Шесть пунктов

Джисон никогда не составлял списки. Он не писал их, когда шёл в магазин, потому что всё равно купит маленькую шоколадку или газировку, которой в нём нет. Не составлял планы на день, потому что жизнь слишком непредсказуемая, чтобы следовать написанному на бумаге. Хан правда считал, что без плана намного проще, ведь если ты не выполнишь какой-то из пунктов, то обязательно будешь корить себя за это, саморефлексируя перед сном. Нет плана — нет лишних мыслей. Однако утро нескольких последних дней начинается именно с того, что Джисон открывает заметки на телефоне, вчитываясь в короткий список дел, которые, он был уверен, не выполнит сегодня даже наполовину: 1. Встать 2. Умыться 3. Позавтракать 4. Заправить постель 5. Прибраться в комнате Это так просто для обычного человека, но так сложно для Хана. Сложно встать с постели, подойти к окну, чтобы открыть шторы, сложно выйти из комнаты, где тишина уже стала чем-то привычным, и встретиться с мемберами — шумными и знакомыми, но такими чужими сейчас, когда Джисон чувствует себя плохо. Кажется, он не ел со вчерашнего дня, однако чувство голода не ощущается вовсе, а тело кажется тяжёлым — слишком тяжёлым, чтобы даже присесть. Голова будто ватная, а ещё отзывается тупой болью где-то в висках, и парень просто снова закрывает глаза, откладывая телефон куда-то на тумбочку рядом. Это продолжается уже три или четыре дня. Начиналось с малого: проблемы со сном, головные боли, вялость, постоянная усталость, временами агрессия, из-за чего Хан перессорился почти со всем мемберами за очень короткое время. Он злился на себя, на других, потому что, по его мнению, они были лучше слишком во многом, и эти эмоции копились, копились, после выливаясь в одиноких слезах поздними ночами. А потом он внезапно осознал, что не хочет ничего — ни есть, ни пить, ни жить. Этим утром Джисон снова не встаёт сам. Он лежит под одеялом, накрывшись почти по макушку, и гоняет в голове бесполезные мысли до тех пор, пока дверь в комнату не открывается с тихим скрипом, впуская кого-то внутрь. Хан не знает кто это, однако уверен, что пришли именно к нему, поэтому просто лежит, совсем не двигаясь, словно статуя, ведь есть возможность, что его оставят в покое, если подумают, что он спит. — Хан-и, я знаю, что ты не спишь. Что ж, не в этот раз. Голос Чанбина мягкий и слегка, совсем немного, взволнованный. Когда он опускается на край кровати, Хан отчётливо чувствует его бедро рядом со всей рукой, однако всё равно не двигается, потому что не хочет. Он сейчас вообще ничего не хочет вообще-то, и Со тихо вздыхает, медленно стягивая одеяло до уровня чужого подбородка. Лицо младшего такое уставшее, немного бледное и совершенно отрешённое, но это не мешает Чанбину нежно провести кончиками пальцев по его щеке, после зарывшись ладонью в лохматые волосы. — Как ты, маленький? Этот вопрос немного странный, потому что очевидно, что Джисон не в порядке. Однако, Хан понимает, что он задан не для того, чтобы узнать в порядке ли он, а чтобы понять, отличается ли вчерашнее «не в порядке» от сегодняшнего и в какую сторону. Чужие прикосновения почему-то ощущаются немного обжигающими, хотя очень лёгкие, ненавязчивые совсем, но парень всё равно льнёт чуть чуть ближе к чужой ладони, потому что ему сейчас действительно очень холодно. — Не знаю… — Ничего, ты и не должен. Я могу помочь тебе добраться до ванной? — Я устал, хён… — Я знаю, малыш. Я понимаю, но тебе нужно почистить зубки. Потом вернёшься в постель, обещаю. Джисон морщится просто от мысли, что нужно куда-то идти. Однако Со откидывает одеяло к самым ногам, отчего тело покрывается мелкими мурашками при соприкосновении с прохладным воздухом, берёт за руки, мягко сжимая ладони, и помогает подняться на нетвёрдые ноги, после придерживая за плечи. С Чанбином всё так надёжно, безопасно даже, и если вчера на его месте был Сынмин, который ненавязчиво развлекал маленькими шуточками, с пары из которых Хан даже