Часть 10
4 декабря 2025 г., 20:40
Кейд проснулся от странного, слишком плотного тепла, которое будто бы просочилось сквозь кожу и прилипло к внутренностям. Оно было чужим, но таким желанным, что у него перехватило дыхание. Сердце ударило глухим щелчком где-то под рёбрами. Он быстро понял: это не сон, это реальность. Тяжёлая, вязкая, живая. Тепло исходило от неё, от маленького свернувшегося комка человеческого страха, впившегося затылком в его подбородок. В мягкой подбрюшной глубине всё сжалось, требуя, настаивая. Это был момент чистейшего триумфа, отравленный уксусом животного желания. Разум праздновал победу, а тело требовало награды.
Он с силой удержал себя, выровнял дыхание, превратив его в бесшумное движение грудной клетки. Ни один мускул не дрогнул.Потому что сейчас для него было важнее то, как она лежала, как будто пыталась уменьшиться, уменьшиться до размера пылинки, спрятаться в своем собственном теле.
Её хрупкая, изящная спина словно растворялась в его груди. В туманном полусне она, должно быть, приняла её за что-то иное. За защиту. За опору. Эта мысль вывернула его изнутри, вызвав странное, почти болезненное смятение, которое он тут же вдавил внутрь, как ломающееся ребро.
В тот момент он не имел права на мягкость, не тогда, когда всё было так близко к идеальному равновесию, когда она наконец-то перестала метаться, дёргаться от каждого шороха, и пытаться разорвать воздух. Теперь её тело говорило за неё, оно само подползало ближе, ища опору. Эта бессознательная, чисто рефлекторное притяжение вызывало в нём чувство торжества, да такое острое, что он едва не застонал.
Всё это было закономерно. Ее организм искал источник тепла, и он стал этим источником, оказавшись единственным теплым объектом в радиусе нескольких километров.
Кейд лежал, прислушиваясь к её дыханию, которое с каждой секундой становилось то ровнее, то сбивчивее. Иногда ему казалось, что она дышит слишком красиво, слишком интимно, чтобы позволить кому-то ещё это слышать. Смешно, но ревность к воздуху была для него нормой.
В тишине комнаты, рядом с её телом, Кейд слышал лишь гул в собственной голове. Словно рой осатаневших мыслей бился о стены черепа, сталкиваясь и сшибаясь в попытке найти опору, удержать шаткий мир. Он с болезненной ясностью представлял, что будет, если она проснётся сейчас: осознание его близости, её беззащитности в его объятиях, а затем немедленный порыв оттолкнуть, отстроить заново руины своих границ.
Но из самых тёмных глубин его существа поднимался иной голос, который шептал, что ночь забрала у неё почву под ногами и впустила его на самое сокровенное пространство. Он чувствовал это по сбивчивому ритму её дыхания, по тем периодическим вздрагиваниям, и мурашкам пробегающим по её коже. Её тело, её подсознание уже запомнили его. Приняли его форму и тяжесть. И, подтверждая эту победу, Кейд позволил себе вдохнуть запах её волос.
Он осторожно приподнялся на локте, чтобы увидеть её лицо, скрытое под чёрной повязкой, и тёмная ткань, лежащая на её закрытых веках, вызвала в нём странное чувство удовлетворения, потому что именно он дал ей эту тьму, именно он сделал её мир управляемым, безопасным, упорядоченным. Потому что в темноте она принадлежала только ему, и он знал, что когда она проснётся, первое, что она почувствует, будет не свет, а его дыхание на своей коже. Он будет первой реальностью, которую она встретит, и мысль об этом наполнила его таким тихим, тяжёлым счастьем, что он закрыл глаза, позволяя себе это маленькое, чудовищно сладкое удовлетворение.
И ведь он не лгал: он правда любил её. По-своему, не теплом, а жаждой обладать. Некоторые люди дарят цветы, а Кейд хотел подарить ей новую нервную систему.
Он медленно опустился обратно, почти не касаясь матраса, завис над ней, и чем дольше он смотрел на её лицо, тем сильнее в нём нарастало это странное, болезненное чувство, похожее на голод, который не утолить ни дыханием, ни прикосновением. Потому что это был голод обладания, ведь даже во сне она не принадлежит себе.
Внезапно Кейд поймал себя на том, что шепчет почти неслышно, одними губами, горячим дыханием в полсантиметра от её уха:
— Спи ещё, ласточка… Дай мне посмотреть на тебя.
Его собственная мольба, пропитанная похотливой нежностью, возмутила его. Внутри вспыхнула знакомая злость. Он не должен просить. Он должен брать. Ему захотелось сорвать повязку, впиться пальцами в её веки, заставить её смотреть на него, видеть, кто её хозяин, пока она ещё мягкая и тёплая от сна. В тот момент, когда мысль готова была стать действием, Энн надрывисто вдохнула.
Он застыл. Мир сузился до точки. Проснулась?
Когда Энн чуть вздрогнула, Кейд почувствовал, как внутри распахивается что-то похожее на жадную, хищную радость, потому что это дрожание было первой нотой их утреннего спектакля. Он наклонился ближе, так что его грудь снова коснулась её спины, и его дыхание полоснуло по ее шее.
Энн проснулась так, будто кто-то ударил её по затылку тем самым вырывав из сна, который, как выяснилось, был не убежищем, а новой разновидностью ловушки. Ещё не пришедший в себя разум начал паниковать, поднимать тревогу внутри, как сирену, пробирающую до костного мозга, потому что осознание, хотя и медленно, но смещалось в ту точку, где она понимала, что лежит не одна.
Внутри неё что-то оборвалось, сжалось, перекрутилось в тугой узел, и она поняла, что её собственная голова — её враг, потому что первое, что пришло в голову, было абсолютно невыносимо:она действительно спала рядом с ним.
Уснула в его присутствии, но не потому, что смогла поверить, а потому что была измотана, раздавлена, выжата до последней капли. Её тело не сделало различия между «безопасностью» и «истощением», оно выбрало первое, что напоминало покой, и это стало омерзительным компромиссом, который она никак не могла принять, потому что её мозг кричал, что это предательство. Потому она, возможно, упустила свой единственный шанс сбежать.
Повязка всё ещё была на глазах, не то чтобы она забыла о ней, просто снять её, означало потерять время, выдать звук, вдохнуть лишний раз и привлечь внимание. Энн не могла позволить себе ни секунды задержки, ни одного лишнего трепета. Она так привыкла к этой слепоте, что та стала временным щитом, который хотя и не спасает, но делает его дыхание над ухом чуть дальше.
Она попыталась сдвинуться, но её мышцы были ватными, пропитанными свинцом предательского сна. Каждая клетка кричала от усталости и стыда. Она ощущала его за спиной, как гравитационную аномалию, чёрную дыру, что вот-вот затянет её обратно.
«Вставай. Вставай немедленно. Вставай, пока он молчит.»
С нечеловеческим усилием, дрожа так, что зубы стучали, она подалась вперёд. Отрывала своё тело от матраса, который ещё хранил форму их двоих. Энн двигалась так осторожно, будто под ней была не кровать, а минное поле. Хотя настоящий взрыв ожидал её позади.
