Минус на минус: После

Кира дергано выдыхает, будто пытается поймать воздух после слишком долгой задержки дыхания, и прижимается затылком к спинке дивана, чувствуя, как ее мысли размазываются под прикосновениями Лериных пальцев и разливающимся по конечностям действием очередной порции эйфоретика. – Шестнадцать, – повторяет она чуть более уверенно, хотя голос все равно дрожит. – Мне было шестнадцать. И я… я тогда вообще не понимала, что делаю. Даже не хотела. Просто решила, что так надо. Что если я это сделаю, я пойму, о чем все девки на тренировках не переставая пиздят. Что наконец-то буду в теме. Ну… что тогда я буду как все. Что это – обязательный входной билет во взрослую жизнь. Ярская, не переставая невесомо водить пальцами по внутренней стороне бедра Киры, только слегка приподнимает бровь, глядя на нее снизу вверх – лениво, но внимательно. – Мило, – произносит она тихим голосом. – А зачем быть как все? Попытка понравиться миру? – Это была попытка… – Кира замирает, когда Лера невесомо проводит пальцами вдоль половых губ. – Понравиться себе. Или доказать себе, что со мной все окей. Что я нормальная. Что я… не сломанная. – А потом? – Лера усаживается на ее бедрах, пробегается пальцами по подергивающемуся животу и перемещает ладонь на ее скулу, нависая над девушкой. – А потом… я не почувствовала ничего. Ни себя, ни удовольствия. Просто… пустота. И мерзкое ощущение, что я выполняю какую-то работу. И что он смотрит на меня, как будто я должна хорошо сыграть эту роль. И если я сделаю что-то не так – я стану ненужной, непригодной и… просто использованной. Лера понимающе кивает, успокаивающе поглаживая девушку по волосам. – Потом я влюбилась. В девушку. Наши отношения не продлились долго, но я тогда для себя все поняла. Что дело не в том, что я как-то неправильно играю роль. Просто это… не моя роль. Но… до тебя я редко позволяла кому-то к себе прикасаться, – бормочет Кира, пока Ярская мягко целует ярко выраженную линию ее скулы. – Даже девушкам. – Да? – мурчит зеленоглазая, плавно спускаясь к челюсти, а затем к шее блондинки. – Почему? – Угу. Я не знаю. Мне казалось, я получаю достаточно удовольствия, доставляя его своим… – Медведева прерывается на тихий стон, когда поцелуи Ярской медленно сползают по выпирающей ключице к небольшой груди. – Девушкам. – Мхм, – тянет брюнетка, очерчивая языком небольшие ареолы и цепляясь зубами за наркутки пирсинга. – Черт, – шипит Кира, когда Ярская аккуратно прикусывает сосок. – Для меня позволить к себе прикоснуться – всегда означало проявить слабость. Встать в пассивную позицию. – Что плохого в пассивной позиции? – пальцы Ярской двигаются вниз, раздвигая стенки половых губ, и медленно входят внутрь, моментально обволакиваясь вязкой смазкой. Медведева вздрагивает и издает тихий, сдавленный стон. Ее бедра дергаются, и она приподнимает таз, инстинктивно двигаясь навстречу пальцам брюнетки. – С тобой – ничего плохого, – тихо бормочет она. – Но раньше мне не хотелось в ней быть. – Хотелось быть в активной? – лениво, но цепко поглядывая на блондинку, Лера чуть сгибает пальцы внутри нее. – Как тот мужик, с которым ты была, да? Самой задавать темп, самой устанавливать правила. Самой… использовать? – Да, наверное. Ты же видишь, что со мной происходит, когда кто-то… – она делает неопределенный жест рукой, но тут же роняет ее обратно на шелковые простыни. – Когда кто-то пытается быть сверху. – А я сверху? – Ярская нарочно замедляет движения, заставляя Киру чуть приоткрыть рот. – Или я просто знаю, как тебя трогать, чтобы ты про свои правила и думать забывала? Блондинка дергается, будто собирается оттолкнуть ее – но вместо этого сжимает край простыни. – Лер… ты размываешь все. Все границы. Я себя не узнаю, когда я с тобой. У меня нет возможности понять, когда ты ведешь меня, а когда просто… заставляешь идти туда, куда тебе хочется. – Это и есть разница, – мурлычет брюнетка, наклоняясь к ней так близко, что их губы почти соприкасаются. – Вести можно только того, кто хочет идти. Тебя не надо заставлять. Ты просто боишься признать, что тебе нравится, когда тебя ведут. У Киры перехватывает дыхание. Не от стыда – от того, насколько точно попадают слова Ярской в то, что она не хотела признавать. Но от того, как легко и правильно это звучит, Медведева