Тень Ласточки

      Кейд. 18 лет.       Одержимость Кейда Энн, прежде существовавшая в сфере чистого, почти абстрактного наблюдения, теперь обрела плоть, кровь и неумолимую физиологию, превратившись в биологический факт, такой же неоспоримый, как сердцебиение.       Она начиналась каждое утро еще до рассвета, в тот час, когда серый свет только начинал размывать очертания его комнаты. Он просыпался от ноющего ощущения в теле, от тяжёлой, требовательной эрекции, болезненной и настойчивой. В полусне его разум был беззащитен. Сны приходили без спроса, яркие, тактильные, пахнущие ее кожей и его потом. Это были не романтические фантазии, а сцены владения, грубые и первозданные, лишенные какой-либо нежности. Он видел, как его руки сжимают ее хрупкие запястья, прижимая их к стене. Чувствовал, как под его ладонью подается ее ребро, ощущал хрупкость ее костей. Слышал её прерывистое, томное от желания дыхание. Он просыпался с глухим стоном, с влажными простынями и с чувством такого всепоглощающего, животного возбуждения, смешанного с глубочайшим отвращением к самому себе, что его буквально подташнивало.       И тогда начинался его утренний ритуал очищения, который был таким же грязным, как и само желание. Он запирался в туалетной кабинке, вставлял наушники, заглушая гул спящего интерната, и принимался за дело. Мастурбация была быстрой, яростной, безжалостной, по несколько раз в день, пока кожа не воспалялась и не начинала болеть. Он смотрел на белую кафельную стену, а перед его глазами стояла она. Ее тонкая шея, изгибы бедер, угадывающийся под мешковатой толстовкой. Ее губы, которые он никогда не касался. Каждый раз он изливаясь, он ощущая новую волну стыда и ярости. Она проникла в него, в самый его центр, стала его биологическим императивом, и он не мог от нее избавиться. Она стала его наваждением, его болезнью, его личным, циклическим адом.        Прижимаясь лбом к холодному кафелю кабины он бормотал себе под нос всякий бред.        — Сволочь, какая же ты похотливая сволочь!       Он представлял её разной, но в те момента она просто текла, широко расставив ноги в центре спортзала, а он держал её за лодыжки, шепча: «Давай же, ласточка, покажи всем, какую вожделенную дырку ты носишь между ног».       Его физическая сила и взрослость стали его проклятием. Чем мускулистее и внушительнее он становился, тем более неконтролируемым и требовательным было это желание. Оно было и топливом для его изматывающих тренировок, и их единственным, мучительным результатом. Он был заперт в порочном круге: качал железо, чтобы стать сильнее, чтобы защитить ее от всех, а сила лишь разжигала в нем того зверя, которого можно было усмирить только новым насилием над самим собой в туалетной кабинке.       Однажды вечером, когда коллективное «мероприятие» в формате школьного танца подошло к апогею нелепости, Кейд нашёл самый тёмный уголок зала и остался в тени. Яркие лучи света перебегали по лицам танцующих, громкая музыка пульсировала из колонок, но он был равнодушен. Всё вокруг казалось ему декорацией, попавшей в скверну и прожжённой его ненавистью. И вдруг он увидел её.       Энн стояла у края танцпола в простом тёмно-синем платье свободного кроя. Ткань легко облегала её тонкие плечи и струилась по талии, будто подчёркивая хрупкость фигуры. В свете диско-прожекторов она казалась неузнаваемой. Цвет платья идеально обрамлял её взгляд, а на губах трепетала робкая улыбка. Казалось, простота наряда делала ее прекраснее любой королевы. Кейд почувствовал, как невольно замер, и его сердце отозвалось под солнечным сплетением.       Внезапно Кейд почувствовал на себе прожигающий взгляд. Нико заметил его очевидную заинтересованность в Энн. Их взгляды встретились на секунду. Нико быстро отвел глаза, сделал большой глоток и отошел в толпу. Кейд почувствовал удовлетворение. Он победил его не только физически, но и психологически. Нико теперь шарахался от него, как собака, которую когда-то жестоко избили плетью. Это была власть, которую он получил и теперь был готов использовать ее без колебаний, чтобы оградить ее ото всех. От Нико, от Джейка, ото всех, кто посмеет бросить на нее взгляд.       