Каждый миллиметр ее движения был мучением, борьбой, спазмом, потому что её тело всё ещё помнило тепло, от которого оно само же и пыталось сбежать. Мускулы кричали предательским хором, требуя вернуться к источнику жизни в этом ледяном аду. А Кейд лежал и смотрел, как она уползает. И его охватило ликующее, чудовищное восхищение. Какая же она красивая в своей жалкой, дрожащей попытке сбежать. Как беспомощно прекрасны эти судорожные сокращения мышц на ее ногах. И как невыразимо прекрасно будет затащить её обратно, ощутив под ладонью этот трепет отчаяния.
Для Кейда её попытка бегства была высшей формой флирта. Каждое дрожащее движение подтверждало её живость, а значит, и ценность. Её страх был эссенцией, которую он собирал по капле.
Нога соскользнула на пол. Ледяной удар бетона пробрал кожу, но этого оказалось мало. Энн хотела убежать, раствориться, стереть из памяти позор этого утра, когда её собственное тело предало её, потянувшись к теплу тюремщика. Она готова была перестать существовать, лишь бы не чувствовать эту липкую, тошнотворную вину.
И именно в этот миг, когда она почти уже стояла, согнувшись в жалкой, дрожащей позе на краю кровати, его голос разрезал комнату.
— Доброе утро, ласточка.
Кейд понимал, что говорит слишком мягко, что в его тоне прорывается та самая вязкая, удушающая нежность, которую он питал к каждому ее действию. Он, наверняка бы, удивился, если бы знал, что для Энн его словами были увечьем. Будто кочергой высекли на внутренней стороне её черепа.
Энн замерла. Вся её натура, всё существо сжалось в точку острого, животного понимания: её видели. Всё это время. Её жалкие, ползущие попытки были не побегом, а спектаклем для одного зрителя. Она была милым зайцем, наивно полагавшим, что волк его не видит.
«Ты… смотрел? Всё? Видел, как я… перелезала? Как дрожала? Как пыталась уйти?»
Веки сжались так, что звёзды поплыли перед глазами, даже сквозь повязку.
— Куда ты так спешишь?— продолжил Кейд всё тем же спокойным, обволакивающим тоном. — Неужели я уже наскучил тебе? А мне так нравилось наблюдать, как ты спишь. Ты так мило прижималась ко мне, словно боялась, что я уйду.
От этих слов ее эмоционально вырвало. Она чувствовала себя грязной, обманутой собственным телом. Да, ночью она инстинктивно искала тепло, защиту, но это не было осознанным выбором. Это была ловушка, а она была животным, попавшим в капкан и прижимавшимся к холодному металлу.
Она хотела крикнуть: «Нет! Я не прижималась!», но слова застряли в горле комом стыда и бессилия. Единственное, что ее тело смогло сделать, так это отшатнуться. Резко, вслепую, на чистой, первобытной панике.
Нога запуталась в одеяле. Равновесие ушло. Мир накренился. Она рухнула с кровати, больно ударившись локтем о бетон. Энн лежала, сбив дыхание, пытаясь понять, что ещё принадлежит ей. Кейд же не спешил вставать, думая о том, что если бы она могла видеть себя со стороны, поняла всё гораздо быстрее.
Внутри него все пело .Эта попытка ускользнуть лишь доказывала, насколько она жива и насколько ценная. Кейд наслаждался этим моментом, когда она лежала поверженная, и вся ее сущность была сконцентрирована на нем, на его молчаливом ожидании. Это была его форма объятий.
— Ну вот, — произнёс он с мягкой, липкой усмешкой, в которой сквозила неподдельная нежность. — Неужели моё общество настолько невыносимо, что ты предпочитаешь ему грязный пол? Вставай, Энн. Не порть нам утро.
Лежа на полу, Энн поняла, что он наслаждается каждой секундой ее дрожи.
Каждым следом страха, который он же и вложил в неё. Она чувствовала себя бумажной куклой, которую кто-то смял, разгладил и теперь с любопытством разглядывал оставшиеся складки
Кейд медленно поднялся, давая ей время осознать его приближение. Тень его тела отняла последние клочки тусклого света, и крепкие руки сомкнулись вокруг ее талии.
Энн дернулась, ударилась плечом ему в грудь, попыталась вывернуть корпус, но он держал слишком крепко. Она билась хаотично, с разрозненными толчками, которые не приносили результата. Дыхание сорвалось на прерывистые, панические вздохи.
— Не заставляй меня удерживать тебя силой, — в его голосе впервые прорвалось страдание. — Пожалуйста. Я не хочу причинять тебе боль.
В отчаянном, слепом порыве она наклонилась и впилась зубами в его запястье. Сильнее, чем думала, что способна. Пока не почувствовала на языке солоноватый, металлический вкус его крови. Его рука дрогнула всего на секунду.
Этого хватило. Она вывернулась, оттолкнулась от него и рванула вперёд. Плечо ударилось о край кровати, но адреналин заглушил боль. Она бежала, на ходу пытаясь сорвать с глаз мешающую ткань. Казалось свобода была в двух шагах.
В следующее мгновение её дёрнули за капюшон толстовки с такой чудовищной силой, что в глазах потемнело, а в шее хрустнуло. Она рухнула на колени, ладони больно шлёпнулись о бетон.
— Прекрати! — раздражённо рявкнул Кейд, но Энн уже не слышала. Она царапала пол, пытаясь зацепиться хоть за что-то, её пальцы скользили в пыли. Воздух врывался в лёгкие судорожными рывками. Ноги дёргались, пытаясь уползти, но он тянул её обратно, к себе, к кровати.
Кейд жаждал её повиновения, но она, казалось, нашла последние крохи силы. Она шипела, вырывалась, и каждый дюйм её тела кричал омерзением к нему. Он обхватил её одной рукой так, что у неё заныли рёбра, и швырнул на кровать. Её спина ударилась о матрас, выбив воздух.
— Отпусти… пожалуйста… отпусти…
— Бороться бессмысленно, Энн, — прорычал он, прижавшись к ней бёдрами, давая ей почувствовать всю твёрдость своего желания. — Ты не понимаешь... что ты со мной делаешь,— он говорил шепотом, полным агонии. Его руки дрожали, когда он продолжал держать ее одной рукой , а другой потянулся к пряжке ремня.
Затем его рука скользнула. Ладонь легла плашмя на низ, чувствуя под собой напряжение каждой мышцы. Энн вздрогнула всем телом и попыталась отодвинуться, но упёрлась в стену.
— Нет, пожалуйста... — её голос сорвался, и по щекам потекли горячие слезы. — Я... не хочу.. я не могу.
— Не можешь что? — он наклонился, и его губы через грубую ткань мешка коснулись её ключицы, оставив жгучий след. — Принять моё восхищение? Мою нужду в тебе?
Его пальцы начали ласково водить по её животу, неумолимо опускаясь ниже.Она издала резкий, задыхающийся звук, животное вскипание паники, и с силой сомкнула ноги.
— Нет! Перестань! Я прошу тебя!
— Я должен, — его голос сорвался, стал хриплым и надтреснутым. — Я должен, ласточка. Иначе я сойду с ума. Ты свела меня с ума. Одна мысль о тебе сводит меня с ума.
Одной рукой он легко, почти нежно прижал её запястья к подушке над головой. Другой рукой он взял её кисть, ту самую, что только что бессильно толкала его, и с непререкаемой силой прижал её ладонь к тому самому месту, где его желание было твердым и безжалостным.
— Почувствуй, что ты со мной делаешь, — прошипел он, и его дыхание стало горячим и прерывистым. — Ты свела меня с ума. И теперь ты будешь убирать этот беспорядок. Ублажи меня рукой, ласточка.