улыбнулся, то Со просто молчит на протяжении всего пути до ванной. — Я помогу, детка. У Джисона трясутся руки, поэтому он благодарен. Чанбин сам включает тёплую воду, наносит пасту на щётку, и её вкус кажется слишком мятным, резким даже, однако Хан всё равно чистит зубы, под наблюдением чужих внимательных глаз, что даже немного напрягает. Потом умывается, вытирает лицо, позволяя Со нанести на кожу уходовый крем, мягкими движениями распределяя его по всему лицу. А потом Чанбин снова обнимает его за плечи ненавязчиво, но так надёжно, и медленно ведёт обратно в комнату, где на удивление Хана суетится Сынмин. Окно открыто, постельное бельё чистое и ещё пахнет гелем для стирки, возле кровати больше не валяется гора фантиков, а телефон поставлен на зарядку. Джисон правда не знает, как сказать спасибо. — Привет, Джисон-а… — мягко улыбается Сынмин и подходит ближе, чтобы некрепко обнять — я тут немного прибрался. Хан так сильно хочет расцеловать его, но сил хватает только на ответное некрепкое объятие. Чанбин усмехается тихо, нежно так, и уходит, сказав что-то неразборчиво про завтрак, а Ким уже сам укладывает старшего в постель, снова накрывая одеялом, и садится на самый краешек, молча рассматривая лицо. Это немного смущает, но не более, и Джисон чувствует себя слишком никаким, чтобы даже держать глаза открытыми. Прикосновения Кима мягкие и немного щекотные, когда он кончиками пальцев водит по шее, и Хан слегка ёжится, но не пытается отстраниться. — Кто-то боится щекотки, да? — усмешка Сынмина насквозь пропитана нежностью — мне стоит запомнить это. Хан лишь приподнимает уголок губ почти незаметно и наклоняет голову немного вбок, открывая больше кожи собственной шеи. В комнате больше не чувствуется того удушающе затхлого запаха, в бок не впиваются крошки от чипсов. Маленькие лучики солнца проникают внутрь через неплотно закрытые шторы будто игриво, и гладят Джисоновы лодыжки, давая тепло даже сквозь слой одеяла. Молчание здесь такое уютное, такое утешающее, без лишних мыслей или тревог, без напряжения или ожидания того, что кто-то из них должен что-нибудь сказать. Сынмин не спрашивает, а Хан просто не знает ответов. — Ким Сынмин, завтрак на столе — голос Минхо раздается внезапно и немного оглушающе, отчего Джисон морщится, приоткрывая глаза — иди быстрее, пока там ещё что-то есть. Ким закатывает глаза, но всё же поднимается и уходит, на последок ещё раз взглянув на лицо Хана с мягкой улыбкой. Минхо ожидаемо занимает его место, перед этим отвесив по заднице Сынмина лёгкий шлепок, будто подгоняя. Джисон кривится сразу же, когда видит в чужих руках поднос с едой, и к моменту, когда Ли садится на кровать, уже прячется под одеялом, словно капризный ребенок, не желающий завтракать. Он слышит, как старший вздыхает тихо, но это не звучит раздражённо или зло, скорее просто снисходительно, с усмешкой даже, потому что тот считает такого Хана слишком милым, чтобы испытывать что-то негативное. — Хан-и, нужно поесть — мягко говорит Минхо, оставляя поднос на собственных бёдрах и поглаживая младшего где-то в районе груди прямо через одеяло. — Я не хочу… — раздается приглушённое и какое-то жалостливое. — Я знаю, детка, но ты не ел со вчерашнего обеда. Возможно, ты не чувствуешь голод, но твоё тело нуждается в этом. — Ну х-ё-ё-ё-н… — Я правда готов растаять от твоего жалобного тона, но только после того, как ты поешь и выпьешь лекарства. Минхо правда не давит, но Хан сам понимает, что выбора нет. Рисовая каша на вкус почти никакая, хотя возможно, так ощущается только для Джисона, потому что еда, приготовленная Минхо, всегда вкусная. Младший не особо много ест в последнее время, потому что желудок постоянно норовит выплеснуть всё содержимое обратно, и Минхо готовит для него отдельно и немного, лишь бы Хан ел хоть что-то. Это лёгкие супы, каши, немного курицы и овощей на пару, и Джисон правда благодарен, но ещё чувствует стыд за то, что Ли приходится тратить на готовку больше