Тень Ласточки

      Кейд. 16 лет       Время в «Оазисе» кристаллизовалось, слой за слоем наращивая вокруг Кейда новую реальность. Ему было шестнадцать, и его тело, когда-то бывшее источником стыда и слабости, теперь стало его проектом, самым сложным уравнением, которое он решал. Спортзал, воняющий потом и старым железом, стал его лабораторией алхимика, где он пытался превратить боль в силу. Поднимая вес, он поднимал груз унижений, которые тащил на себе годами. Отжимаясь от пола, он отталкивался от образа Рэя, склонившегося над ним с окурком. Его мускулы, проступавшие рельефом под серой хлопковой тканью униформы, стали его броней, выкованной из воли.       Однако, сколько бы усилий он ни вкладывал в своё преображение она по-прежнему его не замечала. Наблюдать за этой девочкой для Кейда стало потребностью более насущной, чем сон или еда. Он изо дня в день тайком изучал Энн, пытаясь разложить её как задачу с множеством неизвестных. Кейд искал изъяны в её натуре, высматривал ошибки в логике её поступков, отчаянно желая убедиться, что её мягкость и доброта всего лишь маска, такая же защитная, как его собственная бесстрастная отстранённость. Но каждый раз Энн опровергала его расчёты. Все её улыбки были искренними, светлыми, лишёнными тени цинизма. Она оставалась его непорочной ласточкой, существом из иного, чистого мира. Это одновременно бесило его и завораживало. Что он, монстр с выжженной на лице ухмылкой, мог предложить такому созданию? Ему нечего дать ей, кроме собственной тени, в которой он привык скрываться.       Переломный момент, как это часто и бывает, был порожден мелкой, гадкой жестокостью, свидетелем которой он стал в главном холле интерната. В тот день Нико, этот щеголь с наигранным авторитетом, затеял для своей свиты очередное убогое развлечение. Хихикая, его новая пассия плеснула из небольшого флакона красной акриловой краски на сиденье стула, куда через минуту должна была присесть ничего не подозревающая Энн. Замысел был примитивен до тошноты: заставить девочку встать, измазанной будто кровью, и потешаться над её унижением.       Кейд, как обычно, держался в тени, стоя на лестничном пролёте, откуда видел всё как на ладони. Он наблюдал, как Энн с подносом в руках направляется к злополучному стулу. И вдруг в его сознании что-то замкнуло. Будто сорвало последние предохранители. В ту секунду им завладел чистый, неразбавленный инстинкт хищника, защищающего единственный источник света в своём мрачном мире. Инстинкт стража, почувствовавшего угрозу своей святыне.       Он вынырнул из тени и бесшумно подошёл к Нико сзади, как раз в тот момент, когда тот повёл плечами и самодовольно оскалился, ожидая, что вот-вот раздастся взрыв хохота. Нико слишком поздно заметил тень у себя за спиной.       — Эй, клоун, — презрительно бросил Нико, лениво оборачиваясь. — У тебя нет билета на шоу. Проваливай отсюда! Пока я..       Нико не успел договорить.       Слова оказались лишними. Кейд ударил первым. Его кулак со всего размаха врезался Нико в солнечное сплетение. Раздался глухой, звериный хрип, который вышиб из груди Нико весь воздух. Он скрючился, оседая, но Кейд не остановился. Следом последовал молниеносный левый хук в челюсть. Под костяшками пальцев Кейд почувствовал влажный хруст, словно размозжил что-то мягкое. Нико пошатнулся, и тогда Кейд с размаху ударил ногой по его колену, заставив кости подлеца хрустеть.             В этот момент Кейд уже не видел перед собой окровавленного лица Нико, который корчился от боли. В его расплывшемся перед глазами лице он вдруг различил черты Рэя, буквально видел его перекошенный злобой оскалом. Он видел кровь ласточки на подоконнике и ощущал жгучую боль от окурка, вдавленного в детскую кожу.       Когда подоспевшая охрана наконец оттащила Кейда прочь, Нико лежал на полу и только хрипел, давясь кровью и слюной. Его челюсть безвольно отвисла под неестественным угло, и даже без рентгена бало очевидно, что та сломана.       