— Я не буду... Я не стану этого делать... — её попытка рычания обернулась хриплым, отчаянным выдохом. Она попыталась отдернуть руку, но его пальцы, обвившие её запястье были капканом из плоти и кости.
— А я не даю тебе выбора, — промурлыкал он. Он направил её руку, заставил пальцы обхватить его, и его собственный глухой стон вырвался наружу.
Она дёрнулась, пытаясь сжать руку в кулак, но он был сильнее. Его пальцы вцепились в её, разжимая один за другим, заставляя обхватить его. Кожа на его члене была на удивление бархатистой, но под ней чувствовалась стальная, переполненная кровью твердь. Он был полностью эрегирован, крупный и тяжёлый в её неумелой хватке, настолько горячий, что казалось, обжигает её ледяные пальцы. Влажная от предэякулята головка упруго упёрлась в её ладонь.
— Ты сделаешь это сама, или я напомню тебе, как это бывает, когда я беру тебя силой. Хочешь снова почувствовать это?
Энн замерла. Воспоминания, которые она пыталась похоронить, обрушились на нее с новой силой. Слезы разъели щек и ее рука обмякла в его хватке. Воля, собранная по крупицам за ночь, рассыпалась в прах. Её рука обмякла, сдалась.
— Вот и умница, — выдохнул он, и в его голосе снова появилась эта удушающая, слащавая нежность. — Подари мне наслаждение, докажи, что ты моя.
В этот момент он не чувствовал триумфа. Он чувствовал головокружительную близость. Её холодные пальцы на его горячей, сверхчувствительной коже были для него самым сокровенным доказательством их связи. Эта её покорность, вымученная и горькая, была тем семенем, из которого он лелеял надежду вырастить её любовь.
Его пальцы сжимали её, направляя, задавая ритм. Медленный, нарочито чувственный толчок её кисти от основания к головке. Её ноготь случайно провёл по самой чувствительной узкой щели уретры. Он резко зашипел сквозь зубы и его бёдра дёрнулись вперёд, проталкивая член глубже в её сомкнутые пальцы.
Он наблюдал за её лицом, за дрожащими губами, сдерживающими рыдания. Эта вымученная покорность, это жертвоприношение её последних остатков достоинства были для него сильнее любой страсти.
— Да… вот так, — его голос сорвался. Он прижался грубой тканью мешка к её шее, вдыхая запах её страха, её слёз, её непокорности, превращавшейся в апатию. — Даже когда ты ранишь… это прекрасно. Ты рождена для этого… Для меня. И однажды ты сама это поймёшь. Однажды ты попросишь меня об этом.
Энн отключилась, стараясь не чувствовать под пальцами пульсацию его вен, не слышать сдавленных стонов, не существовать в этом теле, которое он использовал.
Его движения её рукой стали резче, жёстче. Хватка на её запястье стала болезненной, оставляющей синяки. Ритм ускорился, превратившись в серию коротких, хлюпающих движений. Кейд низко застонал, прижался к ней всем весом, его тело напряглось в финальном, мощном спазме.
Тишину комнаты разорвал его хриплый, надрывный выдох. И тут же на кожу её оголённого живота, на простыню, хлынула волна густого, почти обжигающего жара. Он кончил обильно, с силой, и тёплая, липкая жидкость растеклась по её коже, просочилась сквозь плотную ткань, пометив её с унизительной, биологической очевидностью.
Ее рука безжизненно упала на простыню. Энн тут же прижала ее к груди, пытаясь стереть все ощущения: бархатисто-шершавое, живое тепло, пульсацию под кожей, липкую влагу его семени, теперь холодящую на её собственной коже. Но оно въелось в мышечную память, в самые тёмные углы нервной системы, которые теперь навсегда будут знать вес и форму его возбуждения в её ладони.
Кейд полностью расслабился. Глубокое, слегка болезненное удовлетворение разливалось по его жилам тёплой волной, посылая приятные спазмы по животу и бёдрам. Тело было тяжёлым, благодарным. Мышцы, секунду назад бывшие камнем теперь обмякли. Он лежал, прислушиваясь к тишине, нарушаемой только её прерывистыми, слишком мелкими вдохами.
Странно, как спокойно лежится рядом с тем, ради кого ты готов свернуть мир в трубочку. Но еще страннее то, как она всё это время умудряется думать, что ты её просто мучаешь.
Он медленно провёл ладонью по её щеке, растирая солёные дорожки слёз.Его прикосновение было нежным, если не считать того, что его пальцы всё ещё пахли им и ею.
Иногда, ему казалось, что, прикасаясь к ней, он теряет собственные отпечатки пальцев. Что частички его кожи, его сущности остаются на ней, а её боль, её стыд впитываются в него через кончики фаланг. Взаимный, ядовитый обмен.
Паузу разорвал её тихий, сорванный шёпот. Он вырвался из какой-то внутренней, надорванной пустоты, и повис в воздухе, дрожа и тая:
— За что ты... так?.. Откуда в тебе столько… ненависти ко мне?
В груди Кейда стало тесно и горячо, будто кто-то захлопнул дверцу шкафа, в котором задыхалась его нежность, и прищемил её край.
— Ненависти? — переспросил он так тихо, что её веки дрогнули под повязкой — Ласточка, ты правда думаешь, что это ненависть? Ты правда смотришь на всё это и видишь только зло?
Он медленно наклонился, и тень от его мешка легла на её лицо.
— Я пойду по головам ради тебя, — пауза. — И плевать, если сначала мне придётся их отрубить. Все до одной. Чтобы проложить тебе дорогу в мире, который тебя не достоин.
Энн вздрогнула. Не так, как он любил, а так, как будто внутри у неё всё обвалилось сразу. Он чуть прикрыл глаза, сдерживая вспышку того бешенства, которое вызывала в нём её слепота.
Если бы она знала, как это его бесит. Думать, что он вредит ради вреда. Будто его действия, это проявление какой-то абстрактной жестокости, а не единственный известный ему язык, на котором он кричит о всепоглощающей нужде в ней. Она была не жертвой в его истории. Она была всей историей. Единственной реальностью, которая имела значение.
— Я не… понимаю… — её голос сорвался, горло сведено спазмом, будто её душат.
— Конечно, не понимаешь, — тут же отозвался он. — И не поймёшь, пока не захочешь понять. Пока не примешь правила нашей игры.
Он видел, как её мозг пытается выстроить причинно-следственные связи там, где царит только первобытный инстинкт. Любовь, в её понимании, давно сгорела в его душе, превратившись в чистый, кристальный закон обладания. И этот закон он считал высшей, единственно честной формой чувства.
Он коснулся её подбородка двумя пальцами, заставив её чуть поднять голову. Кожа под его подушечками была влажной и горячей от слёз.
— Я делаю это потому, что ты — моя. Потому что с момента, как я тебя увидел, иного исхода быть не могло.
Фаланги его пальцев вновь намокли от горячих слез.
— Ты думаешь, я ненавижу тебя, Энн? Но если бы это была ненависть, разве я стал бы жить тобой? Дышать тобой? Разве я знал бы наизусть каждый твой вздох? Как меняется твой пульс, когда ты лжёшь? Как дрожит уголок твоего рта, прежде чем ты заплачешь? Разве ненависть изучает свой объект с таким… благоговением?
Он наклонился ещё ближе, и его шёпот стал густым и обволакивающим.
