Тень Ласточки

      Энн.       Сознание возвращалось странно. Первое что Энн ощутила, бала тяжесть в собственном теле. Тугая, вязкая, как будто кожу набили мокрым песком и оставили лежать на холодном бетоне, и от этого контраста казалось, что она не лежит, а просачивается в пол. В доме стало прохладнее, а может быть Энн казалось. Здешний холод не был знакомым по зиме, когда можно укрыться одеялом. Это был безличный холод, живущий в стенах, пришитых к этому месту, и от него будто шел слой инея по костям, вытесняя из них всё тёплое. Следом пришел плотный, тяжёлый запах. Спертый воздух, в давно не проветриваемом пространстве с примесью сырости. Попытка вдохнуть глубже закончилась судорожным провалом, горло сжалось, прокатался сухой, болезненный кашель, разодравший слизистую, и где то между этими ощущениями вдруг всплыла первая мысль:        «Где я?»       Сразу же за этим в животе словно открылась пустота, из которой поползла знакомая, животная дрожь, та самая, из детства, когда сидишь в кладовке и понимаешь, что дверь всё равно откроется не скоро.       Энн попробовала шевельнуть рукой, но та отозвалась неестественным движением, как будто между намерением и мышцей вставала ещё чья-то воля. Пальцы дрожали, когда она подняла ладонь к лицу, чтобы нащупать на своем лице грубую ткань, впившуюся в кожу за ушами, немного влажную в местах, где она, вероятно, уже долго потела. На секунду у Энн возникло ощущение, что сердце провалилось куда то в живот, оставив после себя пульсирующую пустоту, и торопливое, рваное дыхание, которое только подчёркивало эту пустоту. Она попыталась издать звук, проверяя, остался ли голос, но горло взяло и выдало только хрип. Сухой и злой, которого хватило лишь на то, чтобы ещё сильнее обжечь слизистую. Она повернула голову, ткань чиркнула по коже, снова напоминая о себе, и медленно вытягивала руку вперёд, пока пальцы не натолкнулись на, шершавую, зернистую, как если бы бетон пытались прикрыть какой то иллюзией уюта, стену. Иллюзия облупилась, когда немного выше она нащупала неровность, крошечный, но острый выступ, холодный металл, вросший в эту стену намертво, и в тот момент, когда её мозг наконец подобрал к этому слово «гвоздь», мир сузился до этой точки, до этого контакта пальцев с железом, и всё остальное в комнате исчезло, потому что гвоздь означал возможность.       Энни приподняла голову, подалась ближе, повязка натянулась чуть сильнее, и она прижала её к металлу. Сначала нерешительно, будто боялась, что гвоздь исчезнет, стоит ей надавить сильнее, потом с большей силой, двигая тканью вверх вниз, вбок, чувствуя, как нитки цепляются за ржавчину, как та впивается в кожу под повязкой, оставляя царапины, возможно кровь, но это уже не имело значения. Ткань сопротивлялась, рвалась неохотно. Пот стекал по вискам, смешиваясь с грязью, и казалось, что даже собственное тело начинает скользить. Но остановиться она не могла, и когда в тишине вдруг прозвучал тихий треск нити, повязка слегка ослабла. Энн хватило этого, чтобы рывком сорвать её с глаз, не давая себе лишней паузы. Свет, такой жалкий и тусклый для любого нормального помещения, ударил ей в глаза. Зрачки сжались, веки сами попытались захлопнуться, но Энн заставила себя смотреть.       Комната была меньше, чем казалась в её страхах, но именно эта ограниченность давила еще сильнее, потому что тьма даёт пространство для воображения, а здесь всё было уже придумано кем то за неё. Железная кровать у стены, та самая, которую она ощущала спиной, теперь смотрела на неё металлическими прутьями. Маленькая тумба, с одной дверцей, ещё дальше, в углу, была дыра в полу, обрамлённая ржавой кромкой, с приделанным сбоку старым бачком, который будто бы должен был придать всему этому вид приземлённой функциональности, но выходило только хуже, потому что от сознания, что это «туалет», становилось противно. В противоположном углу стоял душевой поддон, отделённый потемневшей, в некоторых местах потрёпанной занавеской. Над всем этим нависал тусклый светильник, дающий не столько свет, сколько бледное напоминание о нём.       Энн попытаюсь подняться, но ноги сразу же одолела унизительная слабость. Пришлось опираться на руки, толкать себя вверх, но тело не держало её, и в итоге она пошла вперёд на четвереньках, чувствуя, как колени скользят по холодному полу. Она не смотрела под себя, не хотела видеть, что именно осталось там, где она только что лежала. Добравшись до двери, она подняла голову и разглядела её ближе. Это была металлическая плита без ручки, без зазора, гладкая настолько, что казалась частью стены. Энн ударила в неё кулаком, но металл даже не дрогнул. Ещё раз, сильнее, так что по костям прошлась противная, тупая боль, но дверь осталась такой же неподвижной. Она попыталась поддеть край ногтями, найти хоть одну неровность, но палец скользил по идеально гладкой поверхности, и это идеальное отсутствие зацепок вызвало в ней тошноту.       Силы уходили вместе с тем как рушились ее надежды. Когда руки больше не смогли подняться, она соскользнула вниз, присела спиной к двери и позволила затылку коснуться металла. Дыхание стало рваным, неровным, грудная клетка дрожала, теряя ритм. Сначала она пыталась удержать эту дрожь внутри, сжимая зубы, прикусывая губу и впиваясь ногтями в кожу. Но внутри уже всё сорвалось. Слёзы пошли по щекам и шее, руки забили по полу, сначала в такт рыданиям, потом просто чтобы хоть что-то чувствовать. Костяшки начали ныть, кожа саднила, и только когда всё внутри выгорело и грудь стала пустой, до неё дошёл резкий, аммиачный, унизительно узнаваемый запах.       