигаясь с места. Под ногами шуршал тёплый песок, поднимаясь в воздух порывами ветра и неприятно попадая в глаза так, что приходилось щуриться и натягивать улыбку шире, чувствуя песчинки на языке. Дерево на ступеньках скрипело от веса Вокса, когда тот поднимался к входу, ведущему прямо в тир, уже начиная толкать пендельтюр. – Почему? – Непонимающе оборачиваясь, спрашивает медиа оверлорд, разочарованно вздыхая. Он долго и тщательно выбирал необычное и оригинальное места для свидания, близкие к эре 30-х годов Америки, чтобы Алу понравилось: с проигрыванием джаза, запахом пыли и дерева, а главное – яркой, оживлённой атмосферой легкого азарта и выставления ставок по выигрышу приза. Аластор не сдержал раздражённого движения оленьего ушка от оглушительных выстрелов, слышимых прямо за дверью, ничего не отвечая – будто и без слов можно было понять проблему, глупость собственного выбора. И Вокс вроде как осознал, задержав взгляд на чужих ушках, спустился по лестнице обратно и достал телефон, вдумчиво листая карту района: – Есть совсем недавно открывшееся кафе с адскими щенками, можно… – Исключено – Аластор сильнее сжал челюсти между собой, подавляя желание наброситься и к чёрту разбить чужой экран, вырвать пару ненужных проводов и вставить на место запылившиеся мозги – может, в крайнем случае насытиться ими, но он не уверен в изысканность вкуса техники. Вокс переходил все выставленные границы допустимого, определённо знал о его смерти и издевался: жестоко, по-актёрски изображая непонимание, как настоящий репортёр в своей роли, подкладывая дров с каждым сказанным предложением, заставляя его через силу шипеть и начинать жалеть о воплощении плана в жизнь. Телеведущий поджимает губы от холодного тона радио демона – он определённо облажался – и набирает в фильтры побольше воздуха для того, чтобы успокоить быстро бьющееся сердце и лучше подбирать слова: – Бильярд? Аластор сверлит его раздражённым взглядом, словно проверяя, есть ли хоть какая-то издёвка или подтекст в предложенном варианте, но в голову приходит блестящая мысль вместе с ещё одним оглушительным выстрелом, слышимом из тира: – Только если по моим правилам.