Не считая Катета

Вернувшись домой, Ольга первым делом выполняет своё обещание и отзванивается всем, кто о ней волновался весь день. В конце концов, растревоженные посещением следственного тараканы в её голове – ещё не повод плевать на друзей, которым не всё равно. Но Толя и Тёма начинают так за неё беспокоиться, засыпать вопросами, даже порываться приехать, что остановить этот поток дружеского участия ей удаётся лишь через полчаса. Амели, которой старлей звонит следом, спит дома под действием вколотого Артёмом седативного – об этом Дунаевой шёпотом сообщает взявший трубку Андрей и просит пока Оксану не будить.  Девушка и не думает возражать, понимая, что в этой ситуации сон – и вправду лучшее лекарство. Может, и к лучшему, что подруга не смогла разговаривать – тоже подняла бы шум вокруг этого несчастного визита на бывшее место работы, когда самой надо свою психику чинить… Сегодня Ольга никого больше не хочет видеть и слышать. Даже своих троих. Тем более своих троих. И совсем не потому, что она их не любит. А вовсе даже напротив. Просто она должна переждать приступ этой нахлынувшей безнадёги в одиночестве. Переждать и вернуться к друзьям обычной собой, которую они знают и привыкли видеть. Которая блюдёт каждую порцию кофе в ФЭС, спит головой в устав, устраивает поучительные выволочки Холодову, лезет чуть что на амбразуру и по-прежнему стучится в морг. Нынешнюю себя – больше напоминающую бесформенный сгусток неизвестной науке тёмной материи – она им показывать не собирается. Они не заслужили видеть такую гадость. Вот нечисти из следственного – да, заслужили. Но с нечистей уже не спросишь… Один в могиле, второй в тюрьме, третья, кровными узами повязанная – тоже вот-вот сядет. Тогда какого, спрашивается, чёрта один-единственный визит в это гиблое место до сих пор может перемолоть её психику в муку? Воспоминания о всего-то часе, проведённом в этом учреждении, так и не выходят из головы. Хотя, казалось бы, что там мусолить? Ну пришла за документами, ну паршивые знакомые стены – и что? Нашла из-за чего травмироваться! Но стены давили, как никогда. Даже компания Шустова не спасала. Ну хоть не с Граниным её на такое задание послали – и на том спасибо, как говорится. А вот от всего остального долго ещё придётся в кошмарных снах тапками отмахиваться. От старых и новых лиц, в этот раз даже с первого раза правильно обратившихся к ней по отчеству и державшихся подчёркнуто вежливо. Ещё бы – теперь она не где-нибудь, а в самой ФЭС работает, ещё и в сопровождении капитана этой самой ФЭС пришла. Тьфу, противно! Ещё противнее – от случайно увиденной сцены. Выходя из кабинета следователя, инициировавшего проверку по факту нападения на Тусю, Ольга столкнулась с рыжеволосой худенькой девушкой чуть помоложе её самой, спешащей по коридору с толстенной папкой в руках, и чуть с ног её не сбила. Поспешно извинилась, за что была удостоена такого недоуменного, почти испуганного взгляда, что самой неловко стало. И лишь потом Дунаева поняла, почему – когда её недавний собеседник сам покинул кабинет и, окинув, как она поняла, свою сотрудницу усталым взглядом, с досадой произнёс: -Вероника, ну ты опять мне дела тащишь? Господи, сколько можно? -Я Валерия, - девушке, видимо, не впервой поправлять равнодушное начальство, привыкшее работать спустя рукава, - И дело это я принесла, Егор Павлович, потому что оно поступило сверху и, на мой взгляд, совершенно справедливо. В глазах Егора Павловича ясно читалось: «не доросла ещё взгляды иметь», но, видимо, озвучить это при гостях из столь солидной организации он побоялся. «Ничего не меняется,» - горько усмехнулась тогда Ольга. А сопровождающий её Шустов, кажется, так ничего и не понял. Или сделал вид, что не понял… На последний и вроде как не относящийся к делу вопрос, служит ли ещё здесь майор Нефедьев, она услышала отрицательный ответ и