— Ненависть убивает, ласточка. А то, что во мне… Оно заставляет жить.
Она хотела отодвинуться, но не смогла, ведь тело не слушалось. И он это заметил.
Конечно заметил. Он всегда первым замечал то, что она пыталась скрыть. Это было его слабостью и её приговором.
Кейд чуть наклонился вперёд, и её прерывистое, тёплое дыхание ударило в грубую ткань мешка на его лице, просачивалось сквозь неё.
— Так что нет, ласточка. Я не ненавижу тебя. Я просто люблю тебя. Так сильно и неправильно. Так всепоглощающе, что это, кажется, может погубить нас обоих.
Она долго молчала. Слишком долго для его нервов. Тишина вокруг них натянулась колючей проволокой когда она Энн, к сожалению, смогла выдавить из себя следующую фразу:
— Джейк… любит меня правильно.
Слова упали между ними будто камни со скалы. Глухо. Тяжело. Больно.
И абсолютно не к месту.
Кейд застыл. Внутри него, в том самом месте, где ещё теплились остатки чего-то, что можно было бы назвать самообладанием, что-то порвалось. С треском. С ощущением падения в ледяную пустоту. Его взгляд сузился до двух ледяных точек.
Ах, вот оно. Достигла дна и решила копнуть глубже. Решила ткнуть его лицом в эту пошлую, дешёвую сказку. Сравнить с тем идиотом, чья любовь была настолько хрупкой, что не смогла бы удержать её даже в мыслях, не то что в реальности.
— Джейк, — повторил он.
Она дрогнула, но не отвернула голову. В её позе читалось упрямство, та самая глупая, отчаянная надежда, что имя, произнесённое вслух, может стать щитом.
— Да. Он… он любит меня, — её голос сорвался на полуслове, но она, стиснув зубы, продолжила — Он переживает. И… он никогда не сделал бы… такого. Он не причинил бы боль.
Тишина, воцарившаяся после этих слов, была оглушительной. Комната будто втянула в себя весь кислород, оставив только вакуум, наполненный холодом и нарастающим давлением. Даже пылинки в луче света, пробивавшемся сквозь щель в ставне, казалось, замерли.
— Ты сейчас… — он хрипло, беззвучно рассмеялся. —Ты правда решила сравнить меня с ним? С этим… подобием мужчины?
Он медленно покачал головой, и в этом движении была вся бездна его презрения и… странной, почти отеческой жалости к её наивности.
— Ты считаешь, что он любит тебя, — его голос стал более тихим, — потому что гладит по плечу и говорит, что всё будет хорошо? Потому что дарит цветы и целует в щёку? Потому что его любовь удобна, безопасна и не требует от тебя ничего, кроме милой улыбки в ответ?
Как мило. Как трогательно. Как по-детски. Как чертовски, до мозга костей, глупо и жалко.
Он провёл рукой по мешку на голове, будто пытаясь удержать череп от распада на части от этого чудовищного абсурда.
— Джейк не выдержал бы и трёх минут рядом с той правдой, в которой мы с тобой существуем.
Он наклонился так близко, что она почувствовала, как грубая ткань касается её лба.
— Ты говоришь, он любит тебя. Хорошо. Допустим. — Его тон стал смертельно-спокойным. — А он готов убить за тебя? Не на словах, а на деле. Взять нож, пистолет, голыми руками и лишить жизни другого человека, лишь бы твой взгляд не омрачился страхом? Готов врать за тебя? Ложь за ложью, строить альтернативную реальность, в которой только вы двое, а весь мир может сгореть? Готов тащить тебя на себе, когда ты сама так отчаянно пытаешься утий на дно, запираясь в убойной после обеда?
Пауза. Едкая. Прожигающая насквозь. Она казалась вечностью.
— Готов умереть за тебя? Не красиво в фильме, а по-настоящему. Чувствуя, как уходит жизнь, и думая только о том, чтобы ты сделала следующий вдох? Нет? — Его голос упал до шёпота. — Тогда не смей даже думать сравнивать его детские, юношеские чувства с тем адским пламенем, которое ты разожгла во мне.
Энн сжала пальцы в кулаки, но это были кулаки из ваты и страха.
— Он бы никогда… не причинил... — прошептала она.
— Никогда, — повторил он тихо. —Да. Не способен. Он не способен на настоящую любовь. На ту, что не боится быть уродливой, жестокой, всепоглощающей. На ту, что требует всего. А я… — он откинулся назад, и в его позе появилось странное величие обречённого, — я, кажется, способен только на такую. И ты обречена быть её объектом. Пока смерть не разлучит нас.
Он медленно встал.
Он медленно, как будто каждое движение давалось с огромным усилием, поднялся с кровати. Внутри него что-то осыпалось, крошилось, превращалось в пыль. Её слова, это глупое, ранящее сравнение, задели там, где не было никакой защиты. Ударили по вере, что она, в конце концов, поймёт.
— Я не ненавижу тебя, — повторил он, глядя на её согнувшуюся, маленькую фигурку. Но сейчас… я зол из-за того, что ты настолько ослепла, что не видишь разницы между мной и теми, кто рядом с тобой только пока удобно.
Кейд нехотя сделал шаг назад.
— Подумай над этим, — сказал он уже спокойно, отворачиваясь к двери. — И поешь нормально, Энн. В тумбе будет новая еда. Не заставляй меня волноваться о твоём физическом состоянии.
Он остановился на пороге, не оборачиваясь, и добавил:
— Если не поешь, я накормлю тебя сам. Прямо в глотку. До последней капли. Поняла?
Дверь закрылась за ним гулким щелчком замка. В комнате осталась только она и тяжёлый, сладковато-горький запах жидкости, медленно остывающей в прохладе ее тюремной камеры.
