Ужин

      Глитч слышит звук движения за дверью и измученно напрягается всем своим обессиленным телом. Он проснулся всего пару секунд назад, как раз от этих звуков за старыми и потрёпанными стенами некогда уютного места, которое когда-то давно, хоть и не долго, было его домом. Чем ближе эти шумы становятся, тем быстрее начинает биться сердце.       Он же ничего не может сделать. Ему некуда убежать, спрятаться, нечем защититься. Какая тогда, к чёрту, разница? Поджав к себе конечности, Глитч продолжает неподвижно лежать на холодном металлическом полу спиной к двери и не осмеливается повернуться, когда слышит, как она со скрипом отворяется.       Спит. Он спит. Он притворится, что он спит. Чего бы от него ни хотели, он притворится спящим дураком. Может, они и вовсе решат, что он уже в коме от изнеможения, и не станут его трогать…       Глитч слышит собственное сердце громче, чем вращение маленьких колёс.       Колёс.       Хранитель?       «Дыши. Дыши ровно. Ты спишь. Пусть он решит, что ты спишь».       Касанию к его худому плечу предшествует слабый металлический звук удара твёрдых частей спецодежды о ржавые прутья. Глитч не смог побороть рефлекс: он дёргается, словно от холода или от тока.       Или от всего сразу. Или не словно.       Просто замечательно.       Выбора нет. Теперь его гость знает, что он не спит. Глубоко, но настолько тихо, насколько он только может, вдохнув, чтобы успокоить колотящееся от оправданной тревоги сердце, он устало толкается руками от пола и оборачивается.       Его опасения оправдываются, и Глитч действительно видит перед собой Хранителя, с ровной спиной присевшего на колени, чтобы быть с ним на одном уровне. Выскользнув из-под чужой руки, пленник судорожно сдвигается назад, прижимаясь истончалой тканью потрёпанного свитера к прутьям за спиной. Места в клетке мало, и Глитч прекрасно осознаёт, что пару лишних сантиметров на уберегут его от потенциальной опасности. Тем не менее, покуда у него есть возможность держаться от этих нелюдей подальше, он будет за неё хвататься, как за соломинку утопающий.       — …Что тебе нужно? — почти шипит Глитч сиплым от долгого молчания голосом. Он согнул в локте руку перед собой для защиты.       Хоть это и было абсолютно бесполезно.       Угасающими с каждым днём глазами он смотрит прямо в тёмные огни напротив, и, хоть во взгляде его так и плещет ненависть и гордость, кое-что мелькает в самой темноте зрачков гораздо заметнее и очевиднее: страх.       Хранитель медленно, почти покорно, забирает свою руку обратно сквозь прутья. Он ставит какую-то коробку, которую держал в другой руке, рядом, и в конце концов поднимает обе, ладонями от себя, как бы демонстрируя свою безоружность.       Глитч вздыхает, не оставляя попыток замедлить собственный сердечный ритм. Он пытается вслушаться в любые незначительные звуки вокруг не только для того, чтобы вовремя определить западню, но и чтобы отвлечься от нежеланного гула пульса в ушах. Тем временем, лицо гостя, не скрытое шлемом, принимает разочарованный вид.       — Снейр, ты бы не стал меня уверять, что ты безоружный, если бы у тебя действительно ничего не было.       Довольная ухмылка тут же трогает губы Верховного Хранителя, и он заметно расслабляется, чего совсем не скажешь о заключённом, явно не обрадованном тому, что этому клоуну смешно с его ответа.       — М, да, ты прав, у меня есть оружие, — невинно отвечает Снейр, дипломатично сложив руки в замок на коленях. — Но оно не у меня в руках, значит, я не собираюсь его использовать, пока в этом не будет необходимости, разве не здорово?       Глитч недоверчиво хмурится.       Но позволяет себе опустить руку — поверил. Однако от прутьев на противоположной стороне он не отлипает, явно демонстрируя своё желание сохранять дистанцию.       — …Что ты хочешь? — осмеливается спросить он, тихо, устало и почти жалко.       