Ведьма и экзорцист

1540 год       Солнце стояло высоко над небольшим городом. Люди сновали по узким улочкам, не замечая грязи вокруг, наслаждаясь своей обычной жизнью в столь спокойном месте, в котором никогда особо и не происходили никакие происшествия. Разве что пьяницы, засидевшиеся допоздна в таверне, могли перепутать в потемках дом. Да и тот находили благодаря помощи своих соседей.       Девочка из лавки ремесленников, та, что всегда держалась за край платка матери и считала шаги каменных плит: раз, два, три, и снова три, пока не устанет считать – пропала. Утром, в причудливой смене света витрин старых домов, мать нашла возле двери крошечный лоскут, забившийся в щель, словно маленькая мышка стащила его и постаралась забрать в свою темную обитель, но не смогла, оставив у входа в свой домик.       Это было первое исчезновение в тихом городке.       Следующей ночью пропала дочь кузнеца.       Город просыпался теперь не от пений петуха, а от шепота, нависшего плотным туманом в сердцах людей. Каждый утопал в горе своих близких и в своем, думая о том, кто же мог по ночам забирать детей. Никто и не думал на горожан, ведь каждый знал друг друга лучше, чем себя. В таких городках обычно каждый второй был друг другу братом или сватом. Шум не смолкал даже вечерами, потому что стали ползти странные слухи о каком-то новом человеке, прибывшем в этот Богом забытый городок в котором новых жителей не было уже очень давно, ведь все стремились уезжать в столицы.       Хисын прибыл к городу в пороге вечерних сумерек, когда солнце, подогретое за день, опускалось за кромку холмов, и воздух застывал в легком шипении прохлады. Лицо его было спокойное, но в глазах таилась долгожданная решимость: оставить за плечами дорогу и найти здесь место для нового начала. Узкие улочки города приняли его, как старого знакомого, чьё имя помнят даже стены, помнят и тени, что бродят по мостовой под фонарными свечами.       Домик у мельницы стоял у воды, как небрежно поставленный корабль на берегу времени. Его крыша чернела от копотной пыли и дождя, а стены из обожжённой глины пахли землёй и дымом, как старые письма, которые никто не осмеливался перечитывать вслух. У порога его встретил мелодичный ровной песчинки шум воды и гул мельничного колеса, который шептал истории о потоках времени и о тех, кто пришёл за хлебом и за памятью. Ли знал, что приехал в это место не за поиском славы и богатства, а за спокойствием, за которым он гнался уже долго, покинув отчий дом. Но и спокойствия ему было не видать. Люди, с которыми он пытался познакомиться, косо глядели на него и шептались о чем-то неизвестном, а он не вмешивался. Ведь это не его дело? Найдет он еще нужный круг знакомства…       Так он и познакомился с молодым парнем по имени Сонхун. Тот был бледнее самого чистого мела, скрывая алебастровую кожу от солнца, словно настоящий аристократ, заблудившийся в толпе простолюдин. Казалось, что тот не видел никогда солнечного света, защищая себя от ожогов, поэтому их встречи всегда проходили на закате, в стареньком доме у мельницы.       От этого странного Сонхуна он и узнал причину косых взглядов, ведь в то время, как Хисын обосновался в доме на холме, в городе начали происходить странные исчезновения детей…       Холодный вечер 1540 года опустился над речной станицей как тяжелый плащ. За окном домика у мельницы пульсировала вода, будто живой организм, который знает больше людей. Но этот вечер не был обычным: в темноте шорохом и шагами приближались люди с факелами, словно костры из прошлого, которые решили вырвать настоящее из-под корней. Факельный хор подошёл к дому у реки, и огонь заиграл на глазах прохожих, превращая стены в темноту, в которой можно было увидеть лишь огни внутри домов и отблески на воде, как будто сама река держала дыхание. Их голоса звучали низко и грозно, будто предупредительные раскаты грома, и каждый крик староста города превращал в приказ — сжечь колдуна, чтобы несгибаемо вернуть порядок.       Хисын сидел в своем доме и не подозревал о приближающейся к нему опасности. Услышав голоса, он не стал в панике выбегать на крыльцо и просить прощения. Он наблюдал с любопытством и каким-то смирением. Он – чужак. Он нарушил покой и вселил в сердца людей страх и сомнения. Доказывать что-то не было смысла. Даже если бы он попытался, то это мало могло помочь ему.       Снаружи факелы рисовали на стенах танец огня: искры поднимались, как маленькие волнения, и падали обратно, оставляя после себя запах копоти и горячей древесины. Шум шагов становился громче, и голос старейшины выкрикивал обычную мантру страха: колдун — зло, колдун — опасность, колдун — источник всех бед. Хисын не думал о себе в терминах «я» и «они»; он видел людей, уставших от жизни и боли, людей, которые ищут причины не в чужих силах, а в своих страхах и тенях, которые они носили в себе.       Страх окутал тело мгновенно, как только парень почувствовал запах гари, треск старых досок и глины. Безвольной куклой, задыхающейся от тяжелого смога, он поплелся к дверям, чтобы раскрыть их настежь, но наткнулся на непробиваемую стену. Дверь замуровали с той стороны. Времени думать не было и он метнулся, путаясь в ногах, к ближайшему окну, чтобы раскрыть его, позвать на помощь. Поток свежего воздуха ворвался в маленькую комнатку, принеся с собой только безвыходность и печаль. Люди ждали его со всех сторон, окружив его обитель, не давая пути отступления.       Старые балки начали рушиться уже не от гниения и помощи короедов, а от быстро охватившего их огня. Выхода не было, как и воздуха в доме… Сонхун был в стороне. Он не приближался к людям, но пустота внутри разъедала его. Он мог помочь человеку, который помог обрести ему единственную светлую надежду в людей. Но и та дотлевала лучинкой в преддверии нового дня.       Когда толпа разошлась, оставив дом догорать, колдун подошел ближе, наблюдая, как языки пламени взметались вверх в ночное небо, отражаясь в неспокойном течении реки. Огонь не трогал его, словно говорил, что не для него был уготован с самого начала, а для зла внутри. Он отступал, когда Сонхун легкой поступью шагал по разрушенному помещению в котором буквально вчера пил чай с хозяином обители.       - Не было времени искать? Кого взяли того и сожгли? – он присел на корточки перед телом молодого парня, который в последние минуты жизни хотел спастись, не подозревая о намерениях черных душ.       Собрать для короткого, но трудного обряда травы не было времени, поэтому Сонхун достал из под старого пальто ритуальный ножичек в котором отражалось не только уставшее догорающее пламя, но и тоска колдуна. Сделав маленький надрез на своей руке он приложил кровоточащую рану к губам умирающего Хисына, передавая со своей кровью и свои силы.       - Пусть этот парень станет колдуном пуще всех…       Ли вздрогнул, открыв черные глаза, привыкая к зареву. Он лежал на траве у останков своего дома и не мог поверить в то, что он выжил. Он выбрался из горящего дома. В голове пустота, только птички пели какую-то траурную песнь, а река подпевала, словно плакальщица на прощание.       Осмотрев местность он никого не увидел. Кто же тот спаситель, что помог ему выбраться из ада на земле?