Кейд тяжело дышал, чувствуя, как в такт ударам сердца по венам разливается леденящее спокойствие. На его лице не дрогнул ни один мускул, все эмоции испарились, оставив после себя лишь пустоту. На прощание он успел бросить взгляд туда, где застыла Энн. Девочка так и стояла в нескольких шагах, с побелевшим лицом и широко распахнутыми от ужаса глазами. Она смотрела на него, как на чудовище.       Кейда немедленно определили в изолятор. Две недели он провёл в бетонной коробке с узким окном под потолком, голым матрасом на полу и тяжёлой дверью, наглухо запертой снаружи. Две недели абсолютной тишины и одиночества.       Но изолятор не стал для него наказанием, скорее, обратным. Время одиночества оказалось для Кейда своеобразной инкубацией. За толстыми стенами, в гнетущей тишине, нарушаемой лишь его собственным дыханием и отдалёнными шагами дежурного за дверью, его одержимость Энн постепенно кристаллизовалась и твердела, принимая окончательную форму. Он скучал по ней почти болезненно. Каждый день, просыпаясь на жестком матрасе, он представлял себе, как далеко за стенами этой камеры она ходит по интернату. Одна или рядом с кем-то? Он не знал, что с ней, и эта неизвестность сводила с ума сильнее любой изоляции. Энн превратилась для него в Полярную звезду посреди хаоса, в некий недосягаемый ориентир, не позволяющий окончательно потерять себя. В пустоте камеры он нашёл ответ на главный вопрос, который даже не формулировал раньше: чего он хочет? Теперь Кейд знал. Он хотел стать для неё всем.       После долгих размышлений родилось решение. Если он не может дать ласточке обычного света, значит, он предложит ей то, что имеет сам. Его мир всегда соткан из тени, боли и угроз, и именно из этих мрачных тканей он сошьёт для Энн надёжный кокон защиты. Он станет её щитом, несокрушимой стеной между ней и любым злом внешнего мира. Любую опасность он постарается устранять задолго до того, как она прикоснётся к Энн. Он сделает всё, чтобы её жизнь была безопасной. Естественно, он не спросит её разрешения, ведь не ожидает ни понимания, ни благодарности. Иначе и быть не может: он навсегда останется монстром, а она ангелом, которого монстр охраняет из темноты.       Иногда, томясь в четырёх стенах, Кейд думал: а что если попытаться подойти к ней открыто, напрямую показать, что только он способен её защитить в этом прогнившем мире? Но каждый раз он трезво понимал, что выйдет только хуже. После той сцены с Нико Энн наверняка боялась его до дрожи. Если он появится перед ней и заговорит, она, скорее всего, в ужасе убежит. Нет, открытые жесты были не для него. Он должен заботиться о ней тайно. Стать её ангелом-хранителем и по совместительству тюремщиком, не бросающим узницу без присмотра.       Там же, в изоляторе, он совершил ещё один важный шаг к своему перерождению и отказался от всех психотропных препаратов, которые врачи прописывали ему для «стабилизации состояния». Эти цветные пилюли долгие годы пытались притупить его чувства и загнать мысли в прокрустово ложе нормы. Первое время отказ давался нелегко. Тело бунтовало, ночами била бессонница, а руки предательски мелко дрожали. Но Кейд только скрипел зубами и пережидал приступы, ни разу не пожалев о своем решении. Без химических поводьев сознание прояснилось с пугающей резкостью. Да, острота восприятия временами превращалась в боль, а любой шорох отзывался в мозгу, как гром, тем временем как мысли мчались, не зная отдыха. Но он воспринимал эти побочные эффекты скорее как плату за силу, подобно тому болят мышцы после тренировки. Кейд даже не сознавал, что, отвергнув таблетки, он не столько освободил своего внутреннего стража, сколько выпустил на волю внутреннего зверя, сорвав с него последние цепи.       