По велению предка

Воздух в желище семьи Салли, среди ветвей Дерева-Дома, был густым и обволакивающим, наполненным дымным ароматом жареного на углях мяса струмбиста, сладковатым духом печёных фруктов Utumauti (или же бросай-фрукт) и едва уловимым, горьковатым запахом священных трав, тлевших в очаге для очищения. Огромное жилое дерево, пронизанное мягким зелёно-голубым свечением биолюминесцентных грибков, хранило дневное тепло, а огонь в глиняном очаге отбрасывал длинные, пляшущие тени на стены, украшенные сложными ритуальными орнаментами и охотничьими трофеями — перьями Австрапеда, клыками змееволка. Тиррея сидела, поджав под себя стройные ноги, на мягкой циновке из сплетённых волокон. Её набедренная повязка из фиолетовой ткани с песенной нитью мягко шелестела при каждом её движении. Она медленно разламывала пальцами плоскую лепёшку, её янтарные глаза, казалось, были прикованы к пламени, но взгляд её был пустым и ушедшим в себя. Она чувствовала на себе тяжёлый, беспокойный взгляд матери. Нейтири восседала напротив с идеально прямой спиной, как выточенная из тёмного дерева статуя. Её царственная осанка никогда не менялась, но в уголках её губ, поджатых в обычной сдержанности, Тиррея улавливала тень скрытой, неуловимой гордости. Плетёный нагрудник из серебристо-зелёных нитей на груди Нейтири поднимался и опускался в такт её ровному дыханию. Ло'ак, развалившись с комфортом на подушках из шкур, проглотил крупный кусок мяса и облизал пальцы. Его хвост нетерпеливо подрагивал, а в глазах, таких же жёлтых, как у отца, играли знакомые огоньки озорства. Он обвёл взглядом семью, явно готовясь к провокации. — Знаете, я сегодня у ручья слышал, как старая Корея плакалась в подол Мо'ат, — начал он, нарочито растягивая слова и наслаждаясь всеобщим вниманием. — Её бедный Айто опять ходит как в воду опущенный. Говорит, сердце его разбито в очередной раз, и он не может сосредоточиться на охоте. Просто беда. Он сделал драматическую паузу, пожав поечами. Тиррея перестала разламывать лепёшку, её пальцы замерли. Она почувствовала, как по спине пробежали мурашки, предчувствуя направление его мыслей. — Кажется, матери наших воинов уже просто устали плакаться друг другу о разбитых сердцах своих сыновей, — Ло'ак прямо устремил свой взгляд на сестру, и его губы растянулись в хитрой ухмылке. Его хвост теперь уверенно бил по циновке. — Правда, отец? Наверное, они уже мечтают, чтобы их мальчиков поразила стрела Культа Эйвы, раз уж стрелы моей сестры они избегают с таким мастерством. Джейк Салли, до этого спокойно жующий и беседующий с Нетеямом о предстоящей охоте, тяжело вздохнул. Он отложил свою глиняную чашу, поставив её с глухим стуком. Его мощное тело, хранившее следы былых битв, развернулось к сыну. Без лишних слов, с отточенным за годы отцовства движением, он легонько, но увесисто шлёпнул Ло'ака по затылку. — Ешь давай, и поменьше болтай, — произнёс Джейк своим низким, грудным голосом, в котором вибрация звуков На'ви смешивалась с лёгким акцентом английского. Но в его жёлтых, иссечённых морщинками глазах, пристально смотрящих на сына, мелькнула быстрая, понимающая искорка улыбки. Нейтири, сидевшая рядом, не смогла сдержать лёгкую, почти невидимую улыбку. Она прикрыла рот изящной ладонью, но её уши чуть подрагивали. Нетеям, всегда более сдержанный, фыркнул в свою чашу, а Кири, сидевшая рядом с Тирреей, тихо рассмеялась, её большие, выразительные глаза блестели в полумраке от веселья. Тирея отложила лепёшку и скрестила руки на груди, под своим плетёным нагрудником. Её пухлые губы сложились в недовольную, обиженную гримасу. — Ло'ак, твои шутки с каждым днем становятся всё менее остроумными и всё более надоедливыми, — проворчала она, и её голос прозвучал резко, с той самой стальной ноткой, которую она унаследовала от матери. Но её щёки предательски порозовели под взглядами семьи. — Я? Я лишь говорю то, что все видят! — не унимался Ло'ак, потирая затылок, но уже без прежней уверенности. — Взгляни на Тсавла. Наш самый сильный и достойный воин, и тот не может добиться от тебя ничего, кроме той же вежливой улыбки, которую ты даришь всем. А он, между прочим, смотрит на тебя так, как голодный тонатор на свою добычу — не в силах оторваться, даже если ослепнет. При упоминании имени Тсавла Тиррея непроизвольно выпрямила спину, её пальцы сжали её собственные запястья, где тёмно-фиолетовый и берюзовый браслеты впились в кожу. Тсавл. Высокий, с рельефными мускулами, покрытыми шрамами — немыми свидетельствами многочисленных схваток. Его уважали в клане, и отец отзывался о нём с редкой похвалой. Он был старше её на три года, и его интерес был очевиден и настойчив. Он дарил ей прекрасные, редкие перья из своих охотничьих трофеев, всегда первым предлагал помощь на тренировках, его взгляд, тяжёлый и полный ожидания, постоянно следовал за ней. Но что-то в этой настойчивости, в этой уверенности, что он достоин, вызывало у Тирреи необъяснимую, глухую тягу к отступлению. Он был слишком... предсказуемым. Слишком правильным. Его путь был прочерчен для него с рождения: великий воин, великий охотник. В его мире не было места неожиданностям. — Мои чувства и моё сердце — это моё дело и дело Великой Матери, Ло'ак, — отрезала она, и её голос зазвенел, как лезвие кинжала, висящего у неё на поясе. — И если Тсавл действительно так достоин, как ты и все твердите, то он проявит достаточно мудрости и уважения, чтобы дать моей душе время самой найти свой путь. Я не дичь на охоте, которую нужно загнать и прикончить. Джейк кивнул, его взгляд, перешедший с сына на дочь, стал серьёзным и твёрдым. — Дочь права, Ло'ак. Выбор пары — это ответственное решение. Не дави на сестру. Её сердце принадлежит только ей. Ло'ак заёрзал, наконец осознав, что зашёл слишком далеко. Его хвост опустился и обвился вокруг ноги. — Прости, Тириея. Я не хотел... не хотел тебя обидеть. Я просто... — Просто болтал, — закончила за него Тиррея, смягчаясь. Она видела его искреннее раскаяние. – Но в предь следи за языком, skxawng. (Идиот, придурок) – Тиррея, не выражаться! – шикнул на неё отец, на что та возмущённо фыркнула. Разговор постепенно перешёл на другие, более спокойные темы, но лёгкое напряжение, как тонкая паутина, всё ещё висело в воздухе. Тирея была благодарна отцу за его защиту, но внутри всё ещё клокотало. После ужина она вышла на широкий внешний помост их Маруи, впуская в лёгкие прохладный, свежий воздух ночи. Гигантские звёзды Пандоры усыпали бархатный небосвод. Она потрогала свою серьгу — простое кольцо в ухе, из которого свисали яркие красно-оранжевые перья. Где-то внизу, в тёмной чаше леса, пели свои странные, переливчатые песни ночные создания, и её собственное сердце, беспокойное, гордое и пламенное, отвечало им тихим, неслышным эхом.