Бледно-оранжевый

Наруто любит Хинату. Об этом говорить вслух необязательно, слова ведь, сотрясающие воздух, теряют всякую ценность от частоты использования. Любит как рамен, что, кажется, уже давно течет прямиком по венам вместо крови, пропитанной ярко-оранжевой чакрой. Как солнце, пробуждающее по утрам лучом, летящим прямиком в прикрытое веко с загнутыми ресницами. Он любит так, словно то давнишняя константа — Хинату где-то рядом держать, и широко улыбается, не подмигивая разве что, как научить мог Джирайя-шишо в своё время. Всем вокруг известно, что рот Узумаки никогда не затыкается: он говорит о себе, своих целях, смешной формы листике, упавшем с дерева между торговыми рядами, и прилипшем ко лбу. Он шутит о том, как Гай-сенсей помогает Року со стрижкой с помощью горшка, и что руки Сакуры совсем скоро станут старушечьими, если она не перестанет забывать надевать перчатки, когда в очередной раз будет вымывать что-то до стерильности в больнице Конохи. Смех его всегда со стороны кажется показным и слишком громким, скрывающим под собой что-то, на что взглянуть ни у кого ни желания, ни смелости не хватает. Хината заглядывает регулярно, но ничего не замечает — Наруто искренний до неверия, словно ребенок, выдающий семейные тайны встречному незнакомцу где-то в очереди к лавке с мороженым. Он говорит, не думая, не боясь обидеть, и рядом с ним Хината чувствует себя иногда так, будто каждый собственный взгляд и жест наполнены притворством и страхом того, что идеальный образ раскроют в два счета. Его искренность заразительна, и она не успевает поймать себя на том, как перестаёт робеть, касаясь ладонью локтя Наруто, чтобы сказать ему что-то лично; увидеть, как он размашисто развернется, сбившись с прогулочного, но отчего-то быстрого шага. Чтобы заглянуть прямо в глаза, дабы он обратился весь в слух, смешно хмуря светлые брови, вытягивая слегка шею вперёд, прижигая чистым и летним, голубым небом радужек к месту. — Чего? — моргнёт недоумённо, почесав нос от поднявшейся дорожной пыли и сунув руки в растянутые карманы любимых штанов. — Нет... — качнёт она головой, улыбнувшись помягче, личного в том хватало. Уберет за ухо прядь длинных волос, и пожмет плечами. — Нет, ничего... Узумаки не допытывается, шаркнув сандалиями по грунтовке, — дальше идёт, словно всегда они так вдвоем и бродили, сахарно поглядывая друг на друга, отчего у знакомых челюсти в земле вмятины оставляли. За руки не держались, совсем то по-граждански, юношески нелепо выглядело... нелепее даже того, как Хината шла по его левую руку, отставая на полтора-два шага, будто всё ещё, всё так же была где-то рядом, но не близко. Преследовала свои фантазии и незаметно втягивала в них Наруто, понимавшего лишь по-простому. А раз на протянутую, горячую и крепкую, пусть и с не раз перебитыми в бою пальцами, ладонь не отвечают встречным касанием, то что же — не хозяин он чужому стеснению. Ему было просто: ребячливо ругаться с Чоуджи из-за последней порции онигири и победоносно гоготать, когда кусочек тот получается урвать; чесать за ухом Акамару и выхватывать на ухо громогласное «гав!», а после кататься по земле, щекоча исполинских размеров пса и отмахиваясь от нарочито взрослых нравоучений Кибы, который сам только-только заканчивал оттряхивать свою одежду от схожих занятий. Наруто не стыдился выглядеть дураком. Несмотря ни на какие жизненные перипетии он, казалось, оставался тем самым мальчуганом из Академии, сбегавшим с занятий, не слышавшим наставлений учителей до момента, пока в тысячный раз не садился в лужу и не осознавал: «А-а-а, вот где я просчитался... Чего же вы мне раньше то не сказали, а?» Падать и счёсывать колени, лететь наземь и не успевать применять технику, забывать важное и учить всё заново. Лучше так, снова и снова, пусть понадобится на то больше времени, чем остальным. Лучше так, чем... сожалениями съедать себя заживо день за днём. Хината видела, как творит с собой подобное Сакура: засиживается на работе, пока не начнёт засыпать на ходу, так, что даже её