Тень Ласточки

      Закрыв дверь, он прислонился спиной к стене и медленно сполз на пол, впиваясь длинными пальцами в свои темные волнистые волосы. Кейд зажмурился, пытаясь вытереть из памяти картины кричащей Энн, которую он ломал, вбиваясь в нее снова и снова, как можно глубже.       Его тошнило ею. Её страхом, её болью, её унижением. Это было похоже на аллергическую реакцию, словно его тело отторгало чужеродный белок её ненависти. Он смотрел на рвотные массы, тускло надеясь разглядеть в них частички её кожи, или, хотя бы, волос.       «Слияние, — подумал он, вытирая рот. — Оно начинается с самого неприглядного».       Ненависть к себе растекалась по венам, словно яд, отравляя каждую мысль и каждое движение. Он понимал, что запустил цикл страданий и саморазрушения, который прервется, только когда Энн смирится. Когда впустит его глубоко не только между ног, но и в самую душу.       Вытянув руку перед собой, он до хруста сжал ладони в кулаки, впиваясь ногтями в кожу, которая всего несколько мгновений назад касалась ее тела. Он пытался заглушить образ ее лица, искаженного болью. Но тихий плач по ту сторону двери заставлял все его внутренности сжиматься в комок каждый раз, когда она громко всхлипывала.       «Прости милая, но боль и слезы неотъемлемая часть игры.».       Еще один громкий всхлип, и перед глазами Кейда вспыхнули воспоминания о ее раскрасневшихся щеках, шелковистой коже, тугих мышцах, сжимавших его. Он вздохнул, неловко поежившись, и поправил давившую на вздувшуюся плоть ткань брюк. Ему снова хотелось снова оказаться в ней. Ворваться в комнату и, глядя на испуг в ее глазах, заставить задыхаться, цепляться за его плечи, смешивать слезы со стонами.       Сука. Ты такая сука, Энн.       Поправив брюки, он позволил фантазиям овладеть собой, смывая нежданные угрызения. Он достал из кармана пачку сигарет, зажег одну и, затягиваясь, погрузился в воспоминания о ее яростном сопротивлении. Он знал, что она не сдастся быстро, но то, как она сломала ему нос, пытаясь бежать… Ей просто повезло, что он оказался достаточно терпеливым и понимающим, чтобы сдержаться и не выпороть ее тогда же ремнем.       Ему было плевать на липкую ткань брюк, на кровь на руках, на дикую боль в сломанном носу. Он был растерзан, измят, испачкан, как после драки с диким зверем. Но на его лице застыла уродливая, довольная гримаса. Щёки ныли от непривычно растянутых мышц. Он улыбался, как идиот, радовавшийся собственно выкопанной яме. Он сломает Энн. Затем соберет заново, чтобы сломать снова, и так до тех пор, пока в мире его ласточки не останется ничего, что не напоминало бы о нем.       Ее испуганное лицо все еще стояло перед глазами, и Кейд задался вопросом: сколько времени у него уйдет? Неделя? Две? Месяц? Год? Энн казалась невероятно сильной, но рано или поздно ее разум должен сломаться, приняв необходимость приспосабливаться, чтобы выжить.       — Хватит! Нет. Не сейчас! — выкрикнул он, заглушая голос в голове.       Плач за дверью резко оборвался. Энн слышала его яростный выкрик.       Он не хотел быть с ней милым, не хотел ласки, и уж точно не хотел, чтобы она видела его слабость. Зажав сигарету между пальцев, он прижал тлеющий кончик к ладони и впился зубами в губу, сдерживая хриплый стон.       «Ты жалок. Не смог сдержать себя и трахнул ласточку, заставив кровоточить, как от ножевого ранения».       Швырнув окурок, Кейд поднялся на ноги, бросил взгляд на прочную дверь, за которой воцарилась мертвая тишина, будто там никого и не было. Сделал глубокий вдох, выругался себе под нос и зашагал по темному коридору.       В ванной он, словно пьяный, оперся руками о раковину и встретился взглядом со своим отражением. Взгляд, острый как скрипичная струна, отражал горькое сожаление, в то время как ядовитая усмешка выдавала неописуемое наслаждение.       