расслабляется и протяжно стонет, когда пальцы девушки начинают двигаться внутри нее чуть быстрее и жестче. – Еще? – тихо спрашивает Лера. – Да, – хрипло отвечает блондинка. Ярская добавляет еще один палец, двигаясь в том же неторопливом, но жестком и глубоком ритме, пока Кира не начинает активно двигать бедрами. Стоны становятся громче и прерывистее, а тело – гибче и отзывчивее, теряя остатки скованности. Лера медленно и нежно выстраивает ритм, чувствуя, как тело девушки постепенно расслабляется, открывается, становится влажным и горячим. – Так ведь хорошо? – мурлычет Ярская, прижимаясь грудью к груди блондинки и набирая темп с каждым толчком. Та интенсивно кивает и прерывисто дышит, уткнувшись лицом в ее плечо. Брюнетка, ненадолго замедляя скорость толчков, но не прерывая их, тянется к ящику прикроватной тумбочки, и, вслепую нащупав там полупрозрачную ярко-синюю баночку, развязно целует девушку и шепчет ей прямо в губы: – Дай мне секундочку. Игнорируя протестующее мычание Киры, моментально реагирующей на то, что пальцы Леры оставляют ее где-то на грани оргазма, брюнетка быстро выдавливает лубрикант на уже влажную от естественной смазки ладонь и с медитативной сосредоточенностью размазывает его по розовому вибратору. Ярская замирает, почувствовав на себе пристальный взгляд девушки, и поднимает глаза, тут же сталкиваясь с широко раскрытыми, наполненными смесью страха, стыда и неукротимого возбуждения черными глазами Медведевой. И больше не медлит. Зажмурив глаза от одновременно пробежавших дрожью по телу страха и предвкушения, Кира дергается, почувствовав прижавшийся к возбужденному лону посторонний предмет. – Не дрожи так. Я буду нежной, – Ярская резко вводит в нее треть вибратора и хитро добавляет: – Или нет. Но тебе понравится. – Пиздаболка, – шипит Кира, задохнувшись от резкой непривычной боли, и, согнув ноги в коленях, пытается отстраниться, но острые ногти брюнетки больно впиваются в ее бедра, не позволяя сдвинуться с места. – Это я, Кира, – шепчет брюнетка, на этот раз входя в девушку медленно, внимательно наблюдая за ее реакцией. Выскальзывает из нее, давая немного выдохнуть, и вновь погружается внутрь, все также – лишь на треть длины. – Я внутри тебя. Кира задыхается. Ей одновременно и чертовски больно и страшно от незнакомых ощущений, и чертовски хорошо от слов любимой девушки, и этот диссонанс создает внутри фейерверк из противоречивых, но от этого будто бы лишь более интригующих ощущений. – Хорошо. Я тебе доверяю, – тихо шепчет она и нервно усмехается: – Может быть, и зря, но доверяю. Лера улыбается краешком губ и, заинтересованно склонив голову набок, добавляет еще немного смазки и входит в девушку на половину длины. Мягкий силикон не без труда проскальзывает в узкие стенки, и Кира жмурится, жалобно постанывая. Легкая паника в глазах всегда раскрепощенной и уверенной в себе девушки возбуждает сильнее, чем ощущение знакомого помутнения сознания, и Ярская едва сдерживается от того, чтобы вогнать в нее все двадцать сантиметров ярко-розового силикона, вместо этого позволяя Медведевой приспособиться к непривычному чувству наполненности. А Кира послушно привыкает. Через сковывающий страх пытается отыскать в болезненных, но осторожных фрикциях приятные ощущения. И она находит. Мышцы постепенно расслабляются, и блондинка ловит себя на мысли о том, что непривычные ощущения перестают быть такими неприятными. Но также отчетливо понимает: никому, кроме нее, она никогда ничего подобного бы не позволила. – Да, вот так, моя хорошая, – шепчет Ярская ей в губы, когда Кира, сама того не осознавая, все же начинает стонать уже не жалобно, а томительно, с нарастающим жаром. – Можно немного сильнее, – слегка смущенно бормочет Медведева. И лишь в этот момент – когда Кира полностью расслабляется и отдается незнакомым ощущениям, когда румянец на ее щеках становится ярче, а пальцы судорожно хватаются за что угодно вокруг нее – за руки Леры, за собственные бедра, за края темно-синего шелка простыни – Ярская наконец позволяет себе усилить толчки. Позволяет себе ускоряться, ловя губами стоны блондинки; тяжело вздыхать ей прямо в губы, инстинктивно синхронизируя ритм их общего дыхания; стонать вместе с ней, наслаждаясь видом извивающейся под ней девушки; не останавливая поступательные