***
Горячая вода хлестала по плечам, но не могла смыть тот жгучий шрам, что оставили в груди её слова. Они горели, как раскалённая проволока, обвитая вокруг рёбер. «Джейк меня любит». Он с отвращением фыркнул, и его дыхание смешалось с клубами пара от воды. Любит. Конечно. Любит, пока не нужно пачкать руки. Пока любовь умещается в рамки приличного ужина и романтичных вздохов на пороге. Он провёл ладонью по лицу, стирая воду и усталость, и вгляделся в своё отражение в запотевшем зеркале. — Ненависть… — пробормотал он, и его голос прозвучал хрипло в кафельной комнате. — Какая же ты глупая, ласточка. Какая слепая. Он смыл пену с рук. И тут, внезапно, из глубин памяти всплыло что-то острое, как осколок. Ему тринадцать. Дорога между гаражами, пахнущая бензином и ржавчиной. И две собаки, дворняга и его, полукровка Брут, вцепившиеся друг в друга в немой, свирепой схватке. Кейд стоял в трёх шагах, парализованный этим хаосом из клыков, рычания и летящей слюны. Он не понимал, что делать. Через мгновение из тени гаража вышел Рэй. Он даже не попытался крикнуть, свистнуть, бросить палку. Он просто подошёл, оценивающе посмотрел на дерущихся, а затем его рука молниеносно впилась в загривок чужой собаки. Животное завизжало, оторвавшись от Брута. И тогда Рэй, все тем же спокойным выражением лица провёл лезвием охотничьего ножа по горлу дворняги. Звука почти не было. Только мягкий, влажный хрип. Кровь хлынула на бетон, растекаясь густой лужей. Собака судорожно дёрнулась и обмякла. Отчим стряхнул алые капли с клинка и посмотрел на Кейда. — Запомни, сопляк, — хрипло сказал, пряча нож. — Твою псину можешь обижать только ты сам. Чужие на это права не имеют. Защищай своё. Любой ценой. Кейд тогда не ответил. Он не мог оторвать глаз от растущего тёмного пятна на сером бетоне. Но почему-то запомнил эту фразу. Вода барабанила по его спине, пытаясь смыть запах крови из воспоминаний. — Ненавижу… — снова повторил он, прислонившись лбом к прохладной плитке. — Я не ненавижу тебя, дурочка. Я ненавижу мир вокруг тебя То, что он испытывал к Энн, было ближе к религии, чем к ненависти или даже любви в обычном понимании. Она была его иконой, его священным текстом, его искуплением и грехом в одном лице. Он бы молился на неё, если бы знал, как. Кейд вышел из душа, резко закрыв за собой дверь, и замер в полумраке. Вода, стекающая с тела, казалась нечистой. Она смывала пот и сперму, но не могла смыть ощущение её холодных пальцев на его коже. Он заставил её взять его в руку, и та тихая, яростная борьба между её волей не чуть не портила наслаждения. Энн с отвращением, но двигала своей крохотной ручкой вверх-вниз, пока он смотрел, как её лицо искажается от унижения. Кейд знал, что в тот момент где-то в глубине, под слоями страха, Энн осознает, что это её новая реальность, и новая нейронная цепь всегда будет приводить ее разум к нему. Шум воды был гимном его терпению, которому он сам иногда удивлялся, ведь для человека, который свернул бы шею за грубый взгляд, он слишком мягко обращался с девушкой, которая неоднократно пыталась разбить ему сердце своими выходками. Он вспомнил, как утром смотрел на её губы, приоткрытые в беспокойном сне и думал: «Попросить? Или заставить?». Мысль заставить эти губы обхватить его, почувствовать на своем языке, в горле, вызвала мгновенную, болезненную эрекцию. Но он сдержался. Кейд считал себя джентльменом. Худшим из всех возможных, но все же джентльменом. А потому, прежде чем насладиться её ртом, он хотел сначала сам изучить его вдоль и поперёк. Ощутить на своём языке каждый миллиметр, попробовать вкус. Он хотел довести её до того состояния, когда отвращение смешается с шоком от этой интимной профанации, и она забудет, как дышать, растекаясь на его языке. А потом… потом он будет кормить её собой, пока её горло не научится принимать его рефлекторно, пока это не станет для неё таким же естественным, как дыхание. Тело было расслаблено, а в паху слабо ныло приятное эхо. Он провёл ладонью по низу живота, представляя её волосы, которые он позже заплетёт в косы, чтобы они не мешали, когда он будет трахать ее в рот, который сначала обнюхает и оближет его, как свое имущество. Всё должно быть по порядку. Он вытерся грубым полотенцем, растирая кожу до красноты. Ему нравилась эта лёгкая, жгучая боль. Она была эхом той, гораздо более глубокой боли, что он читал в её глазах. Внутри зародилась садистская мечта смешать эти две боли в один коктейль, чтобы её страдание и его наслаждение стали химически неразделимы, сплавились в новую, прочную субстанцию. Вытерев последнюю каплю с внутренней стороны бедра, он задумался: а если лизнуть её щёку, пока слёзы ещё не высохли? Какой будет вкус? Нужно будет попробовать. Обязательно. На мгновение он закрыл глаза, и сознание услужливо подбросило образ того, как он прижимает её голову к подушке, а его язык, медленно исследует сначала мочку уха, чувствуя, как она вся сжимается от щекотки, потом переходит шею, туда, где бьётся, потом ключицу… а потом путь лежит ниже, туда, куда она, в своём «правильном» мире, никогда бы не подпустила его так скоро.Но он заставит. Кейд видел себя её личным гуру. Он перепаяет её синапсы, перепишет её вкусовые рецепторы, взломает самые потаённые комнаты её психики и устроит в них склад своего влияния. Завтра, может, он просто будет держать её за подбородок, заставляя смотреть в глаза, пока она ест, чтобы каждый глоток ассоциировался с его властью. Послезавтра — заставит принять с ним душ. А потом, когда почва будет достаточно удобрена, он ляжет между её бёдер и своим языком, доведёт её до неконтролируемого, стыдного оргазма. Такого, что она навсегда запомнит, кто первый, заставил её тело дрожать от удовольствия. И после этого любое её будущее прикосновение к себе самой будет лишь жалким напоминанием о нём и его ласке. В тишине ванной его тихий смешок прозвучал неприлично громко и пусто. Он даст ей всё. Сначала боль, потом стыд, затем смутное, грязное привыкание к его присутствию как к единственной константе. А уж потом, очень постепенно, крошечными дозами, он позволит ей почувствовать что-то похожее на облегчение. На благодарность. А там, глядишь, проклюнется и тот росток любви. Он посмотрел на своё отражение. В уголках губ застыла улыбка знатока, предвкушающего долгую, изысканную и мучительную дегустацию. Он был уверен, что полностью контролирует ситуацию. По крайней мере, так ему казалось в тот момент Кейд вытер волосы, оделся и несколько секунд стоял неподвижно.