Пожар, охвативший его в объятиях ласточки, уже угасал, но раскаленные угли в бездне его второй сущности продолжали тлеть. Противоречивые чувства парализовали, вымораживая в сердце последние сожаления. Бравада, с которой он совершил это надругательство, выдавала его истинную суть — пленника собственной одержимости.       Тем временем сердце Энн то бешено колотилось от страха, то замирало в слепой надежде. Покрасневшие, опухшие от слез глаза смотрели в пустоту. Черты лица, еще недавно цветущие и нежные, застыли усталой маской с крепко сжатыми челюстями и ободранными в кровь губами. Весь ее юный, изящный облик был стерт напрочь. Эмоции иссякли, смешавшись с тьмой и одиночеством, словно песок с пустынным вихрем. Каждый вздох, каждое движение давались с тяжелой, физической болью. Будучи живой, она стала лишь бледной тенью себя прежней.       Бессилие, словно отравленное пламя, выжигало ее изнутри, лишая последних сил. В надломленной душе тихо стонали тысячи несбывшихся надежд и разбитых мечтаний. В тот момент физическая боль меркла перед тем, что творилось внутри. Он опорочил ее. Испачкал. Нагло украл то, что ему не принадлежало.       — За что... — бессвязно бормотала себе под нос Энн.       Опустив голову на покрытые синяками колени, она думала лишь об одном: что за чудовище способно на такое?       Ей хотелось сдаться. Принять происходящее как данность и, перестав чувствовать, просто ждать. Ждать, пока он не наиграется и не бросит ее изуродованное тело в канаву на растерзание стервятникам.       Где-то справа раздался тихий звон железа, словно мышка задела хвостиком валявшийся гвоздь. Энн вздрогнула, и сознание тут же нарисовало образ мучителя.        Паника.       «Он тут. Страшный зверь в обличье человека. Монстр с длинными грязными ногтями и почерневшими зубами».       «Он не ушел. Он все еще наблюдает».       Энн словно обдали кипятком. В ужасе она забилась в конвульсиях, лихорадочно дергая конечностями, прикованными к кровати.       Она не выдержит. Не справится. Он снова сделает это. Коснется ее.       — Тише, ласточка, — разум, сходя с ума, воспроизвел в голове его голос.       — Нет! — заверещала она на всю комнату. — Не надо!       На мгновение Энн оцепенела от эха собственного крика, а затем снова разрыдалась.       — Помогите! Пожалуйста, я здесь! — захлебываясь слезами и слюной, она взывала к пустоте в тщетной надежде, что ее услышат. — Умоляю, помогите! — Сухие губы треснули в нескольких местах, наполняя рот солоноватым привкусом крови.       С грохотом рухнув с кровати, она расцарапала лицо о шершавый пол, но даже не обратила на это внимания, просто обессиленно замерши, свернувшись калачиком.       Отчаяние, словно разгневанный монстр, впивалось в нее острыми когтями и рвало внутренности. Она не понимала, каким нужно быть чудовищем, чтобы пойти на такое ради мимолетного удовольствия. Удовольствия ли? Пусть Энн и не была специалистом в интимных вопросах, биологию она знала достаточно хорошо, чтобы понять: ему тоже было больно.       Попытка рационализировать произошедшее лишь ухудшила состояние. Ее израненный жестокостью разум пытался найти логику в адской реальности, но вывод был один: он готов терпеть боль ради того, чтобы она страдала. Эта мысль пульсировала в сознании, как ядовитая змея, впивающаяся в самое сердце.       Зачем? Почему он готов мучиться сам, лишь бы причинять страдания ей?       Энн не могла понять это чудовище. Каждая попытка найти ответ затягивала ее глубже в трясину мрака и ужаса. Он наслаждался этим? Насколько же ужасной должна быть душа человека, чтобы получать удовольствие от подобного?       Она чувствовала себя загнанной в угол собственными мыслями и понимала, что не сможет оставить этот вопрос. Но каждый возврат к нему лишь сильнее подчеркивал ее абсолютную беспомощность перед лицом этой темной и ужасающей реальности.       Кейд же размышлял несколько иначе. Он готов был терпеть боль, лишь бы голос в голове замолк хоть на секунду, перестав сводить его с ума. Каждый раз, когда эйфория вспыхивала коротким огнем внутри, он осознавал, что эта кратковременная радость стоит всей той боли, которую он испытывал или причинял.       