времени и сил, особенно после тренировок. Иногда Джисон чувствует себя таким жалким. Всё то время, пока парень ест, Минхо остаётся рядом, иногда вытирая уголки его губ салфеткой, отчего младший слегка краснеет. Он осиливает чуть больше половины порции, а Ли и не настаивает на большем. Потом выпивает три белых таблетки, которые несколько дней назад прописал врач вместе со справкой о минимум неделе отдыха. Чан тогда разговаривал с компанией сам, и хотя Джисон хотел быть с ним, хотел помочь, ведь это его проблема, его здоровье, лидер всё равно всё сделал сам, пока младший отдыхал в своей постели. Хан правда так благодарен ему, потому что не уверен, что смог бы вывезти ещё хоть день тренировок и окружающего шума. — Ты такой молодец, Хан-и — Ли гладит его волосы, заправляя прядь за ухо, и целует мягко прямо в лоб, немного привстав — что мне ещё сделать для тебя? — Просто… Хочу тишины — отвечает Хан неуверенно, потому что вдруг боится обидеть — если ты не против… — Всё что угодно, маленький. Отдыхай и зови, если что. Хан остаётся один ненадолго, но за это время успевает снова открыть свой список, чтобы внести изменения: 1. Встать (но потом снова лечь) 2. Умыться 3. Позавтракать 4. Заправить постель 5. Прибраться в комнате Вдруг приходит осознание, что ничего из этого он не сделал сам. Это печалит, ведь если бы не мемберы, он бы так и продолжал лежать. Он бы нормально не ел, не мылся несколько дней уж точно, не проветривал комнату и просто продолжал заедать депрессию сладким, кидая фантики на пол. Вдруг хочется плакать, ведь ощущение того, что Джисон действительно никто без мемберов накатывает внезапно и неожиданно, заставляя глаза слезиться. Однако, это быстро проходит — так же быстро, как и нахлынуло — и Хан просто бездумно листает ленту соцсетей до тех пор, пока в комнату не заходит Хёнджин. — Хэй, мы уезжаем — говорит Хван негромко, но не садится как остальные — лишь наклоняется, оставляя поцелуй на чужой макушке — ты будешь в порядке один? — Да… Думаю, да — тихо отзывается Джисон, смотря на старшего немного расфокусированным взглядом. — Уверен? Может, кому-нибудь стоит остаться? — Нет, я и так отнимаю слишком много вашего времени. Всё нормально, правда. — Не говори ерунды — Хёнджин всё же присаживается на край постели, и Хан сам вытаскивает из-под одеяла горячие ладони, чтобы Хван взял их в свои, мягко сжимая — мы тратим на тебя время, потому что любим, понял? Потому что ты нам дорог и мы беспокоимся. Тебе не стоит переживать об этом, потому что любой готов быть с тобой если это нужно. Джисон снова очень хочет расплакаться. — Позвони, если что-то понадобится, хорошо? — улыбается Хёнджин, чуть поджав губы, и целует каждый дрожащий пальчик чужих рук — позвони, даже если просто станет одиноко. Хан лишь кивает едва заметно, провожая старшего усталым взглядом. В прихожей шумно, и это было бы слышно даже через закрытую дверь, что уж говорить сейчас. Кто-то смеётся, галдит, толкается кажется, а потом снова смеётся, отчего в голове немного звенит и боль становится чуть сильнее, чем была до этого. Джисон прячется под подушку, закрыв одно ухо ей, а другое прижав к матрасу, и лежит так до тех пор, пока наконец не щелкает замок, погружая квартиру в абсолютную, немного оглушительную тишину. Становится ещё печальнее из-за того, что он пропускает тренировки. Потому что хоть он и вышел из строя, остальные продолжают почти каждый день ездить в компанию, танцевать, записываться, и Хан снова думает о том, что ему придется так много делать позже, чтобы догнать их. У него застой в написании песен, пока Чан и Чанбин каждый день пишут новые строчки, он отстаёт в танцах, ведь мемберы хоть и стараются сильно не бежать вперёд, больше повторяя старые связки, всё равно есть что-то новое, что Джисон пока не знает. Становится страшно, ведь сейчас он, по сути, не делает ничего, чтобы быть полноценным членом группы. Он не работает, не ходит в зал, даже нормально не