А разве был другой выход?

Медленно разлепив глаза, перед его взглядом возник уже тлеющий костёр. Угольки пульсировали слабым, умирающим оранжевым — то ярче, то тусклее, будто дышали в последний раз. Холод уже начал подбираться: сначала лёгким покалыванием на щеках, затем глухим, тянущим ознобом под рёбрами, будто кто-то невидимый положил ледяные пальцы прямо на его кости. Алфёдов немного поморгал — веки слипались, словно он спал очень долго, дольше, чем следовало. Потряс головой, прогоняя остатки тяжёлого, пустого забытья. В ушах ещё звенела та странная тишина, которая бывает только после глубокого обморока — когда мир возвращается не сразу, а кусками. Он сфокусировал взгляд. Костёр догорал. Уголь тратить не хотелось — брёвна были на вес воспоминаний. Да и желательно побыстрее найти живые души, если они, конечно, тут вообще есть. Если этот белый мир не был пустым всегда, а просто… ждал. Или хоронил. В книге было написано, что эти, как их… Точно! Дровосеки. Мысль пришла резко, будто кто-то щёлкнул пальцами у его виска. Что Джаст, Альцест и Дровосеки находятся под снегом. Но почему тот настолько большой в широте? Почему он не просто лежит слоем, а кажется бесконечным — будто весь мир — это один огромный сугроб, под которым спит целая эпоха? Если он сможет их откопать… то сможет ли он что-нибудь вспомнить? Знать бы ещё, как они выглядят. Он попытался представить лица — и наткнулся на пустоту. Ни черт, ни цвета глаз, ни голосов. Только смутное, тянущее чувство в груди: «эти люди важны». Но память молчала, как замёрзшая река. Ой. В книге же ещё много записей. Как он сразу не додумался? Алфёдов быстро взял книжку в руки — пальцы слегка дрожали, то ли от холода, то ли от нетерпения. Кожа обложки была холодной, почти обжигающе ледяной, но он прижал её крепче. Открыл. Вот первая запись, которую он уже прочитал. Вот вторая. Ну-ка… «Здравствуй, кто бы ты ни был. Как-то много однообразия. Всё белое. Белые холмы, белые горы, белый блеск — лишь моя тень превращает этот белый в серый. Но и она не вечна. С наступлением ночи этот белый превращается в тёмно-серый… или чёрный? Или это просто оттенок белого, которого я раньше не замечал? Не помню. Смотреть на всё это — сложно. Глаза устают. Мысли путаются. Иногда кажется, что если слишком долго всматриваться в белизну, можно раствориться в ней. Стать частью этого холода. У меня есть запасы брёвен. Надеюсь, пока что этого будет достаточно. Просто не особо хочется, чтобы они закончились, когда ты окончательно потеряешь рассудок. Без огня — холод. Без холода — мысли. Без мыслей — только белый шум. Интересно, смогу ли я всё ещё откопать своих друзей? Секби, Кэтрин, Пугод, Модди, Нео в конце концов? Кажется, будто этого больше нет. И полагаю, что бессмысленно искать выход. Но я ищу. Зачем? Кто знает? Возможно, где-то внутри меня есть ещё крохотное желание спасти их. Или просто нежелание оставаться одному. Надеюсь, выход и вправду будет. Иначе я не смогу долго. Искать других — смысла нет. Я знаю, что все внизу. Под снегом. Я не хочу на них смотреть. Слишком похожи на тех, кого я так люблю. В костре закончились дрова. Нужно подкинуть ещё.» Алфёдов опустил книгу. Слова всё ещё дрожали перед глазами, отпечатавшись на сетчатке тёмными, чуть расплывчатыми буквами. Чтож. Теперь ему известно, что было больше людей. Не только Дровосеки, Джаст и Альцест. Но все ещё оставались вопросы. Кто это? Секби. Кэтрин. Пугод. Модди. Нео. Как они выглядят? Дружелюбны ли они? И ещё куча вопросов — они роились в голове, как снежинки в метели, мешая сосредоточиться. Закрыв книгу, Алфёдов отложил её на камень. Обложка глухо стукнулась о холодную поверхность. На сегодня хватит. Слишком много имён. Слишком много пустоты там, где должна быть память. Нужно найти то место, где они все находятся. Какова вероятность, что они все в одном месте? Полагаю, должен быть какой-то знак или обозначение. В виде того же большого здания — чёрного, с топором. Или другого ориентира, который не тронул снег. Нужно посмотреть по периметру. Алфёдов поднялся на ноги. Подошвы скрипнули по спрессованному снегу. Он обвёл взглядом горизонт — белый, ровный, почти живой в своей бесконечной неподвижности. И сделал первый шаг.