Эгоист? Возможно.       Но разве это плохо? Это зависит от точки зрения.       И все же он злился. Разумеется, не на свою ласточку, она оставалась для него священной, даже когда ласкалась с Джейком. Он винил всех вокруг, но только не её. Энн была его светом в царстве тьмы и безумия. И сейчас он снова мысленно обвинял Джейка — именно из-за него он, по собственному убеждению, потерял контроль, отступив от первоначального плана: постепенно приручить котенка, которого в итоге лишь загнал в угол, заставив дрожать от звука собственного дыхания.       Поначалу Кейд чувствовал себя почти святым. Еще бы, он трахнул самого ангела. Но затем быстро пришел в себя и разозлился, ведь «засадить малышке», конечно, приятно, но это был лишь поверхностный слой желаний, та пенка, что образуется на кипящем молоке. В действительности он хотел куда большего, не просто обладать ею, а получить её взаимность.       И пусть он выбрал для этого не самый, мягко говоря, не обычный метод — дикий и жестокий, — в его голове это был единственный способ заставить Энн полюбить его. Или хотя бы заставить её разум выдумать эту любовь, чтобы не сойти с ума. Да, на это он тоже был согласен. Пока что.       Боль, страх, паника, смятение — Кейд понимал, что это временный спектр эмоций, на который теперь способна его ласточка. Горько усмехнувшись, он провёл рукавом рубашки под носом, стирая кровь, которая размазалась по лицу.       Он и сам когда-то попал в эту ловушку разума, и тоже из-за неё. В семнадцать Кейд впервые занялся мастурбацией. Картина того, как Энн вошла в класс в новой юбке, стояла перед глазами, когда он ворвался в туалет на третьем этаже, на ходу растягивая пряжку ремня, которая порезала ему палец, оставив небольшой шрам. Кейд назвал это «ласточкиным клеймом», искренне веря, что это Энн отметила его для себя. К слову, в тот день он дрочил так исступлённо, что к моменту, когда ему наконец удалось кончить, член распух так, что мысленно он умолял Бога о помощи, клянясь больше никогда не прикасаться к себе.       Впрочем, он забрал свои слова назад почти мгновенно , потому что был уверен, что умрёт, когда из-за перевозбуждения, сперма распространится по организму и пронзит сердце.       Порой ему приходилось мастурбировать по несколько раз на дню, доводя себя до того, что на внутренней стороне ладони появлялись мозоли. И всё потому, что ласточка повзрослела и округлилась в тех самых «интересных» местах. Кейд поклялся себе, что если она когда-нибудь опустится перед ним на колени, то он подложит под них все подушки интерната. И тут же усмехнулся, понимая, что этого никогда не случится.       Он считал её слишком правильной для того, чтобы она согласиться отсасывать молчаливому чудаку. Хотя в глубине души надеялся стать исключением, подтверждающим правило. Энн казалась ему идеальной во всём, кроме выбора парня. Когда ласточка подарила свой первый танец Джейку, Кейд начал ходить на тренировки ещё чаще, надеясь привлечь её внимание, хотя бы своим размером. Но всё было тщетно: каким бы рельефным он ни становился, Энн по-прежнему не замечала его.       Кейд мог припомнить немало моментов, когда ласточка заставляла его чувствовать себя ничтожеством. Но среди всех дерьмовых воспоминаний одно выделялось особо. Тогда он не видел её несколько недель из-за очередного наказания в карцере и буквально летел к кабинету физики, лелея мысль, что вот-вот её увидит. Но руки бессильно повисли, а член обмяк, когда на повороте он наткнулся на картину того, как его ласточка ластилась к Джейку.       Разозлившись и внезапно вернувшись в реальность, Кейд перевёл взгляд на руку, поднёс кисть к губам и, высунув язык, провёл им по крошечному шраму на пальце. Сердце забилось ровнее, а на душе наступило долгожданное спокойствие. Да, сегодня он не сдержался и причинил ласточке боль. Но впредь он будет терпеливее. По крайней мере, постарается.