функционирует, отчего чувство вины сжирает за каждый бессмысленно потраченный день. Потому что мемберы делают так много разных вещей, вроде готовки, уборки, простой зарядки по утрам, шоппинга, написания песен, танцев, а Джисон не может соскрести себя с постели. Из-за этого разочарование в себе накатывает с новой силой, и парень просто скручивается почти калачиком, поджимая ноги к груди, и лежит так по ощущениям очень долгое время прежде, чем провалиться в беспокойную дрёму. Ему снится что-то странное, неспокойное. Он будто упорно бежит от кого-то, зная, что нельзя остановиться. Это не кошмар, потому что Джисон понимает, что если его догонят, то ничего плохого не будет, однако всё равно бежит, впереди видя размытые силуэты мемберов. Он так хочет к ним, хочет быть с ними, но они то становятся немного чётче, то снова выглядят словно дымка, и Хан, кажется, даже слышит их голоса, негромко что-то бормочащие, однако всё никак не может их догнать. Сон прерывается внезапно. Джисон вздрагивает, распахивает глаза широко и обнимает себя руками, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Он не знает почему плачет, не знает, как это остановить, поэтому просто тихо рыдает, уткнувшись носом в уже влажную от слёз подушку, и дрожит едва заметно, чувствуя одеяло где-то в ногах и не находя сил, чтобы подтянуть его ближе. Всё как-то смешивается: мысли, остаточные картинки сна, что растворяются слишком быстро, собственные чувства, и так хочется чтобы кто-нибудь согрел, чтобы обнял крепко-крепко и сказал, что всё будет хорошо. А потом Хан вдруг обнаруживает, что почти болезненно возбуждён, и это открытие вызывает новые внезапные слёзы стыда. Таким его и находит Чан: заплаканным, немного дезориентированным и возбуждённым. Они вернулись около двадцати минут назад, а Бан по счастливой случайности принял душ одним из первых. А потом просто тихо зашёл в чужую комнату, чтобы проверить спит ли младший, и только тогда, подойдя ближе к кровати, обнаружил его слёзы и услышал тихие всхлипы. Тёплая ладонь старшего осторожно опускается Джисону на плечо, а тот лишь вздрагивает крупно и тихо скулит, будто боясь оборачиваться. Чан чувствует, как сжимается собственное сердце просто при виде чужих слёз, и присаживается на край постели, пока Джисон ещё ближе двигается к стене. — Хан-и, малыш… — зовёт совсем тихо, мягко так, но младший не двигается — это Чан. Я могу чем-то помочь тебе, сладкий? Хан вдруг всхлипывает громче, шевелится под чужой ладонью, что всё это время медленно поглаживая плечо, и приподнимается медленно, после так же медленно, будто в замедленной съёмке, залезая старшему в объятия. Чан просто садится так, чтобы его ноги были вытянуты на постели, а Джисон удобно устроился на его бёдрах, кожа которых почти не скрыта чёрными шортами, и обнимает парня крепко-крепко, мягко целуя в висок. — Я здесь, маленький… Ты в безопасности, я тебя никому не отдам… Хан чувствует себя таким жалким, когда размазывает слёзы по коже чужого плеча. Чувство собственной ничтожности давит почти так же сильно, как возбуждение внизу живота, когда колом стоящий член трётся между их животами. Бан ещё без футболки, в шортах только, и это навевает другие, совсем не детские мысли, которые почти вытесняют из головы саморазрушение. Джисон старается подавить в себе это, как и всё остальное, чтобы наконец заглушить внезапный всплеск, однако слёзы всё продолжают течь по щекам, будто неконтролируемые вовсе, и остаётся только позволить себе развалиться в чужих сильных руках, что утешающе гладят по спине, окружая необходимым теплом. — Просто выплесни это, Хан-и… — шепчет Чан, мягко сжимая ладонями чужие дрожащие плечи — отпусти всё, я тебя держу… — Х-хён я не… не знаю… — Т-ш-ш, ничего, ничего. Хён рядом, малыш, всё хорошо… И Джисон просто плачет. Он не знает, сколько это продолжается, но кажется, в комнату даже кто-то заглядывает, однако исчезает так же быстро, прикрыв за собой дверь. Чан всё укачивает его