Раз в месяц его навещал отец. Эти отстранённые визиты давно стали рутиной. Обычно, они сидели в гостевой комнате, и старший Рид рассказывал сыну о своей работе юриста, серой жизни, и новой жене, которая была такой же педантичной, как он сам. Но сегодня он был мрачнее обычного. Отец крутил в пальцах ключи от машины прежде чем наконец произнёс, не глядя на Кейда:       — Кейд… Мне звонили из тюрьмы. Твоя мать… её нашли три дня назад в камере. Передоз. Похороны уже прошли.       Кейд ожидал всплеска боли, печали, хоть какой-то тени чувств, которые, как ему казалось, должны были быть. Но внутри была только все та же, знакомая, леденящая пустота. Его мать умерла для него много лет назад, в тот день, когда не открыла дверь, за которой его истязал Рэй. Ее физическая смерть была просто официальным подтверждением того, что еще одна переменная в его жизни была приравнена к нулю. Он медленно кивнул.       — Ясно, — сказал он.       После отъезда отца Кейд пошел в спортзал, который к тому времени был уже пуст, и бил грушу. Он бил ее методично, сконцентрированно, до седьмого пота, пока мышцы на руках не загорели огнем, а на костяшках не выступила кровь, запекаясь на потрескавшейся коже перчаток       С каждым днем ему становилось все труднее себя контролировать. Желание того, чтобы Энн принадлежала лишь ему, росло в геометрической прогрессии, подпитываемое каждым ее случайным взглядом, или звуком ее смеха, доносящимся из-за угла, и постепенно сводило его с ума        В один из дней Кейд оказался на грани. Это было поздно вечером, через несколько дней после визита отца. Он вышел на задний двор, в его самую глухую часть, что прилегала к старому, полуразрушенному зданию мастерских, которое медленно реставрировали. Воздух был прохладным, пах дождем и влажной землей. И там, на скамейке, скрытой от большинства окон разросшимся кустом сирени, сидели Энн и Джейк.       Их фигуры были освещены тусклым, мерцающим желтым светом старого уличного фонаря, отбрасывающего длинные, искаженные тени. Джейк что-то говорил, улыбаясь своей глупой, беспечной, мальчишеской улыбкой. Энн слушала, опустив голову, но Кейд видел, как уголки ее губ дрогнули в ответной, смущенной улыбке.       Затем Джейк наклонился и медленно, давая ей время отстраниться, сыграть в эту дурацкую игру согласия. Она не отстранилась.       Кейд замер, не в силах пошевелиться, превратившись в статую из льда и ярости. Он видел, как рука Джейка легла на ее шею, как его пальцы, эти грязные, недостойные пальцы, вцепились в ее каштановые волосы. Он видел, как ее рука неуверенно легла ему на плечо.       Поцелуй был нежным, долги,таким, каким он никогда не бывал в его жестоких, властных снах.       И тогда в его голове что-то окончательно щелкнуло и перевернулось. Это было осквернение. Джейк лапал ее, касался своими грязными, чужими руками ее нежной, чистой кожи, засовывал свой мерзкий, влажный язык в ее глубокую, непорочную глотку. И самое ужасное, самое невыносимое — ей это нравилось.       Он видел, как ее тело откликалось на его прикосновения, как ее пальцы скользили по его спине. Казалось, еще немного, еще один неверный шаг, одна уступка, и она позволит ему трахнуть себя прямо на этой проклятой, грязной лавке, под тусклым светом фонаря, на виду у всего мира.       Он видел, как она улыбнулась Джейку и его мир сузился до точки.       — Она ничего не чувствует, — прошипел он себе под нос, впиваясь ногтями в стол. — Она не отвечает. Она сухая, как выжатый лимон.        