Утро было странно спокойным. В груди не было привычного ледяного кома, мысли текли плавно, без содроганий. Он даже позволил себе короткую мысль о том, что мог бы остаться в комнате, упасть на кровать и не двигаться до обеда. Внутри было ощущение тишины, которой он давно не чувствовал. Он даже отметил, что воздух в комнате стал будто бы свежее, а может быть она просто наконец начал дышать полной грудью. Но долг есть долг. Пропускать занятия было нельзя. Все должно выглядеть, как обычно. Он вышел в коридор, щёлкнув замком. Сделал пару шагов по скрипящему паркету, и замер. Взгляд наткнулся на фигуру, возникшую впереди. Нико стоял, прислонившись к косяку двери в свою комнату, с таким видом, будто простоял там целую вечность, поджидая. Он посмотрел на Кейда слишком спокойно, с насмешкой, которой не было раньше. Кейд почувствовал, как настроение ломается, будто в воздухе резко стало меньше кислорода, а внутренности наполнились раздражением. Нико оттолкнулся от стены и подошёл чуть ближе. Не слишком близко, но так, что дистанция изменилась до пренебрежительной. — Прогулка ночью была продуктивной, Рид? Мозг Кейда мгновенно начал выстраивать цепочку, анализируя каждую переменную: Что тот мог видеть? С какой стороны? В какое время? Насколько близко подошёл? Мысли метались, как крысы в лабиринте, но лицо оставалось каменным. Нико решил, что имеет право вмешиваться. Какая изощрённая, медленная форма самоубийства. — Не знаю, о чём ты говоришь. — Ответ вылетел сразу, ровно, отточенно, будто он репетировал перед зеркалом тысячу раз. Он смотрел сквозь Нико, сквозь стену за его спиной, в какую-то точку в несуществующей дали. Обычно этот взгляд работал безотказно, но сегодня что-то было не так. Нико не дрогнул. Вместо этого он сделал новый шаг. Ещё ближе. — А я думаю, это тема, которую стоит обсудить, — произнёс Нико тихо, чуть наклонившись вперёд, будто делясь секретом. — Может, при всех. В столовой, например. За завтраком, когда все такие сонные, восприимчивые… желающие послушать что-нибудь интересное. Удивительно, как много дешёвой бравады может умещаться в человеке, которого не хватило бы и на половину грамотного удара. Но смелость часто появляется там, где отсутствует инстинкт самосохранения. Кейд почувствовал, как мышцы спины и плеч напряглись в единый, тугой жгут. — Советую не увлекаться так фантазиями, Хейган, — произнёс он, и сам сделал шаг навстречу, сокращая дистанцию до опасной. — Они к хорошему не приводят. Нико в этот раз не отшатнулся, а слегка наклонил голову. — Я бы на твоём месте был осторожнее, Кейд, — тихо, почти сказал он. — Тайное всегда становится явным. Особенно когда твоё внимание… рассеяно. Занято чем-то другим. Или кем-то. Последнее слово он произнёс с лёгким, едва уловимым акцентом. Кейд ощутил, как по спине пробежал ледяной, рой мурашек. Он что-то знает. Не может не знать. Кейд видел, что Нико получает удовольствие от этого разговора. Это раздражало сильнее всего. Чужая уверенность и неконтролируемое желание копаться в чужом грязном белье.Он не боялся разоблачения. Он боялся вмешательства. Все процессы, которые он строил, держались на точности. Никто не должен был вставлять туда свои руки. — Ты переоцениваешь и своё знание, и свою значимость, — произнёс Кейд, удерживая голос в ровной, безэмоциональной плоскости. Но внутри уже закипала лава. Мысль о том, чтобы просто придушить этого болтуна здесь и сейчас, в пустом коридоре, была сладкой и мгновенной. Он представил, как его пальцы смыкаются на этой тонкой, насмешливой шее, как тот самый охотничий нож Рэя впивается в горло. Защищай своё. Любой ценой. Нико приподнял уголок губ, будто услышал то, чего ожидал. Он отступил, медленно, демонстративно давая дорогу, но взгляд его оставался напряжённым и прилипчивым. Кейд двинулся вперед, чувствуя как чужие глаза прожигают его спину. Шестеренки в голове заскрипели. Нико же остался стоять у дверного косяка. Он тихо хмыкнул, отмечая, как изменился походка Кейда после его вопроса. Он видел, что попал в точку. Не знал, что именно тот скрывает, но видел достаточно, чтобы понять: тайна есть, и она касается не ночных прогулок и дисциплины. Она касается чего-то, что Кейд держит мёртвой хваткой. Нико даже не был уверен, что хочет докопаться до сути. Ему просто нравилось ощущение того, что он нашёл слабое место человека, который сильнее его. Он смотрел вслед Кейду, пока тот не свернул за угол в конце коридора, и только тогда медленно, не спеша, пошёл следом, насвистывая под нос безымянную мелодию. Он уходит, думая, что нанёс удар. Смешно. Чтобы действительно ранить Кейда, нужно было знать, куда бить.***
Кейд шёл по коридору к аудиториям и выглядел так, будто у него идеальное утро: ни один мускул на лице не дёргался, шаг чёткий, ритмичный, плечи расслаблены, будто его вообще ничто не трогало, и если бы кто-то сейчас попытался остановить его болтовнёй о конспекте или о том, что сегодня за тест, то получил бы в ответ вежливый, но пустой взгляд, потому что голова Кейда была занята совсем не учебой. В голове крутилась одна и та же картинка, как заевшая плёнка: коридор, Нико, его ухмылка, и каждый раз, когда сцена повторялась, внутренняя реакция становилась точнее. Сначала это был просто раздражающий укол под кожу, который теперь превратился в отчётливое желание подойти, взять Нико за лицо и внимательно, медленно, с интересом приложить его непрошеное любопытство к ближайшей стене. «Спокойно. Ты же не школьник, чтобы влезать в драку в коридоре из-за первого попавшегося идиота», — мысленно хмыкнул он и свернул к лестнице, заставив себя уделить три секунды тому, как ставит ногу на ступень, как держит спину и как ровно распределяет вес. Никаких торопливых действий, все должно было быть спокойно, даже если хочется кого-то придушить. Он перебирал факты. Факт первый, самый неприятный: Нико что-то видел. Не «показалось», не «заслышал», а именно видел. Иначе не было бы этой уверенности в голосе и слишком спокойного взгляда, которым обычно смотрят на человека, уже пойманного за чем-то интересным, но ещё не прижатого к полу. Было движение в сторону леса. Был поздний час. Были совпадения. «Слишком много, чтобы отмахнуться» — честно признал он, но на лице при этом ничего не менялось. Факт второй: Нико не дурак. Было бы проще, если бы он был дураком. На дурака можно давить грубо, обломать на первом же шаге и не заморачиваться. А этот слушал, смотрел, запоминал. Таких приходилось учитывать. Да, угроза не смертельная, но слишком громкая, если вовремя не заткнуть. Факт третий, и здесь губы Кейда едва заметно дрогнули: Нико понравилось. Да, именно так. Не сам факт «тайны», а возможность подцепить его ею, подёргать, посмотреть, как он поведёт себя, насколько глубоко засядет крючок. И это бесило сильнее всего. Не то, что Нико что-то знает, а то, что Нико решил, что имеет право играть. Кейд дошёл до дверей аудитории и на секунду остановился, будто проверял, та ли это аудитория, хотя ходил сюда годами. На самом деле он просто дал себе пару ударов сердца на то, чтобы выровнять дыхание. Лекция была ему нужна, но далеко не в том смысле, как остальным. Ему нужно было время, проведённое в формальной тишине, когда никто не трогает, не задаёт лишних вопросов, а он может спокойно раскладывать всё по полочкам в голове. Он сел на своё место в третьем ряду, ближайшее к стене, положил тетрадь, ручку, привычным движением подвинул к себе учебник, даже кивнул кому-то из соседей, но всё это происходило на автопилоте. «Итак. Что у нас есть. Наблюдатель. Недостаток информации. Излишек инициативы». Он выдержал паузу, глядя на пустую строку в тетради. Вспомнился момент, когда Нико шагнул ближе, перекрывая дорогу, и то, как внутри всё сжалось от очень чёткого понимания: сейчас его проверяют. Этот тип, похоже, обожал задавать непрошеные вопросы и очень хотел посмотреть, на какую кнопку он нажал. «Нажал не на ту», — с удовлетворением отметил Кейд и вывел заголовок лекции, даже не вслушиваясь в то, что говорил преподаватель. Его мозг работал в двух плоскостях сразу: сверху ложились слова лекции, снизу — анализ угрозы. Главное, что он понял сразу: говорить Нико нельзя. Объяснять — тем более. Любая реакция, выходящая за рамки вежливого равнодушия, будет бонусом для него. Поэтому не будет ни угроз, ни резких ответов, ни попыток «поставить