движения, зажать кнопку, активирующую режим легкой, едва ощутимой вибрации, который Медведева все же ощущает. И стонет громче, извивается сильнее, двигает бедрами навстречу искусственному инструменту быстрее и воодушевленнее. – Открывай глаза, – шепчет Лера, намеренно замедляя движения. – Я хочу, чтобы ты видела, что это не про контроль. И не про роли. Это про то, что ты – охуенно красивая девушка, которая доверяет мне свое тело. Блондинка распахивает глаза и натыкается на потемневший, почти неузнаваемый взгляд. Дело даже не в расширенных зрачках, оставляющих от зеленой радужки лишь тонкую полоску. Просто кажется, будто самой зелени в Лериных глазах почти не осталось – они темнеют под напором ощущения тотального контроля над извивающимся под ней телом. В этих глазах есть что-то хищное: не угроза, но такая концентрация желания и холодной уверенности, что у Киры внутри все стягивается в тугой узел. Лера смотрит на нее так, будто она точно знает, какое влияние имеет, и ее совершенно не удивляет, насколько легко Кира сдается, поступившись всеми своими правилами и принципами. Будто произнесенные ей слова далеки от правды – потому что это абсолютно точно про контроль. Тотальный, всепоглощающий контроль. На долю секунды блондинку пробирает дрожь – такая быстрая, что можно принять ее за очередную волну удовольствия – но она отчетливо понимает, что это страх. Тот самый тонкий, инстинктивный испуг, когда понимаешь: человек, который касается тебя, может делать с тобой все, что захочет. Что твое тело и сознание полностью в чужих руках. Слишком сильное ощущение, что контроль над ситуацией сейчас только в ее руках. Но в этом потемневшем взгляде нет опасности – только жадное восхищение и спокойная уверенность в собственной власти. И Кира позволяет себе не отодвинуться. Позволяет себе провалиться прямо в эти темные, расширенные зрачки, игнорируя то, что внутри что-то екает от страха. Потому что под этим страхом таится куда более сильное чувство: странное, стыдно-приятное признание самой себе: ей нравится, когда Лера на нее так смотрит. – Можешь кончить, кошка, – снисходительно разрешает Лера, и Кира послушно запрокидывает голову назад, разбрасывая растрепанные платиновые локоны по шелковой темно-синей простыне, закатывает глаза и замирает в мгновении тихого, глубокого исступления. Кира тяжело вздыхает, грудь поднимается и опускается неровно, дыхание все еще сбивается, не позволяя впустить в легкие так необходимый сейчас воздух. Каждая попытка вдохнуть ощущается слишком громкой, слишком медленной, как будто легкие не успевают догонять ускоренное оргазмом и стимуляторами сердце. Все внутри пульсирует, руки сжаты в кулаки на простыне, пальцы белеют от напряжения, тело дрожит от остаточных волн стыдного, грязного удовольствия. И вдруг в памяти вновь всплывает тень – потемневшие глаза Леры, хищные и интенсивные. Холодная уверенность и полное ощущение контроля. Она видела что-то подобное и раньше, но это никогда не пугало так сильно, как сейчас. Вот такой была Лера все это время, до нее? Такой была Лера в зависимости? На мгновение сердце вновь замирает, во рту пересыхает, но Кира сжимает зубы и прогоняет это чувство. Заставляет себя не думать. Не сейчас. Она ловит ритм своего дыхания, старается снова чувствовать только себя, недавний оргазм и ускоренное, насыщенное эйфорией сознание. Самовнушение срабатывает. Страх уходит, и все, что остается – это странная смесь облегчения и притяжения, которая в сочетании с медленно затухающим эффектом эйфоретика оставляет за собой тягучее, тяжелое удовольствие. Кира делает еще несколько глубоких вдохов, которые наконец даются легче, и едва слышимым даже ей самой шепотом повторяет: – Все нормально… все хорошо… – Ты чего там бормочешь? – смеющиеся глаза Ярской, только что снюхавшей последнюю дорогу белого порошка, вновь смотрят ей прямо в душу. – Ничего, – утомленно улыбается Медведева, тихо радуясь тому, что девушка не замечает остаточного хаотичного страха в ее глазах. – Ты же понимаешь, что после такого я просто обязана трахнуть тебя, как последнюю сучку? – Пока что, как последнюю сучку трахнули тут только тебя, – хмыкает Ярская, цокая ногтями по экрану телефона. – А вообще, не надо мне угрожать, что я хорошо проведу время. Но не сейчас. Собирайся. Точку скинули.