В чём смысл горделиво задирать голову и бросаться угрозами, когда он в действительности ничего не может сделать? Это было бы до ужаса глупо и опрометчиво со стороны того, кто не внушал угрозы даже своим внешним видом: пусть Глитч и выделяется высоким ростом, свободный фасон висящей на нём одежды не намекает — он кричит о скрытой под тканью худобе и слабости. Оттого разумнее всего сейчас, кажется, не провоцировать врага, а говорить максимально нейтрально и не позволять себе лишнего.       Глитч не самая отважная личность, но даже ему уже противно от собственной беспомощности.       — Подумал, что тебе тут скучно, а у меня как раз есть свободное время, — с громким, отдающимся эхом от потрёпанных жизнью стен, шорохом плотной спецодежды, Снейр меняет положение, усаживаясь поудобнее: он скрещивает ноги перед собой и перчатками упирается в коньки, принимая почти послушный и максимально дружелюбный вид, будто доброжелательный щенок. Глитча это зрелище мало впечатляет, и от этого лицемерия он ёжится, в неприязни сжав челюсти.       — Ты, должно быть, издеваешься.       — Зачем мне?       — Зачем?! – истеричным шёпотом взрывается заключённый. – Это я должен задавать этот вопрос! Хотя я не уверен, что мне нужен ответ, — ненавистно бросает он. Он смиренно подтягивает колени к груди плотнее и кладёт едва работающую голову на ледяной металл позади.       Снейр отвечает немногословно:       — Грубиян.       Сказать, что Глитч в самом настоящем восторге и неописуемом шоке от его непоколебимости и непосредственности, — ничего не сказать.       Обняв холодными руками себя за плечи, он бросает на того полный презрения взгляд.       — Если тебя ко мне не посылали, то лучшее, что ты действительно можешь сделать, — уйти.       Снейр об этом не говорит и никак не даёт знать, но ему нравится акцент на слове «посылали». Ведь как раз это он и имел в виду, когда спросил «Зачем мне?».       — Ты настолько не рад мне? — закатывает глаза Хранитель.       — Да.       То, как быстро он ответил, слегка обижает.       Но Снейр не привык так быстро сдаваться, особенно учитывая, что он ещё так и не сознался в главной причине своего визита.       — Ладно, упрямый ты кактус…       — Чего? — возмущённо выпаливает Глитч, но Снейр его мастерски игнорирует.       — Я не просто так пришёл, — глаза того теряют привычную хитринку и забаву, а уголки губ опускаются.       «Я так и знал, чёрт возьми, — ругается про себя пленник, чувствуя, как сердце в панике вновь начинает ускорять ритм. — Походу, шутки кончились».       Глитч напрягается и, враждебно сведя брови, вновь выставляет руку.       Как жалко. Как беспомощно.       Как по-человечески.       Снейр знает, как тот сейчас боится за свою жизнь, и вовсе не в привычном понимании этого выражения.       Глитч всегда знал, что его не убьют. И именно это делало его положение, допросы и попытки вытянуть из него информацию силой только хуже, страшнее, больнее.       Пусть Снейр со снисхождением улыбается, но в его грудной клетке растёт глубокая чёрная дыра. Внутри холодно и пусто.       Он вовсе не рад быть частью этого.       — Неправильно думаешь, — с фальшивой беспечностью, наконец комментирует он чужие очаровательные попытки отдалиться в замкнутом пространстве. Глитч вопросительно следит за его последующими движениями.       Хранитель тянется к коробке, с которой пришёл. Когда он поднимает картонную крышку, Глитч замечает едва видный пар. Что бы там ни было, оно определённо теплее, чем мёртвый воздух вокруг.       Снейр достаёт содержимое на пластиковой тарелке.       Лазанья.       От ударившего в нос, а затем и в голову согревающего и чертовски аппетитного запаха, в глазах начинает мелко щипать.       Он не ел настолько давно, что сущность уже сомневалась в том, действительно ли она так уж и не зависела от такой глупой и человеческой штуки, как пища.       