на место» в лоб. Это дешёвый приём, точно не сгодится. Нико нужно отучить лезть, не оставляя на себе его отпечатков. «Он думает, что схватил меня за горло, но по факту трогает воздух перед собой. И все же если дать ему время, он доберётся до шеи», — Кейд перевернул страницу и почувствовал, как чуть сильнее, чем нужно, нажал на ручку. Чернила легли густой линией, он протяжно выдохнул и мысленно отметил: «Злишься. Отлично. Значит, нужно использовать». Злость подстёгивала к действию. Он давно понял, что на холодном интересе далеко уехать можно, но этого не достаточно, когда речь касается того, что он считает своим. А Энн уже официально попала в категорию «своё». Не по закону, не по морали, но по внутреннему регистру, который имел больше веса. Кейд на миг прикрыл глаза, и в голову тут же всплыла картинка: деревянный потолок, тень от лампочки, её силуэт, согнувшийся на кровати, тишина, в которой слышно только дыхание. Очень ровное. Очень послушное. Эта тишина ему нравилась. «Ладно. Что ты реально можешь?» — он мысленно обратился к нему, как если бы тот сидел напротив. — «Подставить его? Но как? Начать подначивать других? Смешно. Ты не уверен, что именно видел, и тебе дико хочется это уточнить. Ты потенциальный паразит, Нико, который хочет присосаться к источнику интересного». Он откинулся на спинку стула, перевёл взгляд на доску, кивнул пару раз, делая вид, что согласен с тезисом лектора, но внутри уже выстраивал график. Шаг один: свести к минимуму любые ночные пересечения в открытых зонах. Никаких лишних передвижений по коридорам. Никаких повторяющихся маршрутов. Всегда разное время. Шаг два: наблюдение. Раз Нико настолько любопытен, нужно понять, как, когда и куда он сам ходит. Любой, кто следит, всегда оставляет свои следы. И если Нико играет в наблюдателя, значит, у него тоже есть тайны. Люди с чистой совестью так не увлекаются чужими. Шаг три: выбор точки давления. «Ты не избалован вниманием, Нико. Ты привык считать себя умнее других, потому что замечаешь то, мимо чего они проходят. Попробуем сыграть против тебя твоими же глазами». Мысль показалась ему забавно чистой, сверкающей, как свежепротёртая линза. В груди наконец появилось знакомое спокойствие. Не то расслабление, что было в душе утром, а такое, в котором каждая эмоция становится инструментом. Преподаватель задал вопрос, кто-то ответил, кто-то засмеялся. Кейд записал одну фразу из лекции, поймал себя на том, что, если бы его сейчас спросили, о чём идёт речь, он смог бы дословно воспроизвести. Автоматизм. Мозг умел работать сразу на нескольких уровнях, и это всегда было удобным бонусом. «Надо будет сегодня вечером заглянуть к Энн раньше, чем планировал», — сухо отметил он, листая страницу. — «Закрепить пройденный материал. Обозначить рамки. Дать ей ещё одну точку опоры, которая ведёт только ко мне. Если внешний мир вдруг решит до неё дотянуться, нужно, чтобы она даже мысленно не пошла за ним». И тут же, как ложка дёгтя в свой мёд, всплыло лицо Нико, который без стеснения таращиться на него уже не весь сколько. «Скажет хоть слово и я прилюдно вырву ему кадык», — спокойно, почти лениво подумал Кейд, выровняв строку в тетради. Нико искал опасность. Кейд мог бы выдать ему сертификат Звонок разорвал лекцию, студенты загудели, начали подниматься, собирать вещи, а он не спешил. Сначала аккуратно надел колпачок на ручку, убрал тетрадь. Встал последним. Вышел из аудитории так, словно у него не было ни одной лишней мысли. По дороге на следующий урок он машинально отметил, где обычно ошивается Нико между занятиями, с кем стоит, кого слушает, кому поддакивает, кого высмеивает. Всё это было не столько интересом, сколько предварительной разметкой. Нико сам выбрал своё место. Решил, что может подойти и сунуть нос туда, куда не просили. Хорошо. Значит, именно за этот нос его и нужно держать. Кейд слегка усмехнулся, мельком глянув на часы в коридоре. Время у Нико ещё есть, а вот его терпение на исходе.***
В комнате Тары царствовал хаос. На полу валялись конспекты, под кроватью торчал рюкзак, на письменном столе стояло три пустые бутылки из-под энергетиков, хотя никто не помнил, кто их пил. Билли сидел перед ноутбуком, печатая почти без пауз. Он не переживал, не нервничал, и если бы ему сейчас сказали, что здание горит, он бы прежде всего проверил, успеет ли забрать ноутбук. Врачи называли это «сниженной эмоциональной реакцией» и «отсутствием эмпатического отклика». В интернате это называли проще: «Билли социопат». Именно из-за этого его и отправили в «Оазис» — формально из-за конфликтов, а по факту потому, что однажды сообщил психологу, что не понимает почему на похоронах его деда все ревели. Тара же не могла устоять на месте. Она всегда принимала решения первой. В любой группе именно она становилась тем человеком, который идёт вперёд, даже если сама боится. Её детство с матерью-военной научило не показывать страх, а действовать, но сейчас эмоции просто невозможно было контролировать. Раньше Тара никогда не позволяла себе слабость, поэтому исчезновение Энн ощущалось, как личный провал. Она считала, что должна была заметить что-то раньше, предупредить. Полчаса она ходила туда-сюда, пытаясь не давить на Билли, но каждые несколько минут ловила себя на том, что смотрит ему в затылок и ждёт. Не выдержав, она остановилась за его спиной, скрестила руки и с тихо спросила: — Ну? Билли глубоко вдохнул, повернулся к Таре и сказал ровным голосом, который можно было бы назвать почти неживым: — Телефон Энн выключен. Последняя активность была в яблоневом саду в день ее исчезновения. Тара скрипнула зубами. — И всё? — Всё, — повторил Билли, не меняя тона. — Больше никой активности в сети. Джейк, который стоял у двери, держался из последних сил. Он всегда держался, а потом, когда хвататься уже было на за что, рушился так громко, что слышали два корпуса. У него также была своя причина оказаться в «Оазисе». Он был из тех, кто копит всё внутри, пока не наступает момент, когда внутреннее обрушивается без предупреждения. Ссора с отцом, драка с учителем, побег из дома — всё смешалось в один огромный ком, который родные передали школе как «эмоциональная нестабильность». Перед тем как дать ему направление в «Оазис» психолог сказал, что Джейк копит до последнего, а потом взрывается так, что после него остаются осколки. Именно поэтому исчезновение Энн било по нему сильнее других. Он держался из последних сил, чтобы не сорваться и разгромить всю комнату Тары. Ему было сложно принять факт исчезновения, ведь он знал Энн ближе других. Он не хотел слышать слово «исчезла», не хотел признавать, что она могла попасть в опасность прямо здесь, на территории интерната, которая должна была быть безопасной. — Это ничего не значит, — сказал он слишком резко. — Она могла выключить телефон. Она могла… не знаю. Потерять его, разбить, всё что угодно. Тара обернулась к нему, потерев виски. — Джейк, она не выходила на связь почти неделю. — И что? — он повысил голос, будто хотел перекричать не её, а собственные мысли. — Не обязательно же, что с ней… Он не договорил. Внутри него стояло что-то вроде невидимого блока. Ему было удобнее думать, что исчезновение Энн, это ошибка, несчастный случай, недоразумение. Потому что признать обратное, значит признать, что его девушка в опасности, и он не может это исправить. Джейк боялся повторения. Он уже проходил через потерю. Сначала отец, потом младший