А потом его осенила губительная, очевидная мысль: на месте Джейка он вгрызался бы в этот лимон снова и снова, пока Энн не захрустела бы, распадаясь на куски. И он бы смаковал эту гниль, этот кислотный привкус её страха, потому что только так можно добраться до самой сути.       Он испачкал ее, — зашипел в его сознании холодный, безжалостный голос, его собственный внутренний судия. — И она позволила.       В горле встал ком жгучей ненависти.       Так вот что тебе нравится, Энн? Вот такие прикосновения? Такой грязный, публичный, дешевый восторг? Ты хочешь этого? Ты хочешь, чтобы тебя трогали, использовали, как какую-то шлюху?       Когда они наконец разошлись, смущенно и глупо улыбаясь, Кейд все еще стоял там, в тени. Дождь начал накрапывать, мелкими каплями падая ему на лицо, но он не чувствовал ничего, кроме всепоглощающего холода внутри.       Кейд медленно поднял руку и дотронулся пальцами до шрамов на своих губах. Его собственная, насильно вырезанная улыбка, вечная гримаса его боли. Теперь он понял окончательно и бесповоротно, что знакомств, нежных танцев и поцелуев на скамейке было недостаточно. Ей нужна была грубость. Публичность. Грязь.       А ему самому нужен был другой путь. Более прямой маршрут, который положит конец всем этим играм, всем этим Джейкам.       Он повернулся и медленно пошел обратно в здание. Той ночью, в тишине родился новый, единственно верный план. Он заберет ее, создаст для нее мир, где не будет наглых Джейков, нетерпеливых матерей, строящих новые семьи, безразличных социальных работников и пошлых поцелуев при фонарном свете. Мир, где будет только он, она и больше ничего.       Но для начала ему нужно было кое-что сделать. Кое с чем разобраться и дать выход бурлящей внутри злости. Взяв из прикроватный тумбы пачку влажных салфеток, Кейд направился в сторону туалетных кабинок, но в коридоре его взгляд упал на Милли. Она стояла у выхода из спортзала, прислонившись к косяку, в обтягивающих леггинсах и топике, демонстрируя загорелую, подтянутую фигуру. Последние полгода она не давала ему прохода. Ее наглый, оценивающий взгляд постоянно скользил по его мускулатуре. Он всегда игнорировал ее, как и всех. Но сейчас он увидел в ней не человека, а тренажер.       Ласточке нравятся опытные парни, — пронеслось в его голове ледяной логикой. Джейк наверняка не девственник.       Он медленно направился к ней. Милли удивленно подняла брови, но на ее губах тут же расплылась победоносная ухмылка.       — Не спится, Кейд?       Ничего не ответив, он взял ее за локоть и повел в сторону заброшенного корпуса. Того самого, где ремонтировали крышу и где в подвале хранились старые маты.       — Эй, полегче! — фыркнула она, но не сопротивлялась.       Он привел ее в подсобку, пахнущую пылью и сыростью, забросил внутрь и закрыл       — Ну и ну, — прошептала она, подходя к нему. — Я знала, что под этой холодной оболочкой скрывается нечто горячее.       Ее руки потянулись к его груди, скользнули по прессу. Он стоял, не двигаясь, как каменное изваяние. Он не чувствовал ничего, кроме отвращения к ее прикосновениям, но терпел. Она встала на цыпочки и попыталась поцеловать его. Ее губы были мягкими, влажными, навязчивыми. Они скользнули по его сомкнутым губам, потом по шрамам в уголках его рта. Он позволил ей, оставаясь пассивным, анализируя ощущения. Ее язык попытался проникнуть в его рот и Кейд почувствовал сладковатый, фруктовый привкус. Это было отвратительно. Он отстранился.       — Не любишь целоваться? — ухмыльнулась Милли. — Не беда. Есть чем заняться и получше.       Ее руки спустились ниже, к его поясу. Ловкими движениями она расстегнула пряжку его ремня, затем пуговицу на джинсах. Он смотрел на ее склоненную голову, на ее пальцы, возившись у его ширинки, и его дыхание участилось, когда она опустилась перед ним на колени.       Это зрелище — ее, на коленях, у его ног — вызвало в нем первую искру чего-то, отличного от отвращения. Чувство власти, и господства. Да, это ему нравилось гораздо больше, чем ее поцелуи. Видеть ее в такой унизительной, подчиненной позе, вполне себе приятно.       