Глитч слишком поздно замечает, что на его глазах выступают самые настоящие слёзы.       Еда… Дом… Безопасность… Всё это так иронично близко и так неиронично далеко.       Как же он не ценил этого когда-то и как же этого всего ему не хватает сейчас…       Сморгнув солёную влагу прочь, он сглатывает, из последних сил стараясь сохранить лицо.       — Ты же знаешь, что мне не нужно есть, — протестует он.       — Ну, это не значит, что ты не хочешь, — Снейр пожимает плечами как ни в чём не бывало.       Глитч заставляет себя оторвать взгляд от манящего блюда и, сглотнув вязкую от обезвоживания слюну, молча отворачивается, не желая смотреть Хранителю в глаза. Тот на это задумчиво хмыкает.       — Знаешь, — предпринимает попытку Снейр, — у людей есть такая особенность: они любят поесть, когда им скучно. Может быть, сущности с ними в этом схожи? — хитро хихикает он.       — Я не собираюсь есть то, что ты мне принёс, — отрезает Глитч. Затем, как будто бы это было недостаточно убедительно, неожиданно для самого себя добавляет: — Как я могу быть уверен, что ты не хочешь меня отравить?       Это прозвучало поистине глупо, но Снейр, кажется, так совсем не считает или всего лишь не подаёт виду. Почесав затылок, он спрашивает:       — Моего доброго слова не достаточно?       — …Нет, — Глитч смотрит на него устало. Хранитель вздыхает, обводя взглядом разрушенное и тоскливое помещение, в котором был заперт пленник, силясь придумать то ли нормальный ответ, то ли очередную колкость с минимальной смысловой нагрузкой.       — Если тебе будет спокойнее, я могу поесть с тобой, — предлагает он. Ещё чуть-чуть, и у Глитча уже начнёт дёргаться глаз. Снейр внезапно фыркает и продолжает: — Поскольку уж еда за мой счёт, могу принести ещё свечи и вазу с цветами. Вот тебе какие цветы нравятся?       …Что, простите?       Глитч обескураженно хлопает глазами. Снейр в немом вопросе поднимает брови с самодовольной улыбкой, явно демонстрируя своё желание получить внятный ответ на своё предложение.       Наконец Глитч, накрыв лицо бледной ладонью, шумно вздыхает и впервые за этот вечер отлипает спиной от прутьев. Приняв позу, похожую на ту, в которой сидел Снейр — со скрещенными ногами перед собой — он тонкой рукой упирается в обувь, а второй накрывает занывшее от полулежания на металле плечо.       — Хотел бы я плюнуть в тебя и сказать, что предлагать мне настолько «романтичный», — с явно заметным сарказмом подчёрвиквает он, — ужин — идиотский поступок, но, к сожалению, я очень люблю цветы, — Снейр даже не пытается скрыть от себя, что видит тоскливое отчаянье в прозрачных глазах. — А благодаря вам, в этом мире скоро не останется ни одного живого цветка. В том, что вымерли все культурные, я уже и не сомневаюсь. Осталось дело за малым. Должно быть, ты чертовски гордишься собой.       А вот это уже как-то неприятно.       — Это значит «нет»? — с меньшим энтузиазмом интересуется Снейр.       Глитч щёлкает языком.       — Это значит «нет», — повторяет он, не сводя осуждающего взгляда с чужих глаз, которые, на самом деле, всегда было трудно прочесть.       Каким бы странным и бестактным Глитч ни считал Снейра, он вынужден был признать: несмотря на свою болтливость и сбивающую с толку непосредственность, тот был поистине загадочной и харизматичной личностью, говорящей намного меньше, чем на самом деле думает. Возможно, поэтому Глитч волей-неволей питал к этому необычному и чудному врагу… что-то вроде уважения.       Этот идиот — явно не дурак, и Глитч это неохотно понимал. Было что-то в Снейре, что отличало его от остальных прислуживающих того, чьё имя страшно произносить даже в мыслях.       — Ладно, значит, обойдёмся без цветов и свечей, — отмахивается Хранитель и берёт пластиковую тарелку и салфетку. Сквозь вертикальные прутья просунуть лазанью непросто, однако прижав съедобный конверт чистой бумагой сверху, он наклоняет тарелку и осторожно ставит её на металлический пол уже внутри клетки. Затем он шустро вытаскивает из коробки что-то ещё, тоже завёрнутое в салфетку, и кладёт на тарелку рядом с едой. Судя по форме, там были пластиковые вилка и нож. — Всё новое и чистое, — Снейр, любуясь своей работой, грациозно соединяет пальцы обеих рук. — Приятного аппетита!       Глитч изгибает одну бровь. На его лице вырисовывается искреннее недоверие и скептицизм. Он бросает нерешительный взгляд на аппетитную лазанью.       — Ты действительно ожидаешь, что я это съем? — с около-истеричной издёвкой усмехается он.       — Почему нет? Я только что её касался сам — уверяю, внутри нет ничего взрывоопасного. Я не обижусь, если ты захочешь её разрезать целиком.       — Я был бы очень рад, если бы там было что-то взрывоопасное достаточной силы, чтобы убить меня здесь и сейчас, — взгляд Глитча становится ещё стекляннее, чем до этого, а голос переходит на мрачный шёпот.       Снейр неожиданно строго сводит брови и перестаёт паясничать. Установив уверенный зрительный контакт, он плавно приближается к прутьям, взглядом ловя чужую озадаченность данному жесту.       — Ты не можешь говорить таких вещей, — тоже шёпотом говорит он, и его интонация звучит почти как… приказ.       Глитч теряется, и на секунду от него словно ускользает простое понимание того, где он находится. Он точно слышит, что Снейр в своей интонации пытается дать ему понять больше, чем в действительности сказал, но ему так и не удаётся уловить, что тот хотел до него донести. Тем временем, сам Хранитель вновь натягивает беспечную улыбку, моментально отстраняется от прутьев и, будто только что не произошло ничего из ряда вон выходящего, упирается обеими руками в коньки.       — Ешь, пока не остыло.       Глитч задерживает дыхание от волнения.       — Я…       — Не хочешь? — склоняет голову Снейр, спрашивая с любопытной несерьёзностью, пытаясь вынудить Глитча перестать сопротивляться. — Не любишь? Что?       Глитч пару секунд разглядывает свежеприготовленную лазанью, не отвечая, словно подозревая, что это иллюзия, которая вот-вот исчезнет, выставив его наивным дураком.       — Я… Я прошу тебя в последний раз признаться, что у тебя на уме… — почти сдавшись, зажмуривается он, подавляя непрошенные слёзы.       — Абсолютно ничего, Глитч. Я принёс тебе поесть, без всякого умысла, без всяких обманов, уговоров и чего-либо ещё. Тебе нечего бояться, — небывало серьёзно и чутко проговаривает Снейр, в конце уверяя и вложив в свои слова всю убедительность, которая при нём ещё осталась: — Сейчас здесь безопасно.       Глитч поднимает на него обеспокоенный взгляд. Его глаза стали краснее и, на удивление, несколько живее, а щёки — румянее, однако обстоятельства, по которым это происходит, не позволяют этому радоваться, — только наоборот: проникаться сочувствием и тоской.       — Что если кто-то придёт?       — Никто не придёт, пока я отсюда не выйду. Обещаю.       Глитч сглатывает голодную пустоту в горле.       — Об-бещаешь?.. — кажется, у него начинает кружиться голова и сжиматься желудок.       Снейр преспокойно, но невероятно ободряюще улыбается ему, и именно от этой улыбки пыльный и мёртвый воздух вокруг на мгновение перестаёт казаться таким холодным. Вслед за этим заботливый Хранитель уверенно кивает.       В голове Глитча поворачивается рычажок: он больше не может бороться. Слабые руки сами тянутся к салфетке с ножом и вилкой. Снейр тихо наблюдает за измотанными, пугливыми и едва контролируемыми движениями. Уголки губ незаметно для чужих глаз опускаются, а глаза темнеют. Он чертовски жалеет о том, что ему приходится это видеть.       Это больно.       Ему бы хотелось, чтобы всё было совсем не так.       