Она хотела не смотреть, сделать вид, что ничего не произошло, но взгляд всё равно упал вниз. Под ней расползалась лужа. Тёмное, влажное пятно, которое невозможно было перепутать ни с чем. Жжение между ног догнало её внимание чуть позже, ударило отдельным откликом, и момент осознания разбил ее окончательно.       Она долго сидела, прижав колени к груди, вдыхая тяжёлый, едкий запах. И только когда мышцы начали неметь, она медленно доползла обратно до кровати. Оперевшись ладонью о матрас, Энн заметила под влажной простынёй идеально натянутую клеёнку с металлическими углами. Холодный блеск, ровная поверхность, ни одной складки. В этот момент Энн поняла, что всё здесь предусмотрено и рассчитано.       Тумбочка стояла рядом с кроватью. Энн потянулась к ручке и пальцы обхватили прохладный металл. Внутри оказался один аккуратно сложенный комплект чистого белья и чёрная толстовка, большая, очевидно мужская. Ткань была мягкой, рукава лежали ровно, почти выставочно. Какой-то тихий голод по обычным вещам заставил её взять её в руки, поднести к лицу и вдохнуть. Реакция пришла сразу, будто удар изнутри: запах был знакомым, вписанным глубоко на подкорку сознания. Она пахла им. Это было невыносимо. Первым порывом было швырнуть толстовку на мокрую простынь, утопить её в этом углу. Но второй голос, тот, что отвечал за выживание, быстро прикинул, сколько её голое, дрожащее тело выдержит холод. Она сидела, сжимая толстовку, пока по коже снова не пробежали мурашки. Потом отложила её на край кровати, стараясь не смотреть на неё. Взгляд снова упал на клеёнку. Она резко сорвала мокрую простыню, чувствуя, как влажная тяжесть тянет руки вниз. Скомкала её и швырнула в сторону дыры, служившей здесь туалетом. Затем достала чистую простыню и развернула её.       Энн добралась до душа, держась за стену. Старая занавеска коснулась её плеча, оставив на коже мерзкое липкое ощущение. Она повернула кран, даже не рассчитывая увидеть воду. Сначала раздалось булькающее кашлянье, потом из душа выплюнуло несколько рыжих сгустков ржавчины, и только затем хлынула мутная струя. Не давая себе ни секунды подумать, она шагнула под неё, взяла мыло и начала водить им по коже, будто пыталась стереть не грязь, а сам факт того, что к этой коже кто-то прикасался без её разрешения.       В голову полезли обрывки воспоминаний, те, что она надеялась ее сознание заблокирует: грубые руки на ее шее, животе, ниже; её собственные крки, боль, отвращение. Липкий осадок внутри поднялся весь разом, смешался с мутной водой. Энн продолжала тереть кожу до красноты, до жжения, но по прежнему чувствовала грязной.       Слёзы, которые она считала исчерпанными, вернулись незаметно, смешиваясь с водой, и от этого казалось, что этот хлипкий душ плачет вместе с ней. Когда поток воды начал холодеть, Энн выключила кран и постояла секунду в тишине, слушая, как капли с её скул, подбородка и волос падают на поддон. Звук был ровным, пустым, как отсчитывающийся метроном. Она вышла и взяла толстовку, оставленную заранее. Натянула её через голову, почувствовала, как влажная ткань опускается на плечи, закрывает грудь, живот, бедра. Запах монстра начал душить, но это было лучше, чем оставаться голой в этом холоде.       Она вернулась к кровати и медленно опустившись на нее, уставилась в потолок. Энн чувствовала, как по телу проходят мелкая дрожь, как мышцы то проваливаются в расслабление, то снова напрягаются, будто внутри включается и выключается странный ток. Хотелось повернуться на бок, свернуться, укрыться одеялом, которого не было, спрятать лицо. Толстовка служила одновременно и укрытием и напоминанием. Она положила ладонь себе на живот и в этот момент поняла, что все это только начало. Сейчас ей дано время успокоиться, привыкнуть к линии стен, выучить углы. Потом он вернётся. Такие комнаты не создают ради того, чтобы кого-то оставить здесь умирать.       Мысль о нём вошла в неё, как металлический крюк, вкрученный в позвоночник. Она попыталась оттолкнуть её, перебить чем-то другим, но любое воспоминание вело назад: к его кряхтению, к мерзким словам, касанием. Блуждания по разуму только усиливали тошноту. Тогда она выбрала единственное, что оставалось: считать вдохи.       Вдох, выдох, один, два, три — пока счёт не сбился, а время не расползлось в стороны, теряя форму.       Вдох, выдох, четыре, пять — подавляя желание вскочить, броситься к двери, опять бить в металл.       Вдох, выдох, шесть, семь — ощутить тяжёлую пустоту, похожую на слабость после болезни.       Вдох выдох, восемь, девать, десять — вжаться затылком в жёсткую подушку и не позволять себе закрыть глаза, ведь темнота вновь притянет образы, которые начнут пробегать по краю сознания.       Кейд.       Солнце всегда раздражало его, но именно в тот день утренний свет, пробивающийся через высокие окна столовой, казался почти издёвкой. Слишком яркие, слишком уверенные в своей правоте, будто мир решил лично протереть ему глаза и сказать: «Посмотри, всё нормально, всё тихо, все живут дальше».       «Ненавижу».       