тоже, увы, не удивилась. Не уйди Геннадий Васильевич в отставку – возможно, молодые сотрудники вроде этой Валерии чувствовали бы себя спокойнее. -Именно товарищ майор порекомендовал меня Рогозиной. Она всегда его уважала, хоть и старше его по званию, - пояснила она Игорю и больше ни слова не о деле на этом выезде не произнесла. Сейчас же это ощущение гадливости и брезгливости вновь подступает отвратительной удушливой волной – настолько отвратительной, что хочется не просто вымыть руки, а отмыться под душем от этой мерзости целиком. Что Ольга и предпринимает – только вот дурной голове легче не становится. В следственном и правда ничего не меняется. Кто-то ушёл, кто-то остался, а отношение к тем, кто хоть немного моложе или ниже по званию, по-прежнему скотское. И единственный порядочный человек, которого она помнит, естественно, ушёл из этого зловонного болота с гадюками. -Бежать тебе отсюда надо, Оленька, - его слова чуть больше чем двухлетней давности она вряд ли когда-нибудь забудет, - Бежать и не оглядываться. Тогда она ещё не знала, что Геннадий Васильевич в это время звонил своей старой подруге Галине Рогозиной и долго-долго разговаривал с ней об одной интересной молодой кандидатуре, которую тут беспринципностью задушат, а в ФЭС – самое место. Узнала уже потом, постфактум. Остаётся надеяться, что и у этой Леры, помощницы нынешнего следователя, есть кто-то, кто либо заступится, либо тоже поможет сделать ноги. Волна тошноты отступает, но легче не становится. Всё-таки она идиотка. Вроде и выросла из многих вещей – из той же патологической влюблённости в Гранина, к примеру – а всё равно инфантильная идиотка. Её до сих пор терзают какие-то не стоящие выеденного яйца переживания из прошлого. И это в то время, когда в городе, по всем признакам, действительно орудует маньяк, чуть не зарезавший Тусю Хазаринову. Амели с ума сходит, Тёма из сил выбивается, то её реанимируя, то выписки из историй болезни запрашивая, Толя наверняка опять в лаборатории ночует… А она, единственный оперативный работник в их четвёрке, сидит тут и юношеские травмы, как сопли, на кулак наматывает! К счастью, совсем утонуть в этом потоке безумия девушке мешает житейская реальность – да-да, всё та же, очень знакомая и любимая: на четырёх лапах, песочно-шоколадная и в данный момент требовательно мяукающая. От резкого звука Ольга вздрагивает, будто среди ночи проснувшись, и далеко не с первой попытки соображает, что находится у себя дома на восьмом этаже, а не в том жутком месте. И что никаких отвратительных Егоров Павловичей, к счастью, рядом нет – зато есть Катет, недвусмысленно намекающий, что пришло время почистить лоток и наполнить миску чем-нибудь повкуснее, чем обычный сухой корм. -Спаситель ты мой математический, - наконец вернувшись в реальность окончательно, она берёт питомца на руки, решительно направляясь на кухню, - А я, дурында, совсем о тебе забыла. Прости. Вот же зомби чёртовы… Зомби снятся Дунаевой всю ночь. Вернее, одна конкретная зомби. Ольга думала, что больше никогда не вернётся даже во сне в ту жуткую ледяную пещеру и не услышит ненавистного голоса несостоявшейся золовки. Но она возвращается. И слышит. Только вот в этот раз, кажется, не успеет упасть на руки вовремя подоспевшей Рите. А ещё в этот раз знает, что где-то там, за стенами пещеры – Амели, сама не своя от страха, зачем-то открывает окно в пять утра в марте и подозрительно долго смотрит из этого самого окна, будто прощаясь с сонным городом. За стенами – Толя, в этот раз не успевший найти ни единой зацепки и спасти ни её, ни Амели, намеренно выбрасывает в мусорную корзину последний оставшийся у него ингалятор и позволяет приступу завершить то, на что у самого сил не хватит. Со стороны кажется, что он просто уснул на рабочем месте. За стенами – Тёма, всю жизнь пытавшийся спасти всех. А кто теперь спасёт его