торчащие космы начинают видимо бледнеть и опадать на лицо серо-розовой простыней. Она говорит, что всё в порядке, что относительно мирные времена не отменяют болезней и ранений на миссиях; у неё долг ниндзя-медика, долг прославленной шиноби и... наверное, долг недопонятой, почти отвергнутой женщины, которой нежностью надо бы хоть с кем-то не менее нуждающимся поделиться. Она улыбается заразительно, пряча под полуприкрытыми веками не самую приятную эмоцию во взгляде, пихает Наруто в плечо, когда тот заявляет, что она скоро развалится подобно одной из кукол Канкуро с утерянным контролем. Ей с ним просто — бить несерьёзно по макушке, бросать взаимные насмешки, даже глупо ставить подножки по пути в идзакая, и успешно игнорировать выражения лиц перехожих, одним лишь вздергиванием бровей показывающих своё мнение по поводу такого возмутительного поведения. «Возмутительно», думает про себя Хината, поджимая губы и глядя на наручные часы, отодвинув рукав меховой куртки. Она топчется на месте уже целых двадцать минут, и это совсем недолго. Совершенно несложно ей ещё немного подождать, ведь догадаться можно быстро, не складывая в нужном порядке символы из рук — Наруто застрял с Сакурой. Может, то замочная скважина личного кабинета не отпускает ключ, может, пакет с продуктами порвался, когда Узумаки попытался ускориться и поскользнулся на льду по дороге к дому подруги. Может, может... Может, то Харуно не хотела его руки из своих ладоней с сухой потрескавшейся кожей отпускать. Хината мотает головой из стороны в сторону, и волосы хлещут её по щекам будто ледяным дождем. — Возмутительно, — шепчет она самой себе злостно, зарываясь подбородком, губами, носом в воротник одежды, вздрагивая от холода первых зимних дней и прогоняя от себя непрошенные мысли. Что за дурость? Был бы повод обижаться, когда без слов понятно — у них общие тоска, друг и воспоминания. Сакура нуждается во внимании и поддержке, это само собой разумеется. У Сакуры безупречный повод и практически с рождения отлично поставленный удар, чтобы Наруто хорошо её от терзаний душевных отвлекал. Наверное, Сакура заслужила быть с?.. Мурашками по оголённым кистям и скулам, спазмом по кроткому сердцу и слабым ногам. А она нужна? Я заслужила? Ожидая в полумраке на перекрестке трёх улиц, где мешаются между собой ароматные лавки с едой и цветами, где встречные шиноби почтительно кивают, а маленькие дети с открытым ртом восхищённо поглядывают на отблескивающий от горящих фонарей протектор. Хината обнимает себя руками и жмурится, отворачиваясь, когда в очередной раз мимо проходит кто-то в темно-зеленом жилете, дабы скрыть наворачивающуюся на глаза влагу. Всё такая же слабая, всё такая же... — Хината, — её резко дёргают за плечо, вынуждая круто развернуться и едва ли не врезаться в мужское тело. Облачко пара от выдоха Наруто беззвучно рассеивается между ними, растапливая по пути не долетающие до земли мелкие снежинки, первые в том году. Он охрип — то ли от мороза, проникшего в лёгкие, то ли от сорванного дыхания от бега... Что же это получается, Наруто торопился? — Я опоздал, прости. Долго ждёшь? И выражение лица у него отчаянно виноватое, на щеках круглые укусы румянца, а от дерганных движений шуршит почти оглушающе темная плащевка куртки. Видно, как он хочет протянуть к Хинате руки, обнять, чтоб извинение то подкрепить... Видно, чувствует себя глупым и совсем несуразным, будто ему снова двенадцать и он случайно столкнул кого-то со ступенек в аудитории, не рассчитав амплитуду размаха рук. Какая-то часть Хинаты хочет обидеться. Она хочет покривить носом и демонстративно отвернуться от шмыгнувшего уже раз пятый носом парня, уйти подальше, обратно в дом — чтить устои и гасить свет в отведенное вечернее время. Но другая... Другая часть Хьюга шепчет о том, что нечасто ей за ворота клана удается выбраться по собственной прихоти; нечасто удается расслабленно опустить плечи и смотреть на кого-то, не нарушая каких-то дурацких правил о длительности такого взгляда. Раз выпадает возможность, даже