медленно, гладит спину утешающе, целует иногда в висок мягко, шепчет что-то, но Хан и половины из этого не понимает из-за собственных всхлипов. Он просто обнимает старшего за шею крепко-крепко, будто тот в любую секунду может уйти от него, и пачкает слезами его кожу, по которой солёные дорожки уже до самой груди бегут, зарывшись в плечо носом. — Детка, ты… возбуждён? — вдруг спрашивает Бан, слишком отчётливо ощущая бугорок в чужих шортах. Джисон на это только скулит стыдливо, ещё сильнее прижимаясь к нему. Чан не ругает, в его голосе не слышно презрения или раздражения, он лишь интересуется, потому что младший явно не в порядке, и он пытается понять причину. Однако Хан правда вдруг чувствует себя слишком грязным, не способным контролировать собственное тело, неспособным нормально функционировать, и от этого не только стыдно, но и очень противно. — П-прости… прости, я… — Маленький, за что ты извиняешься? — Я неправильный… Не могу это контролировать, прости… — Боже, ну что ж ты говоришь… В тебе нет ничего неправильного, Хан-и. Всё в порядке, детка, всё хорошо. Тебе приснился кошмар, да? — Я не… не уверен, но кажется да… — Ты просто испугался. В этом нет ничего страшного или неправильного. К тому же, твоё тело сейчас взрослеет, меняется, поэтому такое вполне может быть. Ты становишься мужчиной, сладкий. Это нормально, маленький, ты просто слишком распереживался, да? Мой Хан-и такой чувствительный, такой эмоциональный малыш… Джисон лишь всхлипывает тихонько, ладонями стискивая чужие плечи до лёгкой боли. — Позволишь мне помочь с этим? — тихо спрашивает Бан, оставляя мягкий, такой заземляющий поцелуй на чужом виске — или отнести тебя в ванную? — Не уходи… — отчаянно шепчет Джисон, ещё сильнее стискивая ногами чужой торс — пожалуйста… Помоги мне, хён, пожалуйста… — Конечно, детка. Джисон не был девственником, однако всё ещё не делал этого именно с Чаном. Оба всё как-то смущались, краснели, словно дети, хотя Хан бесстыдно прожигал взглядом чужое тело на тренировках, а Бан глазел на него при каждой удобной и неудобной возможности. Но дальше глубоких, пылких поцелуев и лапанья тел друг друга они так и не зашли, а Джисон отдал свою девственность милому Феликсу, а ещё как-то раз дрочил Минхо. Парень не знает, был ли у Чана секс с кем-то из группы, однако точно уверен, что тот не девственник, а Хёнджин явно что-то не договаривает, когда ходит к нему поздно ночью. — У меня давно не было, я… — Т-ш-ш, всё хорошо, малыш. Хён позаботится о тебе. Ожидаемо Чан не имел ввиду проникновение. Он просто неспеша ласкает младшего, ладонью пробравшись в его боксеры, целует опухшее лицо, собирая губами маленькие соленые капельки, а потом мягко водит ими по шее, когда Хан снова прячет красное лицо в его плече. Ладонь Бана так идеально обхватывает его, так приятно скользит, пуская по коже толпы бешеных мурашек, и Джисон просто немного двигает бедрами навстречу и тихонько скулит, когда чужие пальцы массируют чувствительную головку. Парень кончает слишком быстро, мелко дрожа в чужих руках, и правда винит в этом море выматывающих эмоций, которые буквально выжали его полностью. Чан гладит его спину чистой рукой, помогая унять дрожь и мелкие всхлипы, а потом осторожно укладывает лёгкое, совершенно безвольное тело на постель, мягко касаясь губами солёных губ. — Я принесу полотенце — шепчет тихо, улыбается уголком губ и уходит, чтобы вскоре вернуться и вытереть младшего, оставляя приятно холодящие влажные следы на коже, после помогая сменить одежду на чистую. — Я тебя люблю… — одними губами шепчет Джисон, снова чувствуя себя слишком усталым. Чан поднимает на него мягкий взгляд, когда помогает надеть штаны, только взятые из шкафа, что не особо удобно в положении лёжа, и улыбается нежно, целуя острую коленку. — Я знаю, сладкий. Я тоже люблю тебя. Отдыхай, мой чувствительный мальчик. Чан уходит, на последок мягко поцеловав в лоб, и Хан снова остаётся один в полумраке комнаты. Мыслей