Минус на минус: После

Никакого «только сегодня» не вышло. Они обе прекрасно осознавали с самого начала – это было настолько очевидно, что любая попытка отрицания выглядела бы уже не досадной ошибкой, а упрямой глупостью. Однако зависимые люди – это патологические лгуны, и больше, чем кому-либо, они всегда лгут именно самим себе. В прошлой жизни Кира позволяла себе сорваться каждый уикенд, превращая субботы в маленькие побеги от самой себя, – но рядом с ней сидела Лера, для которой трезвость еще летом прошлого года была скорее исключением, чем правилом. За тот год у Леры было столько нетрезвых дней, что она могла бы пересчитать оставшиеся трезвые по пальцам одной руки. Ее календарь будто жил отдельной жизнью, окрашенный в мутные, смазанные оттенки, где ясные дни терялись среди длинной череды провалов. Однако сегодня для них обеих привычное, в прошлом ставшее практически обыденным чувство ощущается совсем иначе. Сказываются ли на этом семь месяцев чистой от всех веществ жизни или то, что они впервые делают это вместе? Впервые подпускают друг друга к тем версиям себя, от которых и сами бы предпочли убежать? Трудно сказать. Обе причины кажутся до исступления логичными – может быть, дело в том, что долгий перерыв стер ту притупленность, которая раньше делала употребление чем-то практически бытовым – когда провести несколько суток, расчерчивая перед собой бесконечные белые дороги, казалось таким же нормальным, как налить себе стакан воды. А может, дело все-таки было в том, что теперь до боли знакомый синтетический туман окутывает их обеих одновременно, и от этого кажется более густым и глубоким. Но им хорошо. Так хорошо, как не чувствовалось никогда раньше; и каждую мысль о том, что это «хорошо» – лишь иллюзия, а счастье, теплом разливающееся по всему телу от мозга к кончикам пальцев – химия, Лера гонит очередной обжигающей слизистую дорогой. Очередной волной обманчивого счастья. Первые часы они смакуют медленно, словно заново знакомясь с тем чувством, назвать которое забытым было бы самой банальной ложью. Забыть его было невозможно – лишь каждый день снова и снова прогонять из воспоминаний, притуплять его – делать вид, что забыл. Но не забывать. Они позволяют знакомому ощущению медленно обволакивать их в свои объятия и падают в объятия друг друга; наслаждаются друг другом; занимаясь любовью неторопливо, будто бы слегка лениво, но проникновенно – что кажется обеим весьма нетипичным для мефедронового секса, где всегда царит жадность, хаос и запредельная похоть. Однако их тихое, почти покорное смирение с тем, что они так легко впускают эту до боли знакомую катастрофу обратно в свою жизнь, делает все происходящее естественным – без вопросов, без оправданий, без суеты. А потом они разговаривают обо всем так, будто внутри них наконец сломались годами возводимые ложью и притворством защитные стены. Сначала слова выходят осторожно, обволакивающими намеками, но вскоре поток мысли набирает скорость, формулировки становятся смелее, а воспоминания – откровеннее. Разговор скачет во все стороны сразу – как это всегда бывает в тумане под действием самого популярного эйфоретика, – мыслей слишком много, они, не успевая найти выход, моментально забываются и улетучиваются вникуда; их тут же сменяют другие, и хочется успеть высказать их все, но зацепиться успеваешь лишь за малую часть. Они говорят обо всем, о чем молчали семь месяцев: о самых больших страхах, о тех ночах, когда каждая из них думала, что это конец; о чувстве вины, которое не перестает преследовать еще с подросткового возраста; о первой любви, что потерялась где-то в летних дворах и забылась в нарко-угаре; о мечтах, которые они давно перестали произносить вслух, чтобы никто не смеялся и не напоминал, что они слишком многого хотят. Здесь, в полупустой гостиной