сокращённая, то стоит воспользоваться. Иначе... — Нет, всё в порядке, — еле слышно, Наруто то привык рефлекторно склоняться и напрягать слух, говорит ему она и, протянув ладонь, мягко стряхивает снег, осевший на его плечо. — Расскажешь, как прошел день? А он расскажет. Если нужно, то и схему на звёздном небе расчертит, соединяя еле заметные из такого далека точки. Он блеснёт улыбкой во все тридцать два, не замечая, что упустил из виду перемену в настроении Хинаты, когда упомянет, как Сакура пожаловалась на обнаглевшего пациента, ворующего из прачечной её форму и напяливающего ту на осмотрах. Узумаки ничего не знает о ревности, не испытывает это чувство точно так же, как понятия не имеет о менструальной боли. Он уверен в себе на сто собственных теневых клонов из ста, и потому Хината уверена, что заикнись она о чем-то подобном — получит в ответ лишь вопросительный взгляд, якобы: «Что за ерунда?» В его непонимании не будет ни грамма лжи, такой ведь он, с каждой аляповато выведенной эмоцией на лице, не требующей объяснения. С ним ведь, таким простым, ничего не поделаешь. Наруто забывчивый, лишнего себе никогда не придумает, и ляпает обычно, как говорится, трусами об асфальт, первое, что в голову взбредёт. Смущая и привлекая этим отчего-то. От Узумаки Наруто всегда можно ожидать целого ряда предсказуемых вещей — что-то типа хвастовства умениями, к которым он только стремится. Или же смеха над тем, как кто-нибудь подавится залетевший в рот мухой из-за беспорядочной зевоты. И Хьюга, как благовоспитанная куноичи, прекрасно знала об этом, потому и привыкла держаться где-то рядом, но не близко, чтоб под раздачу речевого аппарата джинчуурики Девятихвостого не попасть. Было такое когда-то, затерялось в памяти, потому и выбился из лёгких воздух, когда возвратилась она однажды с миссии, остановившись перед воротами, чтобы дух перевести и немного смочить водой горло. Киба с Шино ушли первыми, услышав убеждающие слова, что её встретят. Кто-то из клана, конечно. Высокие ворота скрипели от редких дуновений ветра, краска местами чуть заметно потрескалась и птицы считали нужным наматывать круги прямо над головой, будто бы вырисовывая послания по небу крошечными конечностями. Хината почувствовала его чакру сразу, щебень под ногами ещё не успел зашевелиться, но не дернулась, не обернулась, сжавшись непонятно почему. В ожидании непонятно чего. Знакомые руки обвили тело со спины, прижались к груди и животу, облегченный выдох взметнул волосы у виска. Окатило запахом зелёных яблок, осыпающихся на голову в спальных кварталах под конец июля; жженой древесиной, на которой ютились чаны с ацукан, которого часто не хватало на длительных миссиях в другие скрытые деревни; зеленью, мелко крошащейся для приготовления — ну кто бы сомневался, а? — рамена. Хинату окатило запахом Наруто и она оцепенела на месте, совсем забывшись, что он... в тактильности нуждается гораздо сильнее всеобщего признания. Ей думалось, что выглядит она совершенно непривлекательно: в порванных на коленях спортивных брюках, с испещренным царапинами лицом и засохшей грязью на ступнях, видимых на открытых участках сандалий. Что пахнет она в лучшем случае болотной тиной, в которую они угодили благодаря технике врага, и хвойными ветками. В худшем же... эх, да к чертям! Ощущая себя в объятях Наруто, ей хотелось начать раскачиваться по примеру ветвей тех яблонь, что давали кислые плоды. Участки на коже, коих он касался — разгорались пламенем, вдохнув дым от которого, Хината могла поклясться, она тут же потеряет сознание. Впрочем, ей к тому не привыкать. — Хината, — говорит он всегда резко, не добавляя невзрачных суффиксов. Какая там «Хината-чан» или «Хината-химэ»? Много кому такое позволено... Она ведь для него не подружка детства, не знатное лицо для деловых соглашений... От того, как он к ней обращается, у Хьюга подкашиваются ноги, заходятся в треморе руки. Из его уст оно звучит словно первая дождевая капля после недель засухи — хлюпнувшая на осколок стекла, расползающаяся