почему-то нет совсем, и парень снова чувствует себя слишком никаким, будто тело набито соломой, поэтому проваливается в сон слишком быстро и в этот раз не видит там ничего — лишь чёрную пустоту. Проснуться заставляет внезапно пришедшее уведомление. Это просто сообщение о погоде, однако уснуть больше не получается. Часы показывают начало седьмого, и парень понимает, что проспал почти ведь день, а ещё почти не ел и не пил. Губы кажутся очень сухими, и облизывать их не очень приятно, однако стакан воды, оставленный кем-то на тумбочке вместе с тарелкой ещё тёплой рисовой каши, очень спасает от сильной жажды. В этот раз Джисон съедает почти всё, не осилив лишь пару ложек. Он выпивает таблетки, запивая их остатками воды, и снова зависает в телефоне, бездумно листая ленту соцсетей. Парень старается не читать новости о их группе, потому что под ними есть комментарии, миллионы комментариев, и не все они хороши, однако соблазн прочитать именно плохие обычно слишком велик. Хан смотрит пару видео с забавными собаками, потому что это действительно помогает чувствовать себя немного лучше, потом видео про еду, потом листает шортсы. Вдруг становится одиноко, хочется родного тепла рядом, и парень только хочет написать кому-нибудь из мемберов, чтоб пришли к нему, как дверь в комнату открывается совсем тихо, а в щёлку просовывается голова Феликса. — Не спишь? — спрашивает Ёнбок тихо, а после заходит, чтобы следом тут же проскользнул Чонин — хочешь фильм посмотреть? — Что угодно, если вы обнимете меня. Они смотрят какую-то недавно вышедшую комедию, и Хан чувствует себя так хорошо в окружении родных людей. Феликс обнимает его поперёк талии, головой устроившись на груди, прямо там, где бьётся сердце, и он такой тёплый, такой мягкий, что хочется прижать только сильнее. Чонин с другого бока, их ноги переплетены где-то под одеялом, а маленькие поцелуйчики иногда опускаются на щёку или линию челюсти, вызывая приятную дрожь. Джисон пару раз даже усмехается на особо смешных моментах, отчего ноутбук немного прыгает на его животе, тогда как младшие хихикают чуть ли не через каждые пять секунд. — Как там твой список дел? — спрашивает Феликс во время короткой рекламы, в которой говорят что-то про инвестиции. — Я зачеркнул несколько пунктов, но ничего из этого не сделал сам… — отвечает Джисон, закусив губу от досады — это так глупо… — Вовсе нет — Чонин чуть приподнимается, смотря в печальные глаза парня — главное, что ты выполнил их, верно? Мы лишь немного помогли, но желание сделать всё это было твоим. Так что это прорыв, хён. Я так горжусь тобой. — Я тоже, бельчонок — Феликс мягко целует в щёку, носом мазнув по коже после — ты молодец. Джисон можешь лишь улыбнуться совсем немного, вернув взгляд на экран. Он засыпает не заметив этого, а когда просыпается Чонина, как и ноутбука уже нет. Однако Феликс всё ещё рядом — прижимается так же крепко, обнимая поперёк талии, и тихо сопит, явно давно уснув. В комнате темно, за окном видимо тоже, раз сквозь щёлку между штор не прорывается свет, и Хан тянется за телефоном, чтобы узнать время. Часы показывают почти одиннадцать, поэтому не увидительно, что в общаге так тихо. Поднос с посудой пропал, зато появился новый стакан воды, и парень всё ещё не знает, кто именно делает это, но серьёзно настроен узнать и благодарно поцеловать. Хан проверяет сообщения, но не отвечает ни на одно, не находя сил на диалоги. Потом смотрит погоду на завтра, чисто ради интереса, ведь всё равно никуда не собирается, потом заходит ещё в несколько приложений, а потом открывает заметки. В его коротком плане вдруг обнаруживается ещё один пункт. Парень искренне улыбается впервые за несколько дней. Улыбается и вносит последние правки. 1. Встать (но потом снова лечь) 2. Умыться 3. Позавтракать 4. Заправить постель 5. Прибраться в комнате 6. Получить от мемберов много-много любви С этого дня последний пункт в плане Джисона появляется ежедневно. И он всегда зачёркнут.