Этот свет лез под кожу, бил в виски, словно хотел доказать, что где-то там, снаружи, существуют люди, спокойно жующие свои хлопья, обсуждающие расписание, пересказывающие сплетни. Люди, которым даже в голову не придёт, что всего в сорока минутах лесного хруста сидит она — одна, дрожащая, тянущая воздух сквозь зубы.        Он вошёл в столовую, взял поднос, положил на него овсянку, тост и чай.       «Я не хочу есть».       «Но ты должен».       «Ты должен выглядеть нормально».       «Нормально».       «НОРМАЛЬНО».       Пустой поднос привлёк бы внимание, а внимание — враг.       Он придирчивого оглядел зал. Яркие худи, смех, лязг вилок, кривые попытки повторять шутки, пустые разговоры про расписание — всё это мельтешение казалось ему какой-то липкой бутафорией, слишком яркой упаковкой, скрывающей тухлое, прелое нутро.        Замолчали бы все разом — было бы лучше.       Он предпочёл бы бетон, сырость и холод. Та реальность, где сейчас сидит она, настоящая.— правда. Здесь — скверно сыгранный спектакль.       Мысли неизбежно продолжали тянуться к Энн. Он отчётливо видел как она лежит на постели, как короткие судороги пробегают по телу, как пальцы дрожат, как рука тянется к повязке, трёт её до крови, ищет гвоздь, находит — конечно, находит, умница, как её глаза болезненно сужаются от света, но она всё равно заставляет себя смотреть.       Видение рождалось в его голове как чёткая трансляция, будто он сидит за односторонним стеклом и наблюдает идеально запущенный эксперимент.       Рука автоматически подносила куски тоста ко рту, чай остывал. Он делал вид, что ест, сохраняя привычный образ тихого, раздражающе нормального ученика, тем временем, как его взгляд медленно двигался по залу, фиксируя нужные фигуры. Розовые волосы Тары были маяком, сигнализирующим о потенциальной опасности. Она сидела, отгородившись от мира стеной из отчуждения и агрессии, и вгрызалась в яблоко Затем его глаза вцепились в Билли, который сидел чуть поодаль, сгорбившись над своим планшетом.       И, наконец, Джейк. Внезапно в Кейде что-то содрогнулось, сжалось в тугой, ядовитый клубок. Этот ничтожный червь сидел, уставившись в свою тарелку с овсянкой, и методично, с тупым выражением лица, жевал. Просто жевал. ЖЕВАЛ. В то время как Энн, его Энн, была одна, в холодном лесном доме, в полном отчаянии. Разве он не должен был сходить с ума? Не должен был рвать на себе волосы, бегать по коридорам, в ярости и отчаянии требовать ответов? Кейд, считал, что должен, но вместо этого он ел. Как жвачное животное.Как будто ничего и не произошло. Как будто она была всего лишь временным развлечением, о котором можно легко забыть за порцией овсянки.       Он почувствовал, как дыхание на секунду сбилось, а пальцы сжали вилку настолько сильно, что металл чуть согнулся.       «Вот бы ты подавился этим своим дерьмом и захлебнулся. Чтобы его легкие наполнились этой липкой, безвкусной массой. Чтобы лицо посинело, а глаза вылезли из орбит в последнем, жалком ужасе».       Кейд подумал, что это было бы справедливо. Более чем справедливо. Джейк был для него мусором, который даже не заслуживал права дышать тем же воздухом, что и она.       Он заставил себя расслабить хватку, отломил кусок безвкусного тоста и медленно прожевал. Пытаясь отвлечься он представлял себе ее в их гнездышке. Сидящую на кровати, дрожащую. Может, она сейчас ела? Мысль о том, что их тела, разнесенные пространством, выполняют одно и то же действие, синхронизированные его волей, вызывала у него странное, глубокое чувство покоя. Это была самая чистая форма близости, какая только могла существовать. Он здесь, в эпицентре бури, а она в идеальном, контролируемом вакууме, который он для неё создал.       Внезапно слух уловил обрывок разговора за соседним столом. Кейд перестал жевать.       — …и я сказала этому говнюку-психологу, что он либо полный идиот, либо специально строит из себя идиота, — возмущалась Тара. — Сбежать? Через главные ворота? С камерами? С охраной? Она что, невидимка? Или летать научилась, пока мы спали?       — Вероятность самовольного ухода через главный вход в дневное время составляет… — пересчитывая, моргнул Билли, — 0.3%. Ночью — 2.1%. Оба значения ничтожно малы, — закончил он, почесав переносицу.       — И что тогда мы можем сделать?! — ляпнул Джейк, наконец оторвавшись от своей овсянки. — Они нас не слушают! Никто не слушает! Мы говорим, а нам кивают! Как будто мы пятилетние! Да она же… она же просто… просто… — он запнулся, не найдя слово, и только беспомощно развёл руками.       — То и можем, что не дать им всё это замять, — выплюнула Тара, резко убирая с лица прядь, которая лезла ей в глаза. — Я лично встану им поперёк горла. Каждый божий день буду ходить к директору и не дам им превратить это в «ну, бывает». Кто-то же должен был её видеть? Они просто не хотят копаться.       — Статистически вероятность свидетеля… — начал Билли, но Тара хлопнула ладонью по столу.       — Сейчас не математика, Билл!              Билли обиженно прижал планшет к груди. Джейк тяжело выдохнул, оглянулся по сторонам, словно проверяя, не подслушивает ли кто. Парадоксально — именно он говорил громче всех:       — Мы не можем сидеть и ждать! Она… она же… чёрт! Почему никто ничего не делает?!       — Потому что они идиоты, которым проще списать это на «эмоциональный срыв» или хрен знает что ещё. Потому что один трудный подросток — это не повод поднимать тревогу, — процедила Тара. — Но мы не будем это делать. Мы...у меня есть идея. Приходите вечером ко мне.