съемной квартиры, среди недосказанных мыслей и недоверчивого тепла, они наконец видят друг друга полностью – со всеми трещинами, со всей болью, со всеми надеждами. И в этой зыбкой, опасной откровенности чувствуется что-то почти священное, хотя и пропитанное туманом, размывающим контуры мира и делающим все вокруг едва ощутимо неправильным. Тем не менее, в этом разговоре они впервые полностью позволяют себе быть настоящими, отбрасывая прочь маски сарказма и привычное желание казаться сильнее. Они переходят от боли к смеху, от смеха к признаниям, от признаний – к тем теням, о которых – если бы была возможность – навсегда забыли бы сами. Все их тщательно охраняемые секреты, все маленькие и большие сокровенные «стыдно», «страшно», «не хочу вспоминать» – без колебания произносятся здесь и сейчас. И вместо того чтобы отпугнуть, только делают их ближе. Почти невыносимо, как отчего-то чувствуется Лере – до боли близко. Но боли нет – она блокируется каждым новым вдохом, заполняющим слизистую и сознание иллюзией искренности. Их речь постепенно становится обрывистее и смазаннее; смысл еще держится на поверхности, но уже начинает проседать под тяжестью стремительно растущего тумана, привнося в разговор все больше и больше абстрактности и философичности. Каждая новая дорога смазывает границы не только мыслей, но и времени – оно перестает течь линейно, превращаясь в хронологический бардак, в котором невозможно понять, сколько времени прошло на самом деле. Тем не менее, остатки Лериного порошка вскоре – или все же не вскоре? – заканчиваются, и это наконец делит время на до и после, заставляя девушек хотя бы на мгновение вынырнуть из тумана, отделяющего их двоих от осязаемой реальности мира вокруг. Высыпав последние крупицы синтетического кайфа на стеклянный столик, оставляя внутри зиплока совсем чуть-чуть, Ярская поднимается с дивана и ищет глазами свой разбитый одиннадцатый айфон, поменять который на более современную модель она так и не удосужилась. Закупая на вечер один грамм размельченных кристаллов, на компанию Лера не рассчитывала – но смешно сейчас вовсе не от этого, а от того, что столь скромного количества порошка уже давным-давно не хватало ей и в одиночку. Она усмехается и качает головой, удивляясь собственной наивности – с чего-то вдруг упрямое, почти детское отрицание реальности вчера подсказывало ей, что ее маленький срыв чудесным образом вместится в рамки аккуратности и самоконтроля, ограничиваясь одной ночью наедине с одним граммом не самого любимого, но, пожалуй, самого универсального стимулятора. Неужели она и вправду рассчитывала, что остановится на этом почти насмешливом намеке на полноценный кайф и что встретит свою девушку уже будучи трезвой, а не в привычном хаосе разгоняющей по организму остатки второго, а то и третьего грамма, что, честно говоря, звучало куда более реалистично, учитывая многолетний опыт употребления? Полностью обнаженная, Ярская бродит кругами по гостиной, чуть подрагивая – не от холода, а от той дрожи, которая возникает всегда, когда организм работает на искусственно повышенных оборотах. Лера двигается по комнате резко и суетливо; неустойчиво, но уверенно; пальцы постоянно что-то трогают по пути – край стола, спинку дивана – будто нервная система ищет, за что зацепиться, чем заземлиться, как вернуть себе ощущение реальности мира вокруг. Наконец забрав айфон с полки с книгами, Лера зажимает кнопку на все это время пролежавшем отключенным устройстве. Лера всегда выключала телефон на время загулов – лишние контакты раздражали, да и, к тому же, были совершенно нежелательны по причине того, что могли запросто стать проблемой – ведь, все же, человек знающий легко мог отличить признаки измененного состояния даже по едва заметным странностям в тоне голоса, во взгляде, в небрежно брошенной