прозрачной кляксой. Она пугается из раза в раз, но всё равно ждёт, когда он обратится к ней снова. Ведь так он замечает, ведь так он точно с ней. Когда Хината впервые оказывается в гостях у Наруто, то топчется на коврике у порога, не сдвигаясь толком и на пару сантиметров, пока парень суетливо пытается убрать бардак, о котором успешно забыл. Он носится по маленькой квартире туда-сюда, ругаясь шепотом: «а-та-та-та-та!..», пока что-то, похожее на смесь из футболок и носков летит через несколько метров в бельевую корзину, а заглушающий даже настенные часы в резиденции Хокаге шелест упаковок из-под еды отправляется в мусорное ведро. Она же умиляется, изо всех сил сдерживая улыбку, и прячет руки за спиной, чтоб не сжимать нервозно край теплой кофты. Глядит на то, с каким педантичным видом Узумаки расправляет покрывало на молниеносно застеленной кровати, и как-то зажато предлагает туда сесть. Забыв, очевидно, о наличии стульев. — А ты есть хочешь? — он почёсывает затылок, оглядываясь по сторонам в поисках ещё какой оплошности, отчаянно краснея... или может, то теплый свет лампы создаёт такой эффект? Хината не знает, пока сидит напугано на краю кровати, чуть не соскальзывая, и сжимает ткань покрывала в немеющих пальцах с одной лишь повторяющейся мыслью: «Я дома у Наруто... Я наедине с Наруто в его доме... Я с Наруто, когда никто из нас не при смерти!» Он старается унять кашель из-за слишком острой приправы, режущей горло, и голос его хрипит, когда он не сдерживается от комментария, что мисо-суп он обожает до покалывания на коже. Бросает взгляды на Хинату и отдергивает воротник футболки, будто ему нестерпимо жарко, напрягая сильнее нужного мышцы на руках. Было жарко и иглы тыкались по телу не только у него одного. Узумаки нервничает слишком ярко и это странно, необъяснимо необычно, словно он жалеет о том, что привел Хинату к себе, а спровадить не решается... Она сжимает палочки, усиленно пытаясь придумать адекватную причину, по которой могла бы незамедлительно уйти, и такую, чтобы он поверил, хотя... это же Наруто. Безрадостные мысли заполняют голову, когда Хината держит салфетку возле губ, представляя на своем месте Сакуру. «Сакура-чан», воскликнул бы Наруто с полным ртом, не сдержав смешка, «а у тебя лапша из миски к коленке прилипла!» И тоже бегал бы он по пыльному полу, шлепая босыми ногами, в то время как хлопала бы его Харуно по непутёвой голове полотенцем, пока в итоге бы опустевшую не до конца тарелку на него напялила. И было бы им весело, до колек в животе от смеха — виделось так Хинате. Ведь «Сакура-чан» звучит как что-то теплое и весеннее из беззаботного детства, как что-то, к чему привык, и уже никогда не отпустишь. Что-то важное и... любимое? — Слушай, Хината... — сбивает её он с курса угнетающих мыслей, и она роняет от неожиданности мятую салфетку куда-то вниз, к запихнутым под кровать вещам, о которых знать совсем необязательно. Смотрит на Хинату с каким-то любопытством на пару с благоговением, вынуждая смутиться пуще имеющегося, — ... ты так красиво ешь. И разом всякие мысли улетают, а остатки супа растекаются по пищеводу солёной по случаю патокой. Заглядывать за завесу нарутовской души не страшно, равно как и поглядывать на него исподтишка в полумраке идзакая, но — чертовски возмутительно! — выученно кокетливо взгляд отводить, чтоб прозрачность радужек в обязательном порядке блик от свеч поймала, придавая мимолётному жесту толику очарования. Как-то так учили на отдельных от мужской половины академии занятиях, достаточно редких, оттого с лихвой запоминающихся. Не страшно, когда он ненароком пододвигается к Хинате поближе, елозя на бархатной подушке по татами, чуть не роняя взмахом руки токкури, который вовремя перехватывает Шикамару, едва слышно цокая себе под нос. Где-то рядом щебечет о чем-то Яманака, раздразнивая прилично охмелевшего Ли на ряд наводящих вопросов, на которые та вряд ли будет отвечать. Даже если бы очень хотела, Хьюга бы никак не вспомнила полный состав тогдашней компании. Было шумно из-за