***

      Позже днём Кейд продолжал изображать обыденность в спортзале. Гулкий стук блинов возвестил об окончании подхода. Он опустил штангу, сел на скамью и на несколько секунд уткнулся лицом в полотенце, впитывая влагу.       Именно в этот момент Нико отклеился от своей стайки. Его искусственный кашель, слишком громкий и неуместный, прозвучал как сигнал начала. Не спеша, с наигранной небрежностью, он поплелся к кулеру.       Кейд заметил это сразу.       Показуха.       Наполнив бутылку, Нико задержался, сделав парочку ленивых глотков, и бросил через плечо фразу, стараясь, чтобы голос звучал расслабленно, но тот все равно предательски дрогнул:       — Надо же, Рид… — он глотнул ещё раз, как будто тянул время. — Работаешь, как будто… э-э… компенсируешь стресс. Это всё из-за того, что серость сбежала, да? И теперь тебе… не на кого глазеть?       Последние слова впились в оголенный нерв, но Кейд не дрогнул ни единым мускулом. Он поднял взгляд так медленно и плавно, что Нико инстинктивно отступил на сантиметр. Микроскопическое движение, невидимое ни для кого, кроме них двоих.       Тот неловко фыркнул, пытаясь вернуть себе мнимый контроль, и уже громче, на публику, бросил:       — Хотя… — он облизал губы, повернувшись к Кейду чуть боком, как бы показывая остальным, что он «всё контролирует». — Я вот подумал. Может, это ты решил спрятать серость? Чтобы никто её не смотрел на нее… кроме тебя?       Кейд оставался недвижим. Он не предлагал ни вызова, ни отступления, лишь абсолютную, давящую пустоту. Его взгляд был лишен всякой эмоции, и от такого спокойствия у нормального человека могла бы застыть кровь в жилах.       — Забавная теория, — наконец произнес он. Его голос был ровным и тихим. — Но лишенная смысла. А вот твой интерес к её исчезновению… действительно наводит на размышления. Что ты с ней сделал, Нико? Неужели твоя очередная туповатая шутка зашла слишком далеко?       У Нико дёрнулся уголок рта. Он что-то пробормотал, бессвязное и постыдное, и поспешно ретировался к своей группе. Кейд проводил его холодным взглядом. Переменная «Нико» была помечена как «потенциально проблемная». Угроза минимальна, но требует наблюдения.       Он снова лег на скамью, пальцы уверенно обхватили холодный гриф.       Вверх-вниз.       Вверх-вниз.       Монотонный ритм, тяжесть металла и напряжение мышц возвращали ощущение контроля, вытесняя всё лишнее. И пока тело работало, мысли, очищенные от шума, вновь текли к единственной точке — в тишину заброшенного домика, к ней.

***

      Ночь всегда была его временем. Днём он носил маску «тихого, нелюдимого улиточного мальчика», ходил с опущенными глазами, делал вид, что у него просто трудный характер.        Ха. Смех сквозь кровь.       Как только в коридорах гас свет, всё лишнее спадало, как кожа, которая никогда не была его.       Он снова думал об Энн. Нет, не думал, он жил ею, как будто у него в груди вместо лёгких стояла её тень, и она двигалась при каждом вдохе.       По плану он должен был пойти к ней через два дня. Так было правильно и безопасно. Пусть придёт в себя. Пусть шум в интернате спадёт. Пусть все эти глупые люди успокоятся и убедят себя, что всё нормально. Он же умеет ждать..       Да?       Раз ласточка. Два ласточка. Три — он пролежал ровно двадцать минут.       Раз ласточка. Два ласточка. Три — попытался представить её спящей.       Раз ласточка. Два ласточка. Три — не помогло.       Тишина начала давить. Тяжёлая, как мокрое одеяло на лицо. И чем тише становилось, тем громче внутри него билось желание не умещающееся в план.        Иди. Иди. Иди. Иди.       Пальцы впились в одеяло. Он хотел её увидеть. Хотел слышать её дыхание, настоящее, а не фантомное. Хотел проверить все стены, все углы, убедиться, что мир не посмел её тронуть без него.       Пошло всего дня разлуки, но он не выдержит больше и часа. Ему даже стало смешно от того, что он всерьёз считал это возможным.       Стул улетел в сторону. Кейд резко встал, шагнул к шкафу, рывком распахнул дверцу и вытянул первую попавшуюся куртку. Так торопился, что даже не стал застегиваться. Плевать. Ветер пусть проникает в грудь, пока пальцы дорожает от нетерпения.       Кейд приоткрыл дверь и бесшумно выскользнул в ночной коридор. Он знал маршрут до автоматизма: прямо, мимо комнаты надзирателя, откуда доносился приглушенный шепот телевизора, затем левее, к тяжелой пожарной двери в старый сад. Эта дверь никогда не была на сигнализации. Очередная прореха в бутафорской безопасности «Оазиса».       Раз ласточка. Два ласточка. Три.       Оказавшись на месте, он надавил на холодную железную ручку. Дверь со скрипом поддалась, впустив в коридор порыв влажного, холодного воздуха. Один шаг, и он оказался снаружи. Луна заливала сад призрачным серебром, превращая яблони в сгорбленные черные силуэты.       Он был уже в двух шагах от пролома в ограде, когда в тени развесистого дуба, притаившийся у стены главного корпуса, возник Нико. Но Кейд прошёл мимо, не обернувшись и не сбавив темпа. Он был полностью поглощён своей целью.Настолько, что всё остальное перестало существовать. Будь на его пути хоть весь интернет, выстроившись в шеренгу, он бы просто прошёл сквозь них, не заметив.       Ещё один шаг и Кейд шагнул в тёмную пасть леса. Нико так и не сдвинулся с места.       Он видел его.       А Кейд его — нет.       И это делало ситуацию чуть сложнее.