* * *

      — …поэтому уже тогда я был уверен, что вряд ли когда-либо решусь покрасить волосы снова, — Снейр скучающе разглядывает собственный длинный локон, давно и полностью отросший до естественного цвета, после чего небрежно смахивает его за плечо. Затем он хитро взглядывает на заключённого, и на его губах как ни в чём не бывало расцветает очередная улыбка. — Хотя, глядя на твои волосы, мне внезапно хочется передумать.              Спустя столько лет после их первой встречи и первого более-менее толкового разговора, опять он говорит про его волосы. Что такого особенного в волосах Глитча?       Глитч качает головой один раз, медленно пережёвывая последние кусочки своего внезапного, но поистине приятного ужина. Этот момент хотелось растянуть на вечность с самого начала. Теперь, когда спустя столько месяцев одиночества, страха и холода он снова вспомнил про то, какой тёплой и вкусной может быть еда, как он должен жить дальше без неё, всё ещё не зная, что с ним произойдёт здесь?       — …Мне всегда было интересно, — завлекающий голос болтливого Снейра возвращает его в реальность, и Глитч поднимает глаза, терпеливо демонстрируя, что он весь во внимании, — это же твой натуральный цвет?       — Вы держите меня тут невесть сколько. Ты видишь отросшие корни на моей голове? — равнодушно закатывает глаза Глитч, на что Снейр как-то смущённо качает головой спустя секунду задумчивой паузы. Глитч пожимает одним плечом, накалывая на вилку самый последний и одинокий кусочек остывшей лазаньи. — Вот и ответ на твой вопрос.       — Вот бы и у меня с рождения волосы были какого-то интересного цвета… — отстранённо вздыхает Снейр.       — Что не так с русым? — искренне не понимает Глитч, однако Снейра радует некоторая живость в его голосе, когда он это спрашивает.       — У всех людей волосы либо светлые, русые, чёрные или рыжие. Мне хочется выделяться, знаешь ли, — Снейр гордо складывает руки на груди, вдохновлённо разглядывая чужие сиреневые, отросшие из-за отсутствия должного ухода помимо обычной воды и песка, пряди. — Вот с виду так и не скажешь, какая я выдающаяся личность, а так все бы видели это издалека!       Конечно же, этот напущенный нарциссизм — всего лишь шутка, однако в каждой шутке есть только доля шутки.       — Поверь, стоит тебе открыть рот, как все сразу тебя заметят, даже издалека.       — Это что значит? Хочешь сказать, у меня слишком громкий голос?       Глитч замирает, задумавшись, и затем лишь пожимает плечами в ответ, не говоря ничего. Снейр цокает языком.       — Мог бы и постараться не быть таким безразличным, — бросает он, с фальшивой обидой добавляя: — А если у меня будет комплекс?       — Не люблю так говорить, но тебе он пойдёт на пользу, — без колебаний отвечает Глитч.       Если бы голос Глитча, в отличие от Снейра, не был таким тихим, ровным и умиротворяющим, Хранитель бы воспринял это как оскорбление, хоть и ни за что не подал бы виду. На деле же этому не было здесь и места, поэтому из него лишь вырывается лёгкая, снисходительная усмешка, а сам он обращает внимание на то, что Глитч наконец доел, и потому заинтересованно выжидает, что тот собирается делать дальше.       С тоской бросив взгляд на пустую мягкую посуду, Глитч заворачивает приборы обратно в салфетку, которой протёр губы, и кладёт всё это на тарелку, придавая использованной посуде более-менее опрятный вид после своей трапезы. Не сразу решившись поднять взгляд, он тихо говорит, задерживаясь руками на вещах:       — С-спасибо… Это правда было мило с твоей стороны. Надеюсь, если там была отрава, она подействует быстро.       — Глитч, ну… Сущности всемогущие, а, — бурчит Снейр, потянувшись руками сквозь прутья за посудой, незаметно для себя искренне радуясь тому, что Глитч в этот раз не дёргается в противоположную сторону, когда он сокращает расстояние между ними. — Прекрати это говорить. Ты будешь и должен жить, — вдруг твёрдо шепчет он, склонившись ближе. — Слышишь меня?       Глитч вновь не понимает, что тот пытается ему сказать, но в этот раз, к своему собственному удивлению, без колебаний медленно кивает.       Приняв этот ответ, Снейр повторяет за ним, с уверенным согласием кивнув, и убирает пластик в коробку.       — Спасибо тебе за компанию, — говорит он, — ты очень приятный собеседник. В отличие от многих здесь, хах.       — Чудесный комплимент, — хоть Глитчу не очень нравится это слышать, он не находит в себе особого желания острить на такое. Снейр фыркает.       — Прийти к тебе ещё? — лукаво спрашивает Хранитель, не поднимаясь на ноги, пока не закончится разговор.       Глитч падает спиной на прутья позади, сжимая губы и потупив взгляд.       Вопрос Снейра звучит уж чересчур заинтересованно, чтобы поверить в то, что он правда несёт в себе ту самую заботу, которую сейчас так хочется услышать, пусть и от очевидного врага.       — Ты просто развлекаешься… — отстранённо и с горечью полушепчет Глитч, отворачиваясь и неохотно напоминая себе, где и в каком положении он всё-таки находится.       Однако, скользя внимательным взглядом по поникшей за холодом железа фигуре, Снейр продолжает невозмутимо стоять на своём:       — Это «нет»?       Следует недолгая тишина. Отпустив рукав собственного свитера, Глитч тяжко вздыхает. Через усилие избавляя свои слова от вынужденной враждебности и настойчивого недоверия, он всё же заставляет себя ответить:       — …Как хочешь.