перезвона бокалов, выкриков посетителей в сторону персонала, и собственного сердца, грохочущего прямиком в ушах от малейшего движения со стороны Узумаки. Светлая юбка стягивает бёдра, скрывая частично сетку колгот, кончающихся немногим ниже колена, молния на кофте складывается гармошкой на животе. Хината держит руки сложенными на груди, в правой покоится опустевшая чашка — вина с неё было достаточно, то расползается багровым румянцем по лицу и шее, пряди волос ничего не скрывают; убирает их за повлажневшую раковину уха от нескончаемых комментариев, исходящих от Наруто... Он всё говорит и говорит, утопая ладонью в подушке за ее спиной, стараясь не свалиться, чтоб не вызвать взрыв смеха у собравшейся компании. Никакого резерва сил не хватало терпеть это всё, и казалось, что еще немного, и Хинату просто-напросто стошнит, как от эффекта солнечного удара. Она соскальзывает в сторону настолько медленно, что можно подумать, будто для этого совершались тренировки. Говорит, что выйдет подышать ненадолго, говорит всем и сразу никому, не слышно ведь почти ничего, получает в ответ пару кивков, и скептический взгляд Нара в придачу. Не смотрит в сторону Наруто, которого градус успел слегка отпустить. На улице становится... иначе. Не легче, нет. Скорее вид закатного солнца, убегающего за соревнующиеся друг с другом в высоте домишки Конохи, придает удивительной решимости, чтобы выпустить наружу то, чему где-то между ребер давно очень тесно. Хината глубоко вдыхает носом, чувствуя как печёт обычно едва не смертельно бледные щёки, выдыхает тяжело, в прохладу уютного вечера. Навес над головой мешает выровнять плечи, хлопнувшая за спиной дверь разбросала по закоулкам эхо. Новые посетители не прибывали, а забившиеся по углам слишком хорошо пригрели места, чтобы закругляться по домам. Она оборачивается раньше прилетающего в спину обращения, сразу сжимает ладони в кулаки, чтобы пальцы от нервов себе не повыламывать. Бегает взглядом по лицу Наруто, по его взлохмаченным волосам, не стиснутым повязанным протектором, по оттопыренным в стороны локтям от сунутых в карманы рук. Будоражит он, пусть и готовый от алкоголя начать икать. — Всё нормально? — Наруто тянет губы в приветливой улыбке, контрастирующей с хмурящимися бровями. Спрашивает, уже привычно приподнимая полусогнутые пальцы, чтоб затылок в беспамятстве почесать. Простой-простой. — Наруто... — говорит Хьюга без запинки, без ненужного «кун» в довесок, чем явно удивляет, хоть и дойдет до него попозже. Она приближается к нему, не чувствуя земли под ногами, обхватывает его лицо враз озябшими ладонями, на периферии притупленно отмечая, как рука Наруто так и повисла в воздухе, больше всех, видимо, шокированная. Вдыхает в очередной раз. — Я тебя люблю. В ушах по нарастающей начинает звучать писк тысячи насекомых, глаза болят от того, как сильно она их зажмурила, покусанные губы ложатся поверх чужих, горячих и приоткрытых, с привкусом яблочного саке. Мгновение, пара кульбитов в желудке, и догнавший их взрыв смеха друзей. Хината отрывается от Наруто, запоздало моргая сквозь слипшиеся ресницы. Ловит его безумный взгляд, и еле-еле отступает, врезаясь поясницей в шаткое, почти картонное ограждение. Она убегает, не дожидаясь взрывной волны, в последний момент увильнув от возможности зацепиться капюшоном о встречную ветку дерева, куда-то в лабиринт сумеречных улочек. — Пиздец, — Узумаки давится ругательством, облизнув губы. Потирает пылающий лоб и заторможенно оглядывается на окна идзакая, проверяя, видел ли кто... это? — Я ничего не понял. Увлекательное это зрелище — пьяный шиноби, догоняющий другого пьяного шиноби из одной деревни. Сиренево-оранжевыми сплетающимися волнами искрит на пару километров вперёд, но дела никому до этого и нет. Наруто чувствует себя странно, и не виной тому косой взгляд мимо шаркающей бабушки, что в почтенном возрасте была уже тогда, наверное, когда он на свет только появился. И не в том проблема, что оставил вмятину он от подошвы на крыше чужого дома, когда взобрался