фразе. Лера плюхается обратно на расправленный диван и тут же тянется к почти опустевшей бутылке газированной воды – она ищет телефон от силы три минуты, но характерная сухость во рту успевает стать почти обжигающей – будто она ищет воду не в гостиной съемной хаты, где бутылка постоянно находится в двух шагах от нее, а блуждает по ебаной пустыне в поисках оазиса. Перекатившись поближе к девушке, Медведева несколькими резкими глотками допивает воду из протянутой ей Лерой бутылки и усаживается за ее спиной, касаясь губами холодного, чуть дрожащего плеча. – Напомни, почему мы, блять, раньше этого не делали? – тихо усмехается она, глядя куда-то в потолок. – Мне с тобой и так было хорошо… но сейчас это вообще как будто другая планета. – Мне, конечно, с самого первого дня было до безумия любопытно, какая ты под этим, – фыркает Лера, быстро набирая в айфоне уже найденный сутки назад юзернейм наркошопа. – Но если бы я знала, что спустя полгода для того, чтобы ты со мной столько времени проводила, нам надо нюхать, я бы уже давно сорвалась. – Слушай, – перегнувшись через плечо брюнетки и положив голову на ее колени, Кира заглядывает ей в глаза. – Прости меня, ладно? Я правда не понимала. Ты же всегда была… ну, сама по себе. Как кошка. Я думала, тебе так проще. Думала… так правильно. – Мне без веществ вообще ничто не кажется правильным. Даже я сама, – бормочет Лера, утыкаясь в телефон. – Это было так с самого начала и ни капли не изменилось. И на проекте ты сразу начала меняться, а я стояла в этой своей яме и думала, что если не шевелиться, то, может, перестанет так накрывать. Не перестало. Ярская отрывается от телефона и грустно улыбается, смотря блондинке в глаза. – Так и сейчас. Ты чем-то занимаешься, развиваешься, а я все еще не знаю, кто я. – Я тоже не знаю, кто я, – возражает Кира. – Ты ведь… слышала. Тогда, в ванной. Я понимаю не больше, чем ты. Я просто… пробую. – Так просто «пробовать» я всегда умела только вещества, – усмехается Ярская, вновь опуская взгляд на экран мобильного. – Вот и вышло, что это единственное, что я умею. – Неправда, – хмурится Кира. – Ты гораздо больше, чем это. Ты глубже. – Глубже? – криво усмехается зеленоглазая, приподняв бровь. – Ну… будем изучать, – Медведева быстро переключается с серьезной темы и улыбается так, как умеет только с ней. Легко подхватив Леру за талию, она укладывает девушку на разложенный диван. – Да подожди ты, – отмахивается Лера, приподнимаясь на локтях. – Оформиться надо. Два? Они обе с самого начала знали, что будут брать добавку. Эта мысль стояла между ними с первой же дороги: ни разу до этого момента не произнесенная вслух – неизбежная и тяжелая, но вместе с этим почти спокойная – очевидная. И можно было сколько угодно делать вид, что ситуация под контролем – и что теперь-то они точно в состоянии будут остановиться без марафона, понять, когда «достаточно», но это была та самая ложь, которую зависимые рассказывают почти автоматически, чтобы не пугать себя и друг друга неизбежной правдой. И сейчас, когда две последних белых линии, словно подчеркивая сказуемое этого момента: «поехали», обеим ясно без слов: продолжение – не вопрос решения, а вопрос времени, когда пальцы Леры выберут нужное количество граммов. В какой-то степени, это даже самообманом назвать трудно – скорее привычным, уставшим цинизмом. Конечно, будет добавка. Конечно, будет «еще немного». И еще. И еще. Зависимые не выбирают – они просто следуют прописанному заранее маршруту. И этот маршрут всегда один и тот же – от дна зиплока к поездке за кладом. И обратно. И так по кругу, пока организм не начнет отвергать вещество, предупреждая о близости передоза. Хотя, Леру и это далеко не всегда заставляло остановиться. – Бери три, – не задумываясь, отвечает Кира. Лера согласно кивает, переходя на