***

      Кейд не хотел возвращаться к учебе, но выбора не было. Он должен был продолжать играть роль молчаливого изгоя и слившись с толпой, изображать скуку, продумывая следующий шаг.       На третий день после исчезновения Энн в «Оазисе» царила показная активность. Администрация даже собрала всех воспитанников в актовом зале.       — Мы просим всех сохранять спокойствие и бдительность, — вещал директор. — Ведутся поиски. Мы уверены, что Энн скоро найдется.       Кейд сидел в заднем ряду, слившись со спинкой стула. Он видел, как Тара, сидевшая впереди, сжала кулаки так, а Билли нервно теребил край рубашки.       Один из людей в костюмах шагнул вперед.       — Всем, у кого есть какая-либо информация о местонахождении Энн Шоу или о ее последних контактах, надлежит немедленно сообщить администрации. Любая мелочь может быть важна       Их взгляды скользнули по рядам, на секунду задержавшись на Нико, который демонстративно зевнул, потом на Джейке. Кейд опустил глаза, изображая безразличную скуку. Их риторика была стандартной, предсказуемой, они искали сбежавшую, а не похищенную. Они проверяли друзей, подозревали побег из-за проблем с психикой и даже догадывались обратить внимание на тень, которая годами наблюдала за ней из каждого угла. По мнению Кеда их логика была примитивной линейной функцией, в то время как его план был многомерным уравнением, которое они даже не пытались прочесть.       Позже, как он и предполагал, в подобном выступлении прозвучала ключевая, все оправдывающая фраза:       — По предварительным данным и учитывая историю пациентки, наиболее вероятной версией мы считаем самовольный уход с территории центра. Мы прилагаем все усилия, чтобы установить ее маршрут.       «Как удобно! — промелькнуло в голове Кейда — Они уже списывали ее со счетов. Объявить ее сбежавшей, а значит, снять с себя ответственность».        Спустя еще два дня весь интернат по-прежнему гудел от слухов, но на удивление, Кейд чувствовал себя спокойно. Лишь внутренний восторг временами прорывался наружу, и тогда ему приходилось с усилием сдерживать улыбку, способную выдать его с потрохами.       Кейд был уверен, что если кто и сможет сложить пазл исчезновения его ласточки, то только Нико. При всей своей мудаковатости, тот обладал умом, который Кейд в глубине души уважал. Пожалуй, он был единственный, кто мог сравниться с ним самим. К тому же, именно Нико по какому-то нелепому, раздражающему стечению обстоятельств регулярно заставал его в те самые моменты, когда он , забыв об осторожности, просто не мог оторвать глаз от Энн. То в библиотеке, застывшего с книгой в руках, пока он следил, как она закусывает губу над конспектами. То в саду, когда его взгляд прилип к изгибу ее шеи, пока она заливисто смеялась чьей-то шутке. Нико всегда оказывался рядом и смотрел с приподнятой вверх правой бровью. Но к счастью, пока что этот мудак даже не представляет, что держал в руках ключевые улики.       Вот кого реально ему стоило опасаться, так это Тару. Ее было не купить красивыми версиями администрации. Он видел, как она вчера жестикулируя и с искаженным гневом лицом говорила с приехавшим участковым. Эта розововолосая стерва инстинктивно чувствовала неладное.       На занятии по биологии Кейд скучающе подпер щеку ладонью, делая вид, что его не волнует шепот в соседнем ряду, где друзья Энн обсуждали ее исчезновение. При этом он навострил уши до красноты.       