По итогу отказ от лекарств привёл и к тому, что одержимость Кейда поднялась на новый уровень. Освободившийся разум не успокаивался ни на минуту и всё время был занят Энн. Кейд превратился в тень, неотступно следующую за своей хозяйкой. Он выучил её расписание в точности до минуты и мог сказать, когда у Энн урок литературы, во сколько она обычно заглядывает в библиотеку и в какие дни надолго задерживается в кабинете химии. Он даже выяснил, какие книги она брала в читальном зале. Например, заметив у неё на столе учебник по биологии с закладкой на разделе о пищеварительной системе, он добавил ещё одну догадку в свой мысленный архив наблюдений. Каждый её день превращался для него в набор данных. Вот сегодня она выглядела совсем бледной и подавленной, едва притронулась к обеду. А вот вчера в её глазах мелькнула искорка спокойствия, почти счастья, когда подруга что-то ей рассказала. Кейд впитывал малейшие перемены настроения Энн, каждое её действие. Он воспринимал себя как невидимого хранителя, обязанного знать о подопечной абсолютно всё. И постепенно роли хранителя и преследователя начали смешиваться.       Конечно, после случая с Нико воспитатели и психологи интерната смотрели на Кейда особенно внимательно. На педагогических летучках о нём говорили не плохо, но и не положительно. «Этот мальчик не просто умён, – однажды заметил пожилой преподаватель химии, – он слишком умён. Порой даже в простых задачах совершает ошибки, потому что чересчур много анализирует условия». Коллеги согласно кивали – Кейд Рид отличался блестящим умом.       Самого же Кейда перемены устраивали. Ему даже нравилось всё, что с ним происходит. Ну, или почти всё. По крайней мере, теперь он больше не был жертвой, какой пришёл в «Оазис». Его новое сильное тело служило тому прямым доказательством. Однако вместе с силой пришло и тревожное осознание, что чем могучее и крепче становилась его оболочка, тем более зловещей и бездонной разрасталась внутри него тишина. Та самая глухая тишина, из которой родилась команда сломать Нико и что теперь непрерывно нашёптывала ему о его праве быть невидимым архитектором жизни его ласточки. И пока Энн оставалась собой, он всё более бескомпромиссно превращался в чудовище.       Пропасть между ангелом и демоном делала его зависимость от неё ещё мучительнее. Он был обречённым наркоманом, а она чистым его эликсиром и неземным светом. Кейд был готов дотла сжечь весь остальной мир, только бы этот свет продолжал гореть. Пускай ему самому навеки суждено оставаться в темноте, лишь изредка ловя на своей покрытой шрамами коже бледные отблески её сияния.       Вид Энн после двух недель вынужденной разлуки стал для Кейда точкой невозврата. Когда он вышел из изолятора и впервые увидел её в общей столовой, это было похоже на удар током. Она сидела за своим обычным столом с Тарой, откусывала крошечный кусочек булки, и солнечный луч, падающий из высокого окна, освещал её профиль, создавая нимб в каштановых волосах. У Кейда перехватило дыхание. Казалось, ещё миг, и сердце взорвётся. Он понял, что потерял не просто сон, а покой в самом фундаментальном смысле этого слова. Сон стал для него а досадной кражей времени, которое он мог бы провести, наблюдая за ней.       Спустя ещё несколько месяцев молчаливого обожания его чувство переросло во что-то большее, чем просто одержимость. Он начал боготворить её. Энн стала его личной иконой, святыней, перед которой он мысленно преклонялся в минуты ярости или отчаяния. Ему казалось, что в ней соединены все те качества, которые он подсознательно искал в другом человеке. Её молчаливая стойкость перекликалась с его собственной молчаливой яростью. А доброта была противоположным полюсом его злости, и в этом контрасте он видел не диссонанс, а высшую гармонию. Энн представлялась ему идеальным решением уравнения его одиночества. И самое главное, он был убеждён, что эта идеальность создана исключительно для него. Только для него одного.       