страницу оплаты. Шестнадцать тысяч триста тридцать два рубля. – Какого хуя московский меф почти в два раза дороже нашего питерского, – недовольно бурчит она, переводя необходимую сумму на указанный в боте счет – с точностью рубль в рубль, иначе оплата слетит. – А по качеству даже близко не стоит. – Потому что здесь нет твоего Марка, – фыркает Медведева. – Я скину. – Не надо, – усмехается Лера, игнорируя замечание о бывшем. – Я сегодня угощаю. – Я расплачусь, не сомневайся, – Кира возвращает Ярскую в лежачее положение, целуя медленно и проникновенно. Нетерпеливая правая рука тут же ползет вниз, мягко проходясь по груди к животу и проскальзывая по бедру брюнетки. – Куда ты так торопишься? – Ярская закатывает глаза и спокойно ускользает от ладони, но в глазах у нее стоит тот самый блеск, от которого у Киры всегда подкашиваются ноги. – Мне не хочется, чтобы сегодня все было как обычно. Ты ведь тоже это чувствуешь. Сегодня все… легче. Такой шанс не проебывают, Кира. Такого больше не будет. Зеленоглазая переворачивается на живот и тянется к прикроватной тумбочке, вытягивая из приоткрытого ящика ярко-розовый вибратор анатомической формы – гладкий, увесистый, с матовой силиконовой поверхностью. – Понятно, как ты без меня развлекаешься, – скользя по предмету удивленным взглядом, бормочет Медведева. – Тебя довольно часто нет, – состроив страдальческое выражение, жалуется Лера. – Ну, если у тебя под мефедроном усиливаются твои гетеро-предпочтения, можем и так, – немного презрительно фыркает Медведева и тянется к девушке, намереваясь забрать не особо приятный ей инструмент. – Снова торопишься, – усмехается Лера, отдергивая руку с вибратором назад. – Нет, Кирюша, не так. Блондинка непонимающе хмурится, но, считав во взгляде любимой знакомые бесноватые огоньки, распахивает глаза и, поборов мгновенно возникающую где-то внутри агрессию, с нервной насмешкой произносит: – Кошка, ты знаешь, что я осознала моментально, когда поняла, что я лесбиянка? Что я не хочу, чтобы в меня совали мужские пенисы, – блондинка прокашливается, не зная, как продолжить. Хмурится, смущается, и выдавливает из себя: – Лера. Я не… – Ну? – Ярская насмешливо смотрит на нее, ожидая продолжения речи. – Шестнадцать. – Что – шестнадцать? – Мне было шестнадцать, когда я в первый и последний раз спала с мужчиной. Как ты могла догадаться, мне не особо понравилось. Лера картинно переводит взгляд с розового вибратора на моментально поднявшуюся на диване в закрытую позу девушку: Медведева сидит, скрестив одновременно и руки, и ноги, скептически и опасливо поглядывая на нее. – Ты где-то здесь видишь мужчину? Я – нет. – Твою мать, – злится Медведева. – Тебе обязательно заставлять меня говорить об этом? Ярская молча тянется к низкому стеклянному столику и высыпает себе на запястье, ближе к основанию большого пальца, небольшое количество белого порошка – последнее, что было в зиплоке. Аккуратно – чтобы не просыпать ни крошки синтетического кайфа – она подползает обратно к закрывшейся девушке и протягивает ей руку. – Так ведь будет проще об этом поговорить, да? – невинно улыбается она. – Ну ты и сука, – фыркает Медведева, однако тут же притягивает к себе запястье Ярской и не задумываясь снюхивает порошок. – Умница, – шепчет брюнетка и, не сводя глаз с Киры, слизывает с запястья остатки размельченных амфетаминовых кристаллов. – Ты же понимаешь, что это было пиздец как горячо? – и без того низкий голос блондинки становится еще более хриплым, когда она, не отрываясь, смотрит за перформансом зеленоглазой. Очевидно намеренно созданным представлением – но это не беспокоит. Только еще сильнее заводит. – М-м, – утвердительно мычит Лера и заползает на Медведеву, вдавливая ее в мягкую ткань дивана разгоряченным голым телом, и начинает медленно поглаживать ее бедро. – Я слушаю.