повыше, чтоб себе обзор создать. Мучило его что-то другое, шевелящееся немного выше пупка, или уж между ребер самых. Или. Или... Хината скрылась за пожарной лестницей в одном из переулков, остановившись возле брошенных кем-то картонных коробок, служащих убежищем для бродячих кошек. Она держится одной рукой за сердце, другой за железный прут, не видя, как растрепались от бега волосы, как перекосился капюшон, и как неудобно было бежать в узкой юбке, а главное — зачем? Она упирается спиной в стену, к охлаждающей мысли кирпичной кладке, чувствуя его приближение, словно пойманная с поличным воровка, за которой отправили рядовых служащих. Что-то лязгает, глухо приземляется бодрый Наруто метрах в трёх от нее, оглядывается, тут же — замечает, и с шаркающим разворотом подходит. Отдышки ноль, вопросов во взгляде миллион, правда, без единицы в начале. — Ты зачем это сказала? — не крикнул, просто всегда так разговаривает, дёрнув по привычке за плечо, разворачивая к себе лицом. По уровню покраснения щек в тот момент они могли бы неплохо друг с другом посоревноваться. Хьюга вздрагивает как от озноба, пересчитывает полоски на лице парня, будто их количество увеличилось. Да нет же, всё ещё только шесть... Хоть головой об стену прикладывай, хоть препарируй клетки мозга — ни один из выученных уроков не вспоминался сейчас, чтобы применить на практике. Мужчины в большинстве своем одинаковы: наклони голову вот так, улыбнись загадочно, положи ладонь на его колено невзначай, отведи медленно взгляд. Бывало что-то про подмешивание яда в пиалку с соусом, и кунай, вынутый из рукава хаори... но здесь это не к месту. Так, положить ладонь... куда там? Не успела спрятаться от него, не помогло мастерство маскировки. Узумаки схватился за тонкие запястья, развел её руки в стороны, и захлопал нелепо глазами, поражаясь тому, что напугана она посильнее него была, хотя отчего бы? Не он же всякую ерунду несусветную говорил. Не клеилось, ой как не клеилось... Пустил загустевшую слюну по горлу, облапывая взглядом ссутуленные плечи, растрепавшуюся короткую челку, оголившую лоб, прижатые друг к другу колени, и слышал, как прерывисто Хината дышит, будто и не переставала бежать. Он чувствовал себя странно, да, и нужно было с этим что-то делать. В срочном порядке. — Наруто-кун... — надевает на себя защиту, закрывается запомнившимся образом. Робеет до невозможного, немыслимо милого... вызывающего к себе самой отторжение, до клубка нервов в желудке, до подступающей тошноты. Правда даётся нелегко, она опустошает и наполняет чем-то новым, с коим справляться нужно научиться. Звук шагов прохожих издалека напоминает ораву налетевших на крошки хлеба птиц, разбавленный шелестом заполненных простынями бельевых веревок, пересекающихся над их головами. Ситуация была двуликой, многозначной... банальной, если внезапно оказаться рядом с ними и увидеть, как Наруто подходит к Хинате, намного ближе приличного, нависает тенью, шелестит своей громкой курткой. Без разрешения, отпустив запястье, безвольно упавшее вдоль тела, нагло поворачивает её голову к себе, положив ладонь на левую часть лица, прижав большой палец к скуле. Зачем да почему? Дуралей он, такие вопросы задавать, все ответы у этой девушки и без лишних уточнений на лице вырисовываются, куда уж прозрачнее — в глазах отражается его обалдевшая физиономия, где от корней волос к подбородку и ниже, всё ниже проштамповано: «люблю, люблю...» Люблю. А она еле дышит, задыхается почти что, бегунок молнии позвякивает под подбородком, и Наруто себя не контролирует, всякому свидетелю этой сцены первой мыслью в голову должно прийти одно: вмазать наглецу в центр морды и руки за спиной скрутить, а то вон, совсем уже, совсем... Не контролирует указательный и большой пальцы, сомкнувшиеся на детальке куртки, листик пресловутый напоминающей, которую вниз потянул, глядя, как молния расходится в стороны. Где-то на задворках переколоченного неоднократно мозга хихикает эхом престарелый извращенец Джирайя, пока видно становится, как высоко