В голове Кейда, лишённой здоровых социальных фильтров, эта мысль укоренилась как непреложная истина. Энн принадлежит ему – просто потому, что он так решил. Ведь только он видел в ней то, чего не замечал никто другой. Только он, как он верил, мог по-настоящему оценить её хрупкое совершенство и уберечь его от уродства окружающего мира.       Однако вскоре в упорядоченном прежде разуме Кейда снова начались сбои. Иногда, наблюдая за тем, как Энн смеётся над шуткой Тары или задумчиво смотрит в окно, его накрывала волна такой иррациональной, всепоглощающей надежды, что его едва не поднимало с места и толкало сделать невозможное – подойти к ней. В такие моменты у Кейда буквально сносило крышу. Он в деталях воображал, как это будет. Вот он подходит, он говорит... Что именно? Варианты были разные, начиная от будничного "Привет" и доходя до длинного, выстраданного ночами монолога о всех своих чувствах. Чаще всего ему виделась самая банальная сцена, мол он подходит и, будто в этом нет ничего необычного, спокойно говорит: «Слушай, Энн... Кажется, ты мне нравишься».       Однажды он даже привстал, собираясь сделать этот роковой шаг, но в последний миг его словно окатило холодной водой. Он вспомнил её взгляд в тот день, когда изувечил Нико. Следом перед внутренним взором встала пугающе ясная картина того, как она смотрит на него с отвращением и страхом, а затем пятится прочь. Нет, этого он не вынес бы. Кейд застыл, не решаясь даже глубоко вдохнуть. Его хрупкая надежда тут же рассыпалась прахом. Он так и не подошёл. Его признание осталось несказанным гимном, звучащим лишь в стерильной тишине его собственного сознания.       Как-то ночью, измученный этими мыслями, Кейд решил прибегнуть к помощи судьбы. Он достал из кармана старую монетку и, задержав дыхание, бросил её вверх.       Орёл… Решка.       Снова орёл… потом решка…еще раз решка.       Чёрт!       Он зло швырнул непокорную монету через всю комнату. Та звякнула о стену и закатилась под кровать. В наивной детской игре с судьбой ему отчаянно не везло., вель когда выпадал орёл, он считал это знаком, что завтра Энн обязательно посмотрит в его сторону. Но орёл почему-то попадался реже. Решка вновь и вновь холодно предрекала ему провал. Кейд замер на коленях посреди комнаты, уставившись в темноту. Бессмысленность этих мольб, обращённых в пустоту, словно обухом ударила его. Если мир не слышит его молитв, значит он перестанет молиться и заставит его играть по его правилам.       Спустя примерно полгода тихого поклонения в нём окончательно что-то надломилось. Чувство, не находившее выхода, постепенно отравляло его изнутри и Кейд начал патологически ненавидеть всех, кому она уделяла хоть каплю внимания. Стоило Энн с кем-то заговорить или улыбнуться, как его сердце сжималось от гнева. Какой-нибудь одноклассник, с которым она работала над проектом по литературе, – ненависть. Младшая девочка, которой Энн помогла донести тяжёлую сумку, – ненависть. Даже Тару, её лучшую и, по сути, единственную подругу, Кейд возненавидел лютой, иррациональной злобой.       Кейд всё настойчивее считал её своей. В тщательно выстроенной вселенной его разума Энн превратилась в его собственность, самый ценный ресурс, владельцем которого был он один. Он знал о ней больше, чем кто-либо на свете. Он уже спас её однажды, предотвратив беду, о которой она даже не подозревала. Разве это не давало ему особого права на неё? Разве это не означало, что она по умолчанию принадлежит ему?       