Без тени неуверенности она взяла его в рот. Пухлые губы обхватили его член и язык скользнул по напряженной плоти. Кейд закинул голову назад, упершись затылком в холодную бетонную стену и закрыл глаза. В голове не было ничего, кроме образа Энн, стоящей на коленях перед ним. С ее стыдливым взглядом, опущенными ресницами. Ее невинные губы, обхватывающие его.        Вот так, ласточка. Вот так ты будешь делать для меня. Только для меня.       Его пальцы непроизвольно впились в ее волосы. Он чувствовал, как его тело приближается к кульминации, и это было единственным, что имело значение в этот момент.       Через несколько минут он оттолкнул её от себя, и Милли удивленно отпрянула, вытирая губы тыльной стороной ладони.       — Эй, я же не закончила...       — Встань и повернись. Я хочу трахнуть тебя сзади.       Снова ухмыльнувшись, Милли послушалась, приняв это за игру. Она повернулась и наклонилась, опершись руками о пыльный стеллаж и выгнув спину. Руки Кейда грубо опустились на ее бедра, сжали их. Он провел пальцами между ее ног, нащупывая вход. Она была влажной, готовой. Его пальцы скользнули в нее, и он почувствовал липкую, теплую смазку на своей коже. Она была возбуждена от его грубости. Это знание было оскверняющим. Он представил, что это Энн, что это ее тело так предательски реагирует на его прикосновения.       Кейд вошел в нее одним жестким толчком. Милли вскрикнула, а затем застонала, еще больше выгнув спину. Его бедра бились о ее ягодицы, руки держали ее за талию, пальцы впивались в ее кожу. Кейд смотрел на ее спину, на то, как напрягаются мышцы под кожей, и снова представлял себе ее.       Это ты, ласточка. Это твое тело трепещет подо мной. Ты принимаешь меня. Ты вся мокрая для меня.       Его движения ускорились, стали еще более жесткими, почти яростными. Он трахал ее, вымещая на ней всю свою одержимость, всю свою ярость от того, что видел несколько часов назад.       Кончив, он резко вышел, поправил одежду, застегнул штаны и с тем же отстраненным, методичным выражением лица, вышел из коморки.       Кейд шел по пустынному коридору, стирая с губ остатки ее помады. Первый секс в его жизни оставил после себя только горький привкус, липкость на пальцах и отвращение. Но он получил свой урок и теперь он знал механику.       Жди меня, Ласточка, — подумал он, глядя в темное окно в конце коридора.

***

      Энн. 17 лет.       Мысли Энн били о внутренние стенки черепа. Она снова и снова прокручивала вчерашний вечер, момент, когда рука Джейка легла на ее живот поверх толстой ткани толстовки. В тот момент тело предательски сжалось, а в голове зазвучал навязчивый, ядовитый шепот: «Он чувствует. Он чувствует, какая ты мягкая тут, касается жира. Он сейчас поймет, и ему станет противно». Она так увязла в этом цикле самоуничижения, что полностью отключила периферийное зрение. Поворот коридора стал для нее сюрпризом. Она с силой врезалась в чье-то плечо.       — Ай!       Следом раздался более глухой удар о линолеум и шлепок разлетающихся страниц. Она заставила себя поднять взгляд и увидела Кейда, который стоял, слегка пошатываясь, а у его ног лежали три книги, разбросанные веером.       — О-ой! — пробормотала она, быстро поднимая разбросанные книги. — Я не смотрела... Прости, — слова сливались в рябь смущения.       Кейд молча облокотился о стену, наблюдая за ней с каменным выражением лица, хотя в голове у него в это время разворачивалась иная реальность.       Она не сидела на корточках на грязном линолеуме. Она стояла на коленях, в позе абсолютной, добровольной преданности. В лучах заходящего солнца, что падали сквозь высокое окно его будущего убежища в лесу. Ее руки лежали на его коленях, а глаза смотрели на него снизу вверх с безграничным доверием. С пониманием.       