***

      Спустя полчаса он стоял перед зеркалом. Серая вуаль пыли лежала на стекле, и искажала его отражение. Кейд уже переоделся в одежду, припрятанную здесь заранее. Простая чёрная толстовка на два размера больше бесформенным мешком обвила его тело, скрывая очертания плеч и торса, делая силуэт еще более массивным. Его пальцы сжали мешок из грубого холста. Когда-то в нём, вероятно, хранилось зерно или картофель. Он отыскал его в чулане, среди прочего хлама старого лесника. Быстрыми движениями Кейд прорезал в толстой ткани два неровных разреза для глаз и один, рваный, для рта.       Он натянул мешок на голову. Грубая бечёвка, найденная там же, впивалась в шею, когда он затягивал её на мёртвый узел сзади. Последний штрих. Гарантия того, что маска не сползёт в самый неподходящий момент. Шершавая, пропахшая пылью и потом материя втиснулась в губы, и каждый вдох теперь рождался в лабиринте из грубых нитей, каждый звук глушился, не долетая до внешнего мира.       Тишину разрезал скрип.       Раз. Два. И дверь, сдавшись, отворилась.       Он вошёл, его массивный силуэт заслонил скудный свет из коридора, поглотив и без того бледные сумерки комнаты. Энн, сидевшая на кровати, инстинктивно сжалась в комок, отползая к стене до тех пор, пока спина не упёрлась в холодный бетон. Расширенные от ужаса глаза выхватывали из полумрака безликую, чёрную фигуру. Не человек. Оно...       Кейд замер в паре шагов, его взгляд, скользнул по ней, методичностью сканируя: чистое бельё, влажные волосы, дрожащие руки. И главное широко открытые, лишённые повязки, полные немого отчаяния и неповиновения глаза. Внутри него что-то екнуло. Короткий импульс, странная смесь ядовитого одобрения и возбуждения              — Ты сменила бельё и даже... приняла душ без моей помощи, — голос под мешком был сладким ядом, просачивающимся сквозь грубую ткань. Он смаковал каждую деталь. Кейд сделал шаг. — Я впечатлён, ласточка. Даже больше, чем рассчитывал.       — Не подходи! — выкрикнула, но голос сорвался, хрустнул. Звонкое, тонкое «не» разбилось о стены, как стекло. Она вжалась в бетон так сильно, мечтая слиться со стеной.       Он немного наклонил голову.       — Кричишь, но бежать не пытаешься. Мне повезло и ты так быстро сдалась?       — Я сказала не подходи! — дрожа всем телом повторила Энн, но он проигнорировал ее.       — Ты сняла повязку, моя маленькая бунтарка.       — Я хочу видеть лицо человека, который... который это делает! — она выдохнула так, будто выдирала слова из горла руками. В голосе смешались ненависть, страх, попытка ухватиться за хоть какую-то логику. — Лицо! Я хочу знать, кто ты!       Он тихо рассмеялся. Смех был коротким, хриплым, неприятно сухим.       — Ты правда уверена, что хочешь этого? — он подошёл еще ближе. — Думаешь, станет легче? Думаешь, если увидишь лицо, то перестанешь бояться?       — Покажи свое лицо! — почти истерично выкрикнула Энн.       Он поднял руку и провёл пальцами по мешку, будто проверял, на месте ли он.       — Ты ошиблась дверью, ласточка. В этой комнате приказывать буду только я.       — Я хочу знать, кто ты! — она упёрлась спиной в стену.       — Нет, — он качнул головой. — Ты хочешь видеть лицо монстра. Хочешь убедить себя, что есть «оно», а есть «ты». Но я не хочу чтобы ты видела во мне монстра, Энн, — произнёс он так мягко, что от этой сладкой приторности ей стало хуже, чем если бы он кричал.       Ещё ближе. Настолько, что её собственное дыхание упёрлось ему в грудь, отскакивая назад и застревая в горле. Кейд медленно опустился на колени, сравняв их взгляды. Он видел, как ее зрачки расширились, как затрепетала артерия на шее, когда он снял перчатку с правой руки.       — Ты дрожишь от предвкушения? — тихо спросил он. В его голосе звучала неподдельная нежность, словно он обращался к любимой, а не к пленнице.       — Не смей... — она попыталась выставить вперёд руки, заслониться, но они предательски тряслись, не слушаясь.       — Я слышал, как ты ворочалась той ночью. Стонала, — он наклонился чуть ближе, и его дыхание стало горячим пятном у её щеки. — Это я снился тебе? Твоё тело ещё помнит мой вес? Оно скучает по нему?       — Нет... — это был уже не крик, а хриплый, разбитый шёпот, полный стыда. И самый ужас был в том, что Энн дательно помнила каждое отвратительное прикосновение.       Он запутал пальцы левой руки в её влажных от пота волосах на затылке и потянув, заставил её запрокинуть голову, смотреть в его почти что черные глаза.       — Лжешь. Ты всегда лжешь самой себе. Но твоё тело не умеет лгать. Я знаю, оно становится влажным и податливым, когда его берут силой.       Она замерла, парализованная сплавом ужаса и омерзения.       — Рано или поздно оно начнёт отзываться на мои прикосновения по-настоящему, — почти ласково продолжил он. — Это лишь вопрос времени.       — Ты сумасшедший... —прошептала она.       — Сумасшедший? Возможно, — он провёл обнажённой тыльной стороной пальцев по её щеке, размывая стекающую слезу. Кожа под его прикосновением вспыхнула ледяным огнём. Энн вздрогнула, пытаясь отдернуться, но его хватка в волосах удержала её на месте.       — И всё же я первый человек, который не боится заглянуть в самую грязь твоей души и найти там алмаз. Джейк хотел твое тело и улыбку, а я хочу всё. Твои слёзы, твой страх, твою ненависть. Всё, что ты так яростно прячешь. Это всё моё.       Он выпрямился во весь рост, достал из кармана толстовки новую черную повязку, и протянул её ей.       — Завяжи.       — Нет! — Она поползла по кровати, прижимаясь к стене, как будто могла провалиться в неё. — Пожалуйста! Не делай это снова!       Он заинтересовано наклонил голову набок.       — Не делать что? — его голос был тихим и смертельно спокойным. — Не давать тебе то, в чём ты на самом деле нуждаешься?       Кейд с интересом наблюдал, как дрожь пробегает по её телу, начиная от плеч и заканчивая кончиками пальцев, словно невидимая струна, которую дёрнули и заставили звучать. Ему нравилась эта моментальная, неподконтрольная ей физическая реакция, эдакий примитивный, но столь искренний язык, на котором её тело разговаривало с ним куда откровеннее любых слов. Его пальцы сильнее впились в её затылок, и он поймал себя на мысли, что её кости под кожей напоминают хрупкий, тончайший фарфор. Ему хотелось не просто обладать ею, а раствориться в ней, стереть границы между ними, чтобы ни одна частичка её не принадлежала никому, кроме него, поэтому было так соблазнительно проверить предел этой хрупкости, приложив чуть больше давления, лишь для того, чтобы просто увидеть, как совершенство рассыпается в прах.       — Ты понимаешь о чем я...       — Не заниматься с тобой любовью? — его голос прозвучал притворно-невинно, почти по-детски, и этот контраст с его действиями был омерзителен.       — Это не так называется! — она почти выкрикнула это, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони, пытаясь яростью загнать обратно накатывающий ужас.       — А как это называется, Энн? — комната словно сжалась до размеров его тени. — Что я не должен с тобой делать? О чём ты меня так умоляешь? Назови это. Давай, произнеси вслух.       Она сглотнула ком в горле, её губы дрожали, отказываясь формировать слова. Произнести это, означило не просто назвать, а признать, вытащить наружу и сделать кошмар ещё более необратимым и реальным. Молчание было её последним укрытием, и он методично разрушал и его, заставляя её самой стать соучастницей этого ужаса.       Энн почувствовала, как подступает тошнота и горький комок подкатывает к самому горлу. Её пальцы судорожно впились в грубую ткань его толстовки, в тщетной попытке оттолкнуть, но это было как пытаться сдвинуть скалу. Кейд наблюдал любопытством за этой жалкой пародией на сопротивление, а затем слегка увеличил давление своих пальцев на ее затылке.       Едва заметное движение, но этого хватило, чтобы её тело обмякло, окончательно сдавшись. Воля растворилась, оставив лишь первобытный ужас. Пятна поплыли перед глазами, и ей показалось, что еще мгновение, и сознание уплывет в темноту. Она глотала воздух короткими, прерывистыми глотками, а Кейд в это время ловил каждое изменение на её лице, каждый мускул, дрогнувший в панике, каждый неуловимый блеск в глазах, предвещающий слезы. Его губы искривились в чём-то, отдаленно напоминающем улыбку, когда расстояние между их лицами сократилось до сантиметра. Он чувствовал её прерывистое, горячее дыхание на своей коже.       — Скажи это, — прошептал он в экстазе, в котором граница между болью и наслаждением стиралась, и он наслаждался этим смешением, как самым изысканным коктейлем.       За последние несколько дней Энн пережила такой водоворот эмоций, что теперь они слились в одно сплошное, пульсирующее пятно паники. Кейд наблюдал за этой метаморфозой с леденящим душу удовлетворением. Он медленно покачал головой, изображая попытку взять себя в руки, но это был лишь жест, часть спектакля. На самом деле контроль был полным и безраздельным. И её борьба, эти жалкие, отчаянные судороги воли, которые он чувствовал под своими пальцами, не мешали ему, а лишь разжигали сильнее.       — Не... не... — даже эти слоги давились её горлом, раня изнутри. Она выдавила их, уставившись в трещины на бетонном полу. — Не насилуй меня.       Он удовлетворённо выдохнул.       — Завязывай, ласточка. Надень её сама и прекрати истерить. Иначе мне придётся занять твой рот чем-то другим, пока я это сделаю. Выбор за тобой.       