Он мог часами сидеть в библиотеке, делая вид, что занимается, но при этом тайно наблюдая, как солнечный свет из окна мягко ложится на изящную шею Энн. В своём воображении Кейд постепенно разоблачал её, мысленно раздевая до мышечного слоя, сплетения сосудов и костей. Ему нестерпимо хотелось разглядеть, как бьётся под нежной кожей её яремная венка. Иногда, вернувшись к себе, он с изумлением обнаруживал, что бессознательно исчеркал поля тетради по математике схемой её анатомии с аккуратно прочерченными контурами позвоночника, рёбер, ключиц…       Однажды перед рассветом Кейд очнулся на холодном полу. Он лежал ничком, щекой прижавшись к шероховатому деревянному боку своей тайной шкатулки с "артефактами". Голова гудела, во рту ощущался привкус пыли, а в воздухе едва уловимо витал сладковатый запах её духов, источаемый сокровищами из коробки. Понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что он скатился с постели во сне. Спустя еще минуту пришло осознание, что трусы влажные и липнут к коже, напитавшись тёплой спермой.       Он не помнил момента падения. В полузабытьи ему казалось, что он лажал на кровати, перебирал пальцами её мягкие волосы. Разум послушно расчленял окружающие тени, пока всё не взорвалось нестерпимым блаженством. Сон ещё пульсировал в висках, а выбросы удовольствия отдавались эхом. Ему почудилось, что во сне она была так близко, что он почти чувствовал её тепло и слышал, как под тонкой кожей струится кровь. Во сне он провёл кончиком пальца по хрупкому рельефу её ключиц, а затем мысленно сделал аккуратный надрез, из которого хлынул ослепительный свет, заливая всё вокруг.       Наяву же вместо света его окружала предрассветная серость. Щека неприятно прилипла к шершавой поверхности ящика. Вещи из его тайника были так же реальны, как и сырой холод пола под щекой, и как липкая, постыдная тяжесть в промокших трусах. Кейд не двигался, лежал, растерянно пытаясь удержать ускользающие осколки прекрасного видения. Он словно разрывался между двумя мирами: безупречным, лучезарным образом Энн, парящим в пространстве его разума, и собственной тёплой, влажной плотью, распластанной на полу в луже стыда.       Тем временем, сама Энн продолжала жить своей жизнью. Она улыбалась, грустила, читала книги, смотрела в облака за окном, и даже понятия не имела, что стала центром чьей-то вселенной. Его ласточке и в голову не приходило, что она стала объектом настолько болезненной, всепоглощающей одержимости, что грань между любовью и безумием давно стёрлась до неузнаваемости.       Энн не знала, что за ней наблюдает не просто восхищённый взгляд, а глаза собственника, тюремщика и самозваного бога в одном лице. Что кто-то уже мысленно приписал её себе в собственность, даже не спросив её согласия. И в этом трагическом неведении заключалась вся суть их взаимоотношений, которых, по сути то и не было, но которые для Кейда уже превратились в единственную реальность.       В его тайнике, рядом с потертым кубиком Рубика, лежала зачётная книжка Энн, украденная им еще год назад. Раньше Кейд доставал её, раскрывал на странице, где виднелся бледный отпечаток её пальца, и медленно проводил кончиком языка по бумаге, пытаясь ощутить призрачный вкус её кожи сквозь горькую кислотность типографских чернил. Но позже, в приступе ярости после того, как увидел, что она улыбнулась Джейку, Кейд не сдержался, оторвал уголок страницы с заветным отпечатком и проглотил его. Его тут же вырвало, но странное удовлетворение от осознания, что хоть часть её теперь внутри него, поглотило отвращение.        С тех пор Кейд собирал её волосы, что изредка оставались на спинке её любимого кресла в библиотеке. Аккуратно свернув каждую находку, он заворачивал их в шелестящую фольгу от шоколадки и складывал в шкатулку, будто это были священные реликвии.       Энн. 15 лет.       Пятнадцатый день рождения у большинства пахнет свободой, первой помадой и поцелуями на закате. У Энн же он пах коридорами «Оазиса» и кислым привкусом рвоты, которую она по-прежнему не могла до конца обуздать. Её расстройство пищевого поведения затаилось, но не ушло. Оно стало хитрее и глубже, вплелось в ткань её повседневности, как ядовитый плющ, оплетающий заброшенные руины.       