Энн подняла первую книгу. Тяжелый том в синей обложке. «Психология девиантного поведения и социальная адаптация». Она протянула его ему, и он молча взял. Вторая книга была тоньше, с графиками на обложке. «Прикладная математика: нелинейные динамические системы». Третья заставила ее замереть на секунду. Это была не Камасутра, конечно, но что-то столь же неожиданное: объемный учебник под названием «Анатомия и сексуальное образование».       — Оу... интересное чтиво, — неуверенно улыбнулась она, передавая ему и эту книгу. Ее мозг лихорадочно пытался совместить образ угрюмого, молчаливого парня с таким выбором литературы.       Кейд почти выхватил её из её рук и плотно прижал к груди.       — Ага, — Он уже наклонился, чтобы поднять оставшиеся книги, и именно в этот момент, глядя на его сгорбленную спину, на то, как он старательно избегал ее взгляда, Энн снова почувствовала тот странный, щемящий импульс, протянуть руку в эту бездну одиночества.       — Слушай, — выдавила она, стараясь улыбнуться, — Вечером мы с Тарой и Билли собираемся смотреть старый ужастик. «Крик» или «Пятницу 13-е». Будет ужасный попкорн из микроволновки и тёплая кола. Если тебе нечем заняться, приходи.       Он медленно выпрямился, держа книги в руках. Темно-карие глаза уставились на нее. Казалось, он не поверил своим ушам.       — Я занят, — отрезал он.       Энн почувствовала, как надежда бьётся в груди и медленно сдувается. Что-то внутри её будто разбилось.       — Тогда... может, в другой раз, — шепнула она       Он ответил коротким, почти незаметным кивком, развернулся на каблуках и зашагал прочь. Он не солгал. Он и правда был занят.       Ещё через час Кейд сидел в гостинной напротив отца, которого впервые попросил вызывать сам. Послеполуденное солнце бликовало в окне, но ни один луч не отражался в глазах отца: тот молча листал газету. Залитые светом пылинки тихо летали в воздухе, разрывая тишину. Отец отложил издание и пробормотал:       — Я слышал, у тебя хорошие оценки. Как тебе тут вообще ?       — Приемлемо, — коротко ответил Кейд, сжимая чашку с водой.       Неловкая пауза повисла в воздухе. Кейд позволил ей затянуться, зная, что тишина будет давить.       — Отец, мне нужно снять домик у леса.       Отец поднял на него взгляд, полный недоумения.       — Владелец умер, наследникам он не нужен, предлагают за символическую плату, — продолжил Кейд. — Там тихо, и я смогу спокойно готовиться к экзаменам, без лишних людей вокруг.       Старший Рид моргнул, и тихо усмехнулся:       — Заниматься? — хмыкнул он, — Хорошо… я поговорю с Амелией. об этом. Скажу, что ты жаждешь учебы, только не забывай...надевать обложку на книгу.        Кейд усмехнулся про себя. Ему было всё равно, ради чего отец согласился — хоть по делу, хоть снова, чтобы от него избавиться.       — Спасибо, — сдержанно произнёс он, хотя улыбку все же скрыть не смог.       Отец собрался уходить и ключи зазвенели в его пальцах.       — Что ж, полагаю, это все, о чем ты хотел поговорить? — спросил он перед тем, как уйти.       Пожав губы, Кейд кивнул. Мысленно он уже выстраивал план, почерпнутый из книги по архитектуре: прочные стены, дверь с массивным замком. Ее комната. Он представил, как запирает дверь, зная, что она внутри, вдали от Джейка и его грязных клешней.               Уравнение было решено. Переменная «убежище» обрела положительное значение. Следующим шагом будет перемещение в него нужного объекта. Его ласточки. Он видел, как она вздрагивала от прикосновений. Каждое такое вздрагивание было для него доказательством того, что мир не заслуживает ее. И что только он, Кейд, со своей выстраданной, монструозной любовью, мог создать для нее идеальную среду обитания. Он был готов на все, чтобы однажды запереть ее в самой безопасной тюрьме, какую только можно было вообразить, свято веря, что это и есть высшая форма спасения.