самого, сгибающегося пополам от боли и отчаянно пытающегося найти в аптечке хотя бы таблетку нитроглицерина? Тому, кто всю жизнь был скорой помощью, самому помощи не дождаться. И в этот раз, по идее, искать выход из треклятого квеста нужно с удвоенной, утроенной, помноженной на сотню силой. Только вот сил у неё как раз и нет. Трель будильника врывается в этот психоделический кошмар по расписанию. Однако на работу девушка, по всей видимости, всё равно опоздает – добрых полчаса уходит у неё на то, чтобы осознать, где она находится, убедиться в безопасности происходящего и впервые за тьму тьмущую времени сварить себе двойную порцию кофе («Сегодня больше ни-ни, Тём, честно – просто иначе с катушек съеду,» - обещает ехидному голосу здравого смысла, подозрительно напоминающему тукаевский). Кошмар потихоньку испаряется – то ли оттого, что два года назад с ней уже случалось похожее, то ли она уже и впрямь достаточно повзрослела, чтобы не мешать даже такие жуткие сны с действительностью. Но собраться, добраться до ФЭС и не вляпаться ни в одно ДТП за рулём у неё получается. Только вот на душе по-прежнему погано. Может быть, не так уж и не прав был когда-то Артём насчёт психолога? Как-то же нужно эти следственные флэшбэки из памяти выкорчевать… Или она сама справится? С Граниным же справилась как-то… Но все философские размышления и экзистенциальные кризисы старлею приходится отложить на потом, потому что, кажется, не одну сплошную ложь ей подсознание на ночь глядя в кошмаре подсунуло. Решив, пока до планёрки ещё достаточно времени, заглянуть в лабораторию, она предсказуемо не обнаруживает там Белой, зато обнаруживает Толю, уже с утра пораньше оккупировавшего рабочий компьютер. Но вот до работы ему вряд ли есть сейчас какое-то дело – если есть до чего-то вообще. Будучи, как всегда говорила, «ни шиша не медиком», Ольга тем не менее умеет складывать два плюс два и распознать надвигающийся приступ астмы. По крайней мере, понимает, что если человек вроде Толи, морщась, пытается хотя бы вдохнуть, а вместо этого не то кашляет, не то сипит – дело труба. -Где твой ингалятор? – этот вопрос уже тоже доведён до автоматизма, будто перед ней сейчас не лучший друг, а подозреваемый или свидетель. К счастью, в этот раз Ломов не посеял нигде ингалятор – махнув рукой, показывает подруге на пузырёк возле клавиатуры. Тем не менее, простого воздействия лекарства оказывается недостаточно. Девушка ощущает смутное дежавю – даром что они сейчас на работе находятся, а не в квартире рецидивиста-борца с подпольной «фармой» - и, поняв, что выхода у неё нет, тащит программиста за собой в морг: -Сейчас всё будет хорошо, - говорит, а голос свой не узнаёт даже, звучит как посторонний, резкий и отрывистый, - В морге Артём, он поможет. В морге действительно дежурит Тукаев и, услышав за дверью слишком долгую возню и кашель, выходит на шум сам: -Ольга Вадимовна, что тут за… Ох ты ж господи, - одного взгляда на подругу и на еле держащегося на ногах Толю ему хватает, чтобы вникнуть в ситуацию, - Оль, ты молодец, что вовремя среагировала. Толя, всё хорошо, не бойся, ты никому не помешал, никого не побеспокоил, слышишь? – успокаивает программиста, порывающегося было что-то сказать, - Я тебе помогу, - и принимается рыться в аптечке, - Оль, а… - оборачивается в сторону двери, намереваясь о чём-то спросить Дунаеву, но той и след простыл. -Она… со вчерашнего дня такая, - всё-таки выговаривает Ломов сквозь вновь подступивший кашель, - Я её… всё-таки доконал. Тёма мысленно призывает на помощь все высшие силы и всё оставшееся терпение. Вот как объяснишь психогенному астматику, чем его комплекс вины закончиться может, если ему собственный пример – и то недостаточно нагляден? И как объяснить одной особо упёртой оперативнице, что загонять эмоции внутрь – далеко не лучший способ борьбы с травматичными флэшбэками?