Кейд наблюдал, как в её глазах боролись проблески воли с животным, всепоглощающим страхом. Он даровал ей иллюзию контроля, зная, что это высшая и самая жестокая форма власти: заставить жертву самостоятельно подписать свой приговор.       Энн медленно протянула дрожащую руку. Её онемевшие от ужаса пальцы едва не выронили чёрную ткань. Он видел, как её взгляд метнулся по сторонам в поисках несуществующего выхода, и ему дико захотелось поймать этот взгляд, заставить его остановиться и смотреть лишь на него.       — Я... я не могу, — её голос сорвался на бессильный шепот.       — Можешь, — поправил он удивительно мягко, почти ободряюще.       Она сглотнула ком слёз и, закусив губу до крови, начала с неуклюжими, деревянными движениями натягивать повязку. Ткань съехала набок, она снова поправила её, пальцы заплетались, не слушаясь. Кейд с трудом сдерживал порыв сделать это за неё, его пальцы буквально горели от жажды снова впиться в шелк её волос. Но он заставил себя остаться неподвижной глыбой. Терпение. Всё должно было идти по плану. Её унизительная борьба с куском ткани была частью церемонии.       Когда повязка наконец скрыла её глаза, погрузив мир во тьму, он издал тихий, одобрительный звук, похожий на мурлыканье большого хищника.       — Видишь? Ты справилась.       Энн не ответила. Она сидела, сгорбившись, чувствуя, как мелкая, неконтролируемая дрожь вытравляет из тела последние силы. Он сделал шаг вперёд, и она инстинктивно втянула голову в плечи, как черепаха, пытающаяся спрятаться в раковину.       — Хорошая девочка.       Его пальцы начали медленно водить по её щеке, стирая и размазывая новые, горячие слезы. Её слёзы были нектаром, а её страх самым искренним признанием в любви, которое он когда-либо получал.Он видел в ее отчаянии ужасающую, первозданную чистоту.       — А теперь ложись.       Кейд ловил каждое её микроскопическое движение, каждую задержку дыхания, каждый сдавленный всхлип. Его сильные руки мягко навили ей на ключицы. Она не сопротивлялась. Её тело стало тяжёлым и безвольным грузом, которое он с лёгкостью уложил на кровать. Мысль о борьбе была где-то далеко, за толстым, звуконепроницаемым стеклом усталости и шока. Он уложил её, с показной заботой поправив подушку, и Энн тут же прижалась к стене, когда пружины жалобно скрипнули под его весом, занявшим место рядом.       — Не надо... — едва слышно взмолилась она снова. — Пожалуйста, отпусти меня.       — Лежи смирно.       Она инстинктивно сжалась в комок, ожидая удара, но его рука мягко легла ей на бок.       — Дай руку.       — Нет... — она прижала ладони к груди, пытаясь стать меньше, незаметнее.       — Я не стану приставать.       — Я не верю тебе...       «Ни одному твоему слову».       — А зря. Я единственный, кто говорит тебе правду. Дай руку.       Энн чувствовала себя так, словно собирается совершить самоубийство, но все же протянула дрожащую руку. Его пальцы сомкнулись на её запястье мертвой хваткой.       — Не трогай меня... — она попыталась отодвинуться, но кровать была клеткой, а стена ее холодным краем.       — Разве ты не хочешь, чтобы я тебя успокоил? Приласкал? — его голос был обволакивающим ядом, сладким и удушающим.       — Я хочу, чтобы ты исчез!       Он остановил свою руку на её затылке, мягко прижимая её лицо к своей груди, где под толстой тканью мерно стучало сердце хищника. В тот миг он почувствовал прилив такой всепоглощающей нежности, что это было сродни безумию. Он хотел разобрать её на молекулы, чтобы понять до конца, вдохнуть её сущность и удержать в себе навсегда. Его любовь не была светлой, она была биологической необходимостью, хищным инстинктом, заставившим волка бережно нести в зубах свою добычу, потому что сжирать её сразу было бы кощунством.       Его пальцы дрожали от переполнявших его чувств, в этой странной смеси ярости и обожания, когда хочется и защищать, и уничтожить, чтобы ни у кого больше не осталось ни кусочка.       — А я хочу, чтобы ты наконец перестала пытаться убежать.       Энн сглотнула, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть.       «Убежать? От тебя? Я бы поползла по битому стеклу, лишь бы не чувствовать твоего дыхания на своей коже».       — Зачем?.. Почему я? Почему всё это?       Его пальцы начали медленно накручивать прядь её волос. Он представлял, как эти же пальцы с такой же нежностью сжимали бы ее горло, ощущая под кожей трепет ее жизни, полностью ему принадлежащей.       «Эти пальцы... Они ломали, душили, причиняли боль. А теперь делают вид, что нежат».       — Разве не очевидно? — он наклонился ближе, и его горячее дыхание коснулось её уха. — Я люблю тебя, Энн.       Она замерла. Мозг, отказываясь верить, застыл в ступоре. Любовь? Это называется ЛЮБОВЬЮ? У него в голове опарыши вместо мозгов. Это не любовь, это извращение. Пытка! Ей стало физически плохо, желудок сжался в комок.       — Ты... ненормальный, — выдохнула она, и в голосе прозвучал уже не гнев, а ледяной, всепроникающий ужас. — Какая любовь? Ты похитил меня!       — Я спас тебя, — поправил он без тени сомнения в своей абсолютной правоте. — От мира, который тебя ненавидит. Разве Джейк был бы с тобой так честен?       «Спас? — мысленно выкрикнула она. Ты украл меня! Ты отнял у меня всё»!       — А твоя правда— это запирать людей в подвале?       — Моя правда — это дать тебе то, чего ты на самом деле хочешь. Ты пытаешься удержаться за свою версию происходящего, — тихо продолжил он, и её плечи дёрнулись от одного только тембра, — но эта версия слабая, она трещит и не выдерживает даже минуту реальности.       «Нет! — закричало внутри нее все существо. Мой страх имеет твое лицо, твой голос, твои руки! Ты его автор! »       — Ты цепляешься за мысль, что я причина твоего страха, но дело не во мне, Энн, дело в том, что ты впервые осталась наедине с собой, без советов и мнения других.       Она тряхнула головой:       — Нет… нет… это не так...       — Не так? — повторил он. — Ты сидела здесь много часов, и твоя паника началась не тогда, когда я пришёл, а задолго до этого, и ты это знаешь, — его голос стал ниже, — ты боялась темноты, тишины, собственных мыслей, дыхания, ты боялась самых простых вещей.       «Потому что в этой темноте и тишине я остаюсь наедине с мыслью о тебе! — рыдал ее внутренний голос. Ты заполонил всё, даже воздух!»       — Я понимаю тебя, лучше тебя самой, — вдохнул запах ее волос, и ее пронзила очередная волна тошноты       «Не смей. Не смей прикасаться к моим воспоминаниям, к моей личной боли. Ты её палач, а не свидетель».       — Ты живёшь в мире, где никто тебя не видел по-настоящему, все видели только то, что им удобно было видеть. Я единственный, кто увидел тебя полностью, не потому что хотел, а потому что ты вываливалась из своих собственных границ так громко, что это невозможно было игнорировать.       «Увидел? Ты не увидел, ты вломился! Ты изнасиловал мое доверие, мое пространство, мое тело!»       — Я забрал тебя из мира, который тебя не держит, — он наклонился к ней чуть ниже, так что она чувствовала тяжесть его дыхания через ткань маски, — и ты можешь сколько угодно сопротивляться этой мысли, но она будет возвращаться, снова и снова, потому что внутри ты знаешь: я единственный, кому ты по-настоящему нужна.       Энн мысленно захохотала, и этот смех был похож на предсмертный хрип. «Я нужна тебе, как воздух нужен тому, кого ты держишь под водой. Ты не даешь мне жить, чтобы чувствовать себя живым. Это паразитизм».       Энн ничего не ответила, чувствуя, как по щеке скатилась очередная слеза.       «Ты выиграл этот раунд. У меня не осталось слов. Только ненависть. Она горит во мне, и я надеюсь, ты это видишь».       — Будем спать или займемся чем-нибудь поинтереснее?       Фраза повисла в воздухе тяжелым, ядовитым облаком. Ее тело, предательски помнящее каждое прикосновение, похолодело. Оно помнило боль, унижение, его тяжелое дыхание в темноте.       — Нет! — её голос сорвался на шепот. — Я... я буду спать.       — Умная девочка, — усмехнулся он, и его рука возобновила гипнотизирующее движение в ее волосах.       Энн притворилась, что засыпает, вжимаясь в матрас, стараясь дышать ровно и глубоко, но внутри всё кричало в немом ужасе. Любовь. Он называет это любовью. Значит, спасения нет. Легче сбежать от того, кто ненавидит, чем от того, кто так «любит». Последнее, что она услышала перед тем, как сознание все таки отключилось, был его тихий, довольный шепот:       — Спи, моя любимая ласточка.       Кейд чувствовал, как её тело постепенно обмякает, последние остатки напряжения медленно уходят, сменяясь тяжёлой, безвольной глыбой истощения. Её дыхание становилось глубже и ровнее, пока его рука двигалась автоматически, вычерчивая бесконечные, убаюкивающие круги на её затылке.       Он думал о том, что сейчас, в этот самый момент, он не просто держит её. Он переписывает её реальность. Стирает старую боль и подменяет её собой. Своим присутствием, своим прикосновением. Он считал что ее сон в его объятиях станет первым шагом к принятию, пусть и вынужденным, но реальным. Кейд правда верил, что рано или поздно её подсознание поймёт, что единственный источник «безопасности» и «покоя» для нее в этом мире — это он.       Он не шевелился, боясь нарушить этот хрупкий, но такой совершенный момент. Кейд лежал и слушал её ровное дыхание, чувствовал слабое биение сердца у своей груди. И в его душе распускался ядовитый, уродливый цветок. Он назвал это счастьем, не способный отличить расцветающую жизнь от начинающегося гниения.