Ему было почти жаль этих несмышленых олухов, предположивших самое очевидное и не заметивших, как горят его глаза. Будь на его месте кто-то другой, Кейд выследил бы похитителя в первый же день.       — Я позвонил отцу, он же шериф, — тихо сказал Билли, заставив Кейда инстинктивно наклониться ближе. — Он обещал лично заняться поисками.       — Почему никто не паникует? — прошипел Джейк. — Энни нет больше недели, а они только начали шевелиться!       — Ты же знаешь здешнюю систему. Всем проще придумать тысячу оправданий, чем признать, что случилось нечто ужасное.       — Но предполагать, что она могла просто взять и сбежать? Они это серьезно?       — Все это странно, — Билли окинул взглядом класс, и Кейд мгновенно уткнулся в учебник. — Но ты не думал, что она правда могла…       — Нет! Она бы никогда так не поступила!       — Ладно, но что, если она не справилась? Ты же помнишь, как ей было тяжело.       — Она бы не сбежала. Хватит об этом! — Джейк, казалось, вот-вот взорвется.       В дверях появилась Тара. Ее лицо было бледным, а под глазами залегли темные тени.       — Он прав. Энни не сбежала бы, не попрощавшись. Не взяв... — она замолчала, глотая ком в горле, — не взяв свою чертову коробку с сигаретами и ежедневником, который она никому не показывала. Она что, по-твоему, решила начать новую жизнь с голой жопой и пустыми карманами?       Джейк что-то сказал, но раздавшиеся в коридоре четкие шаги профессора Медокс заглушили его слова.       Первые двадцать минут урока Кейд предавался воспоминаниям с таким наслаждением, что ему пришлось срочно искать способ отвлечься, дабы не сидеть со стояк всю лекцию. Он начал размышлять, сможет ли когда-нибудь отпустить ласточку из своего гнездышка. Изначально он планировал это сделать, получив желанный «подарок», но теперь сомневался, что вообще на это способен.       В его извращенной логике похищение было актом спасения. Не появись он в ее жизни, Энн вышла бы замуж за недоумка Джейка, родила бы детей, застряла бы в душной рутине и сошла с ума от безысходности. Он ясно видел эту картину: несчастная Энн на замызганной кухне, с сигаретой в дрожащих пальцах, мечтающая отмотать время назад.       Он даже фантазировал, что в таком случае устроился бы к ним садовником, просто чтобы видеть ее каждый день. А в лучшем случае, трахал бы ее на том самом кухонном столе, пока ее муж-неудачник горбатится за гроши.       Кейд не допустил бы такого. Он позаботился бы о своей ласточке куда лучше. И уж точно не позволил бы какому-то маньяку похитить ее почти на глазах у всех и трахать так, что она три дня будет мучиться от боли.       Вот так, пытаясь отвлечься от мыслей о ласточке, он снова разозлился, да настолько, что до крови прокусил губу. Теперь ему следовало бы оказаться рядом с ней, чтобы она утешила, приласкала его своими хрупкими ручками.       Ухмыльнулся, да со смешком, так, что половина учеников в кабинете обернулась, а Медокс недовольно прокашлялась, поправляя очки. Кейд даже не заметил. Погруженный в фантазии, он просидел бы так, не шелохнувшись, даже если бы в здание врезался метеорит. Он так и сиял довольной улыбкой, уставившись в трещину на стене и мысленно оглаживая нежные складки своей Энн.       — Эй, — чей-то толчок в плечо вывел его из забытья. — Кейд.       — Чего тебе? — огрызнулся он, поворачиваясь и встречаясь взглядом с Нико.       — Ничего. Тебя спрашивают.