Острие сделки

В конце февраля ежегодно проходил День Университетской Лиги — пышный банкет, на котором подводили итоги зимнего сезона, вручали индивидуальные награды и представляли предварительный рейтинг команд для весенних матчей. Руководство лиги часто говорило, что этот вечер «объединяет университеты», но все участники знали правду: банкет был лишь вынужденным перемирием, окруженным атмосферой политкорректности. Это было нежеланное собрание команд, которые предпочли бы оказаться в разных частях штата, а не сидеть за соседними столами. Банкетный зал сверкал от обилия света. В зале было слишком много света, отражающегося от полированных столешниц, и стеклянных подвесок на люстрах, которые отбрасывали яркие блики на мраморный пол. Стены были украшены тяжелыми тканевыми панелями с символикой лиги: золотыми контурами клюшек, венками и датами основания турнира. В центре зала, на небольшом возвышении, стояла сцена, оплетённая гирляндами светодиодов. Они нетерпеливо перемигивались друг с другом, словно ожидая, когда наконец заиграет музыка. От сцены расходились ряды круглых столов, создавая веер. Все, кто сидел ближе к центру, постоянно чувствовали на себе взгляды соседних команд. Столы различались только цветом лент на спинках стульев: оранжевый — команда Лисов, черный — Воронов, синий — команды северного округа, зеленый — западного и так далее. Чем ближе к сцене, тем напыщеннее звучали разговоры, громче смех и напускнее самоуверенность. Лисы, как всегда, не могли сидеть спокойно: стулья у их стола постоянно двигались, кто-то вставал, кто-то возвращался. Нил размахивал руками, Кевин ворчал, а Дэн с видом великой мученицы пыталась призвать всех к порядку. На фоне других команд, которые демонстрировали образцово-показательное поведение, Лисы выглядели слишком активными, как будто сбежали с общественных работ. Вороны, наоборот, были очень спокойны. Их стол, казалось, был вырезан из цельного блока темного камня. Никто не ерзал, не закидывал ногу на ногу, не менял позу без причины. Даже вздохи казались рассчитанными. Рико сидел в центре, как ледяной якорь, притягивающий взгляды, а Жан, как всегда, по правую его руку — тихий, почти растворенный в общем черном массиве. Впрочем, другие команды также привлекали внимание. Техасцы между собой смеялись так заразительно, что два рядом стоящих стола волей-неволей перенимали их настроение. Стройные ребята из Калифорнии, привыкшие держаться расслабленно, но при этом каждое их движение было отточенным и неслучайным, добавляли шарма. Жану они нравились больше всего из-за своей сдержанности, и он помнил, что Кевину они импонировали тоже. А игроки из северных колледжей, широкоплечие, как деревья, и довольно сосредоточенные, дополняли общую картину. Над всем этим хаосом возвышался ведущий — невысокий мужчина в идеально выглаженном костюме цвета мокрого асфальта. Он говорил с таким энтузиазмом, будто каждая улыбка была для него личным достижением и наградой. Однако его голос, дрожащий от натянутой бодрости, казался каким-то ненастоящим, словно он объявлял не победителей сезона, а участников школьной ярмарки. Этот оптимизм раздражал сильнее, чем любой чужой смех. Жан Морó с трудом терпел шум. Вокруг было слишком много света, лиц и слов, которые казались осколками стекла, от которых невозможно было укрыться. Он сидел неподвижно, сохраняя отстраненную вежливость, но его взгляд был устремлен на единственного человека, который всегда был для него опорой — Рико. Сейчас для Жана он был шумоподавителем и ориентиром. Темным, тяжелым центром притяжения, вокруг которого мир становился хотя бы немного предсказуемым. В атмосфере этого искусного блеска Жан не мог не ощущать нарастающее напряжение, которое, казалось, в любой момент готово вырваться наружу. Он убедил себя, что это не его напряжение, а чужое, и что он совершенно спокоен, раз уж банкет только-только начался. Чуть повернув голову, Жан снова уловил знакомое бело-оранжевое движение через несколько столов. Лисы. Он заметил их сразу, как только вошел в зал, — слишком броские цвета, слишком явная энергия, слишком громкие люди, которые никогда не умели растворяться в толпе. Но только время от времени позволял себе смотреть в их сторону, словно проверяя, не изменилось ли что-то. Первым его взгляд поймала Дэн. Потом Нил. Теперь — Кевин. И пусть все три случая можно было списать на случайность, внутренняя шкала напряжения поднялась на несколько делений. Жан вернул взгляд на Рико. Тот тоже смотрел на Лисов — с легким, почти ленивым раздражением, взглядом человека, которого утомляет сам факт чьего-то присутствия. Не потому что Лисы могли что-то предпринять, а потому что они существовали слишком рядом, слишком ярко, слишком свободно в манере поведения. И, разумеется, принципиально игнорировали взгляды Мориямы. Жан наклонился чуть ближе, чтобы не повышать голос: — Они наблюдают. Рико едва заметно повел бровями. На других это движение могло бы проскользнуть незамеченным, но Жан считал такие изменения как считывают направление ветра — мгновенно и безошибочно. — Они всегда наблюдают, — ответил он спокойно. — Вопрос в том, что они рассчитывают увидеть. Жан снова посмотрел через зал. Некоторые Лисы действительно были поглощены собственными разговорами, ржали, перекидывались фразами через соседей; другие же сидели непривычно тихо, но в этой тишине была настороженность, а не спокойствие. И Жан был уверен: никто из них не забывал, кто сидит за столами дальше по центру. Ему не нравилось это ощущение. Оно давило, не отпускало, тянулось из прошлого — от той самой первой стычки, когда организаторы проявили чудовищную наивность и попытались посадить Воронов и Лисов за один стол. Напротив друг друга, лицом к лицу. Жан продолжал отслеживать Лисов боковым зрением, но мысли упрямо возвращались туда, где началась его собственная напряженность — к разговору с Рико до банкета. К тому короткому, сухому объяснению задачи, которое Морияма озвучил так, будто речь шла не о риске, а об очередной тренировке. Он придумал эту идею заранее, конечно. Жан понял это по тому, как ровно звучал его голос, как обдуманно были расставлены акценты. Но сообщил он о ней только за час до начала мероприятия. Поставил перед фактом. Как всегда. Это была не просьба. Рико не просил. Он давал распоряжения — и Жан выполнял.