вздымается у Хинаты от спертого дыхания грудь. Возмутительно. Наруто ощущает, насколько сильно его желание ответить на недавний поцелуй, что уже начинает смазываться в памяти. Ему мало, он пялится на соблазнительно дергающуюся вену на шее Хинаты, хочет прижаться к ней теснее, пусть отхватит после пару пощёчин. В конце-концов, он же тактильный мальчик. Наруто целует, резковато склонив голову, чтоб не стукнуться носами, проводит языком по её податливым губам, и думает о том, какое же вкусное то яблочное саке... Тонкие пальцы смыкаются на его локте, маленькая ладонь упирается прямиком в середину его грудной клетки, создавая между ними преграду. Ему бы психануть, возмущённо перехватить руку, чтобы дать себе больше доступа к пошатывающемуся от чувств телу, но... Хината себя не контролирует, не видя упавших вперёд темных волос, липнущих от влажных движений к их лицам. Не знает, что Наруто она чувствуется мягкой подушкой, с которой он не хочет расставаться по утрам после сна; видится ему пурпурным летним рассветом в выходной день; пахнет любимым мороженым, от которого немеет язык и глаза светятся. Он всё это любит. Как и любит трогать то, без чего не представляет своей жизни, потому и гладит беспорядочно сейчас её спину. После каждого проведенного времени вместе с Узумаки, Хината чувствует себя желейной массой, нагретой под полуденным солнцем и остуженной после около прохладной вечерней реки. Его всегда очень много — тронет ладонь, чмокнет в щеку, расхохочется беззлобно от её смущенной реакции, приобнимет одной рукой за плечо, потерев в согревающем жесте. Она всё гадает, откуда в этом повзрослевшем мальчишке столько нежности? Откуда столько незыблемого добра, если когда-то давно его так часто люди от себя отпинывали, как больного щенка?.. У нее на теле, местами, едва заметные отпечатки зубов — кусается. Наруто покусывает её, любя, сквозь одежду, пытаясь рук не распускать. Он имеет привычку подходить со спины и слюнявить ей макушку, краешками зубов нажимая на точки на голове, пускающие ток на уровне Чидори по каналам чакры. Его искренность заразительна, и Хьюга иногда позволяет себе не отпускать его подольше; дергать на себя за резинку рукава на куртке, недалеко от сливающегося с кустарниками дома — она просила, чтоб не провожал, не скоро ещё свой выбор с семьёй ей предстоит обсуждать. Просила, а теперь не могла дождаться, чтоб эти минуты с ним разделить. Она утыкается носом ему в грудь, сцепив пальцы в замок на его спине; говорит что-то несуразное, надеясь, что слух у Наруто всё такой же выборочный. И по возвращению домой гадает о том, пропахла ли беззаботностью, от которой в их саду завянут с непривычки все цветы? У Хинаты в тоне слышится приветливость и вежливость, когда она перекидывается парой слов с Сакурой во время ожидания приема у кабинета Хокаге. Из-за двери доносятся дерзкие смешки Узумаки и стукающая об стол раз за разом чашка в руке Цунаде — беседа у них, конечно, важная, и вполне возможно, что вылетит оттуда кое-кто головой вперёд. Харуно закатывает глаза, разобрав определенные слова, фыркает и качает головой, будто чувствуя стыд за проделки младшего брата. Она выглядит взбудораженной, медицинский халат делает тон кожи её лица слишком бледным, так, что цвет глаз ярчает, заглушая розовый оттенок волос. Всегда будто подпрыгивающая на месте, щипающая себя за руку, чтобы дисциплинировать эмоции; получается плохо, но этим она и нравится. Многим. Сакура участливая, несдержанная и мимолётно хвастливая, прямо под стать... Хината хмурится, чувствуя зарождающуюся головную боль в висках, сжимает пару бумаг в руках, что собиралась занести по просьбе раззявы Кибы. Она корит себя за эти непонятные всплески, ни к чему взращенные в собственной голове. Дверь распахивается, и эти двое как по команде начинают галдеть, словно продолжают вчерашний разговор. Наруто получает подзатыльник, ребячливо показывает язык и... будоражится, как подключенный к розетке прибор. Мерещится, что и выглядеть начинает бодрее. Они чуть ли не бьются