Каждое утро у неё начиналось одинаково. Проснувшись, Энн тихонько выбиралась из-под одеяла, стараясь не смотреть на свое отражение в тёмном оконном стекле, и вставала босыми ногами на электронные весы, спрятанные под кроватью за коробкой с учебниками за прошлые года. Цифры, вспыхнувшие на дисплее, предопределяли её настроение на весь день. Если вес оказывался на грамм меньше, чем вчера, она могла позволить себе крохотную удовлетворённую улыбку. Но стоило стрелке качнуться вверх, как её сердце тут же сжималось, обдавая всю грудь холодной волной разочарования.       День за днем она натягивала на себя мешковатую толстовку с капюшоном, купленную на пару размеров больше, и широкие джинсы, в которых её хрупкая фигурка утопала без следа. Бесформенная одежда была её коконом, скрывавшим тело, которое она считала своим слишком мягким и несуразным. Иногда, переодеваясь, Энн ловила себя на том, что со злостью сжимает пальцами кожу на животе, словно пытаясь таким образом сдавить и жирную прослойку под ней, заставить её исчезнуть.       В столовой у неё тоже была выработана целая система выживания. Энн всегда садилась за один и тот же стол у окна, спиной к стене, ведь так удобнее было видеть всех и контролировать обстановку. Она научилась ловко имитировать трапезу, хитро расправляясь с выданной порцией. Картофельное пюре растягивалось тонким слоем по всей тарелке, котлету распрощалась вилкой на мелкие волокна, а тушёные овощи подвигались ближе к краю, тем самым создавалась видимость того, что еда постепенно исчезает. Для бдительных воспитателей со стороны выглядело, будто она поела прилично. Настоящий же приём пищи происходил позже, обычно глубокой ночью, когда тревога и голод становились невыносимыми. В такие моменты Энн судорожно опустошала спрятанные заранее сладости или сухари, жадно проглатывая куски без вкуса и счёта. А за обжорством неизбежно следовала долгая, изматывающая процедура "очищения" в туалете. После неё Энн чувствовала себя будто бы очищенной изнутри. Этот порочный цикл давно стал её личным адом.       Травля, которая когда-то была откровенной и жестокой, со временем приняла более тонкие, узаконенные формы. Раньше одноклассницы могли запросто поставить ей подножку в коридоре или громко расхохотаться ей вслед, бросив мерзкое прозвище. Теперь прямых насмешек почти не случалось, но Энн всё равно чувствовала на себе оценивающие взгляды девочек из "популярной" компании при Джейке. Она замечала, как они мгновенно замолкали, стоило ей пройти мимо. Как шепот, ещё секунду назад оживлённый, тут же стихал, стоило ей появиться на пороге класса. За любовь к мрачной, бесформенной одежде её окрестили "Серостью". От таких мелких уколов было не так больно, как от прежних побоев или крика. Обида стала привычной, как хроническая боль. Хотя, в особо тяжёлые дни, Энн даже думала, что лучше бы уж её стукнули или накричали. Открытая агрессия была бы понятнее и честнее, чем это вязкое молчаливое презрение..       Мать Энн навещала её теперь от силы четыре раза в год. Каждый такой приезд напоминал визит далёкой родственницы в дорогой санаторий. В этот раз, сидя напротив дочери в гостевой комнате интерната, Лиза сияла ещё ослепительнее, чем обычно. Её волосы были свежевыложены в салонную укладку, на безымянном пальце сверкал внушительный бриллиант, пальцы с идеальным маникюром беспокойно перебирали ремешок дизайнерской сумочки. Казалось, она сама еле сдерживается, чтобы поскорее выпалить новость.        — Детка, у меня потрясающие новости! – наконец объявила Лиза, расплываясь в счастливой улыбке. – Я вышла замуж за Майкла. Официально! И… – она драматично выдержала паузу и похлопала ладонью по своему пока ещё плоскому животу. – У тебя скоро будет братик или сестричка. Мы уже сделали УЗИ, представляешь?       Мир для Энн на секунду замер. Она смотрела на сияющее лицо матери и чувствовала, как внутри всё сжимается в ледяной ком. Лиза строила свою новую, идеальную американскую мечту: успешный муж, шикарный дом в пригороде, желанный ребёнок. А она, Энн, оставалась ошибкой из прошлого. Нежелательным напоминанием о прежней жизни, которое удобно сдали на хранение подальше.       — Майкл говорит, что здесь, в «Оазисе», тебе будет лучше всего, – тем временем беззаботно щебетала Лиза, не замечая ни мёртвой тишины, ни побелевшего лица дочери. – Тут и образование хорошее, и присмотр постоянный. А у нас с малышом будет столько хлопот… Ты же понимаешь, да?       — Конечно, мама, – глухо ответила Энн, отвернувшись к окну, за которым открывался унылый вид на пустой двор. Пара воспитанников там как раз курили за углом, спасаясь от осеннего ветра. – Я очень за тебя рада. Правда.       Лизе даже в голову не пришло предложить что-то изменить в её судьбе. Интернат окончательно стал постоянным адресом Энн. И, к собственному удивлению, она начала находить в этом странное, уродливое утешение. «Оазис» был предсказуем. Здесь существовали правила, распорядок, границы. Это был ад, но с отоплением и трёхразовым питанием. Здесь она знала своё место.       Энн с головой ушла в учёбу и вскоре выяснилось, что больше всего её увлекают биология и химия. Строгая логика, чёткие формулы и предсказуемые реакции, действовали на неё почти терапевтически, успокаивая хаос в голове. Она даже поинтересовалась специальной программой профессионального обучения при интернате и была поражена, узнав, что после выпуска можно остаться здесь до 21 года, чтобы получить специальность медсестры или лаборанта. Мысль о том, что ей не придётся сразу после школы выходить в негостеприимный внешний мир, оказалась по-настоящему утешительной.       Именно в химической лаборатории она сдружилась с новеньким парнем по имени Билли. Рыжий, весь в веснушках, с огромными очками в толстенной роговой оправе, он оказался таким же тихим изгоем, как и она. Билли боялся громких звуков и толпы, начинал заикаться, стоило перенервничать, и мог часами взахлёб рассказывать о космосе или квантовой физике. Рядом с ним Энн чувствовала себя в безопасности. Он не пытался её трогать, не бросал оценивающих взглядов, ни на чём не настаивал.       В общем их трио составило что-то вроде собственной маленькой семьи внутри неласкового интерната. Тара же к тому времени стала для Энн и щитом, и голосом. Стоило какому-нибудь выскочке из старшекурсников сунуться с глупыми шуточками, как один взгляд Тары ставил зарвавшегося на место. А её грубоватый, прямолинейный юмор не раз вытаскивал Энн из самых мрачных мыслей.       Как-то вечером вся троица устроилась в комнатке Энн. За окном моросил дождь, из динамиков тихо играл мрачный инди-рок. Тара лежала поперёк кровати, закинув ноги на стену и прикрыв глаза, словно умирая от скуки. Неожиданно она вскинула руку в театральном жесте и трагическим тоном произнесла:       — Ну что это за место такое? Сплошной генетический и психологический провал по части мужского населения! — драматично вздохнула она, обводя комнату рукой, будто показывая на весь интернат. — Одни уроды, законченные придурки или потенциальные психопаты. Выбор как на уценённой распродаже в конце сезона.       Энн молча перебирала шнурки на капюшоне своей черной толстовки. Она редко позволяла себе думать о парнях, ведь считала свое тело полем боя, а не объектом чьего-либо интереса. От одной мысли, что кто-то захочет к нему прикоснуться, у неё начиналась паника. Но Тара сейчас, как ни грустно, была права и выбор в их закрытом мирке действительно оставлял желать лучшего.       — Ну... Джейк, вроде, симпатичный, — несмело произнесла Энн после паузы, имея в виду высокого спортивного парня, дружка Нико.       — Согласна, — Тара живо перекатилась на живот и, достав сигарету, щёлкнула зажигалкой. Устроившись у приоткрытого окна, она прищурилась, выпуская струйку дыма. — Есть ещё Тимоти, тот красивый второгодник. Но он, кажется, до сих пор сохнет по Дейзи из старшего корпуса. А у Дейзи биполярка... Им и самим несладко. Говорят, она свои таблетки не пьёт, а втихую продаёт. Романтика, ничего не скажешь.       — Билли милый, — тихо добавила Энн и тут же почувствовала, как щеки заливает румянец, когда поймала насмешливый прищур Тары.       — Энн, — хмыкнула та, стряхивая пепел, — Билли тебе как младший братик-гений, который только что, ядерный реактор из картошки собрал. Не обманывай себя. Никакой химии, кроме той, что в лаборатории.       Энн тяжело вздохнула. Тара, как всегда, беспощадна и права. Билли действительно был ей как брат, и рядом с ним она не испытывала никаких бабочек в животе. Мысленно она перебрала остальных обитателей их тесного мирка и вдруг застыла, представив фигуру, которая всегда держалась особняком.       — А ещё... Кейд, — почти шёпотом произнесла она, опустив глаза.       — Точно, — прыснула Тара, выпуская из ноздрей два тонких струйки дыма. — Но, детка, он же не просто странный, он до чёртиков странный, ведь, насколько видно, девчонки его вообще не интересуют. Хотя с его формами и мордашкой он мог бы стать местным самцом.       Энн кивнула, хотя внутри у неё едва заметно екнуло. Кейд и правда был странным. Невероятно закрытым и отстранённым. Она вспомнила, как на днях одна смелая девочка из параллели попыталась заговорить с ним в дверях столовой, а он просто сунул в уши наушники и прошёл мимо, словно её не существовало. И всё же Энн подозревала, что за этой ледяной стеной равнодушия скрывается отнюдь не пустота. Иногда, украдкой наблюдая за Кейдом, она ловила на его лице особое выражение сосредоточенности, когда он смотрел куда-то сквозь стены, или быстрый умный блеск в глазах, когда решал сложную задачу на доске. Ей казалось, его молчание, это не отсутствие мыслей, а, напротив, их переизбыток. Будто он не игнорирует окружающий мир, а изучает его, как осторожный наблюдатель. И в этой сдержанности ей смутно чудилась знакомая боль.       Однажды она случайно увидела его в библиотеке. Кейд сидел за самым дальним столом, полностью погружённый в толстый учебник по высшей математике. В тот момент его лицо было оживлённым, почти вдохновлённым: тёмные брови сошлись, губы шептали формулы, пальцы быстро чертили что-то в блокноте. И именно тогда он показался ей по-настоящему красивым. Осознав, куда унеслись её мысли, Энн поспешно втянула живот, сунула руки в карманы и выскользнула прочь, прежде чем Кейд поднял глаза.       Так что, трезво оценивая ситуацию, Энн вернулась к кандидатуре Джейка. Не идеал – далеко не идеал – но он был симпатичный и, главное, вполне нормальный. Примерно настолько, насколько, по мнению самой Энн, она ему могла соответствовать. К тому же Джейк не отличался явными психическими отклонениями, как некоторые другие местные кавалеры, и не был пугающе нелюдим, как Кейд.       «Хотя, если честно, то какие, к черту, вообще парни, когда ты боишься, что кто-то увидит твой живот».       Когда Тара ушла, оставив на тумбочке полупустую пачку чипсов, тишина накрыла комнату, а вместе с ней подкралось тяжёлое чувство вины. Энн бросила краткий взгляд на заманчиво шуршащий пакет, и у неё тут же засосало под ложечкой. Не удержавшись она все же выудила один чипс, другой... Солёные крошки таяли на языке, а на глаза наворачивались слёзы. Через пару минут пачка опустела наполовину. Очнувшись, Энн вскочила и лихорадочно достала из-под кровати свои весы. Затаив дыхание, она встала на холодную поверхность измерительной пластины. Цифры замигали и поползли вверх. Её сердце упало, сжалось в комок стыда и разочарования.       — Завтра, — прошептала она себе под нос, яростно сжимая кулаки, — я буду есть только йогурт. И яблоко... А может, вообще одно яблоко.        Она натянула капюшон на голову, прячась сразу и от всего мира, и от самой себя. Мать строила новую жизнь, одноклассницы мечтали о парнях, а вселенная Энн по-прежнему вращалась вокруг цифр на циферблате весов. Энн чувствовала себя не просто толстой, она ощущала себя нарушительницей собственных клятв.