растопыренными ладонями, как взбешённые дворовые кошки, и свою девушку замечает он запоздало, увлеченный дуралей. Или то Хинате все же мерещится... Будоражится от Сакуры? Слишком спокойно смотрит он на неё, когда Хината сидит с ним рядом на коленях, погладив его от колена вверх по бедру, задержавшись возле самого паха. Голос не дрожит, взгляд бегает от её припухших губ к вырезу футболки, которую ему не терпится с неё стянуть. Но он терпит, ждёт малейшего намека на согласие, пока футон под ними превращается в притягательную сладкую вату, в которой и утонуть не страшно. Возбуждение расползается по комнате, густеет под потолком, не отпущенное на волю, циклящееся фрагментами прямиком в шелестящих брюках Наруто. Он долго молчит, раздевая её, даря только полувздохи, оставляя поцелуи, стискивая полюбившиеся части тела. Останавливается, понимая, что Хината зажимается, опять не решается говорить прямо. Наруто смотрит прямо, спокойно и выверенно, спрашивает: — Хочешь, я выключу свет? В темноте растворяется паника, волосы разметываются по подушке, касаясь кончиками пола. Его много, он буквально везде: рваными, смазанными поцелуями на шее, пощипываниями на коже бёдер, поглаживаниями по икрам. Наруто, как подмененный, не вопит, даже вслух до конца предложения не выговаривает; другой, но желанный чуть ли не до судорог. Наруто шепчет про красивые ноги, просит, чтобы Хината тронула его тело своими ладонями, всегда будто страшащимися навредить. Он вздыхает, мышцы на его животе поджимаются, член дёргается, локти опираются по бокам от головы Хьюга. Её трясет от этой близости, она слепнет от пылающей контуром оранжевой чакры, заменяющей выключенное освещение, держится за его плечи, на которых сейчас ни одна снежинка бы не задержалась. Растаяла бы. Расплылась. Желейной массой. Она всегда знала — Бьякуган не даст соврать, — знала, кто такой Узумаки Наруто, и каждый шаг ближе к нему, прямиком к нему на колени, языком к нему в рот, все это словно существовало заранее, хоть рассмейтесь Хинате в лицо. Она бы вытерла слезы, заломила бы себе от обиды руки, но осталась на своем... если бы кому-то честно о чувствах своих говорила. Бессовестная болтовня сверстников каких-то пару лет назад улетала прочь, рассеивалась незавершенной техникой. Там что-то про непривлекательные острые коленки, про «зато отхватила другие женские формы...», про детскость во мнении и отвержение родного клана, там что-то... Да ладно... Тут руки Наруто, в которых он себя до поры до времени отличительно умеет держать, и никак не подвешенный язык, которым он что попало ей не мелет. Он греет своим дыханием ухо, отгоняя мысли, что какая-то уважаемая ирьенин осматривала его мужественное тело на предмет увечий; почти так же водила руками, закусывала в наслаждении губы... Он щурится, целует с напором, сплетая с ней пальцы, отгоняя, отгоняя видения, где девушка — им ровесница, глядит на Наруто с блаженством, отчаянно краснеет, и запечатлевает того в момент наибольшей слабости, присваивая торжественно себе... Он улыбается, ловя такие сладкие для его слуха звуки, что издает Хината, вздрагивая под ним, елозя взмокшими бёдрами по его бокам. Проникает глубже, готовясь к тому, что на следующий день будет корить себя за парочку наставленных бессовестно синяков — багровых меток, растекающихся под белёсой кожей, от невинности готовой отречься... Хинату любит Наруто, и ей пора бы забыть вечные стенания «за какие заслуги мне это всё?», рождающиеся в мыслях до бурлящего раздражения невпопад, когда долго остаётся она с собой наедине. Ей бы продолжать млеть от хриплого звучания своего имени, обрамленного широкой улыбкой. Ей ощущать, как он прижимает её к себе ближе сквозь сон, как самую любимую плюшевую игрушку. Хинату любит Наруто, и она невесомо целует его в лопатки, чертя узоры на буграх спинных мышц. Она прикладывает прохладные ладони к его вечно горячему лбу и пересчитывает шрамы на костяшках рук, жалея и любя каждый. Наруто любит Хинату. И здесь он, уж точно, с размаху не грохнулся в лужу.