брат, которого увезли к родственникам, потому что мать не справлялась. Джейк всё время жил с ощущением, что люди вокруг рано или поздно исчезают, и потому он так цеплялся за мысль, что всё нормально и она скоро вернется. Билли спокойно наблюдал за их спором. Он не чувствовал себя частью их эмоций, хотя в теории понимал, что они переживают. Он пытался подражать их эмоциям, потому что знал, что так правильно. Билли понимал, что иначе люди раздражаются, пугаются, уходят. Его бывший тренер по шахматам однажды сказал ему: «Ну ты хотя бы притворись, что тебе грустно». Он запомнил. Теперь он повторял их мимику, жесты, интонации. Но страх за Энн он не ощущал. Он понимал лишь, что её отсутствие создало проблему, которую нужно решить. Всё. Билли поднял глаза и тихо сказал: — Вероятность, что она просто ушла, меньше трёх процентов. Эта фраза забрала весь воздух из комнаты. — Тебе удалось что-то узнать у студентов? — спросила Тара, хотя знала по виду Джейка, что ничего хорошего не будет. — Девчонка из шестого, — сказал он, вытирая лоб. — Она была возле сада. Сказала, что видела парня. Большого. Стоял, курил у дерева. Билли поднял голову. — Большого — это какого? — Она мелкая, — устало ответил Джейк. — Для неё все «большие». Она не запомнила ни лица, ни одежды, ничего. Просто кто-то курил. Обычный старшеклассник. Тара хмыкнула. — Или тот, кто поджидал Энн. Джейк открыл рот, чтобы возразить, но закрыл. Ему не нравилась эта версия. Она конфликтовала с его верой, что мир вокруг Энн безопаснее, чем он есть. Он хотел думать, что подобное могло случится с кем угодно, но только не с ней. — Статистически вероятность того, что кто-то ждал именно Энн, низкая, — сказал Билли и Тара повернулась к нему с резким движением. — Статистику засунь в зад. Она пропала. И кто-то стоял там. Билли пожал плечами. — Хорошо. Тогда вероятность повысилась. Джейк закатил глаза. — Ты можешь хотя бы сделать вид, что тебе не пофиг? Билли посмотрел на него. — Мне не пофиг. Но ваши эмоции вам не помогают. Тара почувствовала, что больше не выдержит этот воздух. Комната стала слишком маленькой и слишком насыщенной чужими страхами и собственным бессилием. Если она не начнёт действовать прямо сейчас, то сойдёт с ума. Она всегда брала удар на себя, и сейчас не могла сидеть и ждать ещё одну минуту. У неё было ощущение, что каждая секунда украдена у Энн. И она ненавидела себя за то, что теряет время. — Всё, — сказала она. — Я пошла к директору. Если бы в интернате существовало правило «не злить Тару», его бы написали кровью тех, кто уже пробовал. И Тара хотела чтобы директор убедился в этом лично.***
Коридор перед кабинетом директора был слишком светлым и тихим. Секретарь подняла глаза так резко, будто её застукали за чем-то неприличным. Она попыталась выжать из себя профессиональную улыбку, но та вышла кривой и нервной, обнажив слишком много дёсен. — Д… да? Вам чем помочь? — голос дрогнул на последнем слове. — Мне срочно нужно к директору. — Приём, юная леди, только по предварительной записи. — У меня подруга пропала. Энн Шоу. Я хочу знать, смотрели ли записи с камер наблюдения. Сейчас же. Секретарь сглотнула, и её кадык судорожно дёрнулся. Пальцы затрепетали над клавиатурой, не находя нужных клавиш. Она выглядела так, будто пыталась в панике вспомнить версию, которую ей вбили на инструктаже. Тара ненавидела такие моменты , когда взрослые, раздутые от мнимой важности, делали вид, что всё под контролем, и выдавали штампованные «успокойся» и «мы разберёмся», будто это магические формулы, растворяющие проблемы в воздухе. Её мать, всегда говорила: «Если видишь, что кто-то тараторит или мнётся, значит, он либо врёт, либо сам напуган до усрачки». Сейчас секретарь мялась так отчаянно, что Тара едва удержалась от того, чтобы не швырнуть ей в лицо тяжёлый пресс-папье со стола. — Камеры… э-э… техническое обслуживание. К некоторым архивам временно нет доступа… — С каких пор? — спросила Тара. — Недавно. Несколько недель. Мы вызвали мас... — И никто ничего не делает? — Тара перебила её, наклоняясь через стойку. — Пропала ученица. А вам всё равно? Это как называется? Халатность? Или сокрытие? Секретарь открыла рот, но не успела ответить, потому что дверь кабинета напортив открылась и Директор Максвелл вышел в сопровождении мужчины в безупречно сидящем сером пальто. Тара сделала инстинктивный шаг вперёд, но замерла, когда её ухо поймало обрывки тихого, но чёткого разговора: — …если это повторилось, немедленно готовьте протокол «73», — говорил незнакомец. Сердце Тары отбило один-единственный, оглушительный удар где-то в основании горла. Директор кивнул, — Согласен. Если Шоу не найдём в ближайшие сорок восемь часов — запускаем. — Уничтожить все документы по L73? — уточнил мужчина. — Да, думаю, это правильное решение. И проверьте всех внешних подрядчиков за последний квартал. Не хочу очередного скандала. Тара сделала два шага назад. Она чувствовала, как внутри поднимается холодная волна. Она не понимала деталей, но чувствовала, что услышала что-то, чего не должна была знать. Страх, который она так долго держала под замком, ударил в солнечное сплетение. Она ненавидела чувствовать себя беспомощной. Ненавидела, что взрослые обсуждают что-то за закрытыми дверями, в то время как Энн может быть… где угодно. Но больше всего она ненавидела, что никто, кроме неё, никто не собирается ничего делать. Она развернулась и ушла так быстро, будто кто-то гнался. Когда Тара вернулась, в комнате стояла тишина, от которой замирало сердце. — И что? — выдохнул Джейк, поднимая на неё глаза, в которых уже не было надежды. — Камеры? — добавил Билли, его обычно непроницаемое лицо было слегка скорчено концентрацией. Тара закрыла дверь, прислонилась к ней спиной, будто только эта твердь могла удержать её от падения. Она провела ладонью по лицу, смазывая несуществующую грязь. — Записи есть не со всех камер, — выдавила она. — И я подслушала разговор директора с каким-то… важным хреном в пиджаке. Они оба замерли. Тара перевела дыхание: — Они сказали, что если Энн не появится в ближайшие два дня, то они запускают какой-то протокол. И что это уже случалось. И что в архиве есть дело L73, которое нужно убрать. Джейк медленно опустился на стул, и уткнулся лицом в ладони, пальцами впиваясь в волосы. — Повторялось… — прошептал он в кожу своих рук. — Значит, «Оазис» уже сталкивался с такими… исчезновениями. Тара кивнула, чувствуя, как внутри неё закипает ярость. Администрация не просто бездействовала, она что-то скрывала. — Они что-то знают. И я уверена, это как-то связано с Энн. Может, не напрямую… но это наша единственная реальная зацепка. Джейк покачал головой, будто отгоняя наваждение, отказываясь принять масштаб абсурда. — Я не хочу в это верить… что интернат может так хладнокровно заметать следы. —А я не хочу верить, что она могла просто взять и исчезнуть! — Тара ударила кулаком по стене, и глухой стук прокатился по комнате. — Но она исчезла, Джейк! И они там, в своих кабинетах, обсуждают не поиски, а ликвидацию протоколов! Билли молча наблюдал за ними, его мозг, работавший иначе, беспристрастно собирал пазл из их эмоций, слов и логических связей. Да, он не чувствовал того сдавливающего ужаса, что искривлял лица Тары и Джейка. Его диагноз лишал его инстинктивного, животного страха. Но он понимал последовательность. Причинно-следственную связь. И ему и в голову не приходило озвучить свои холодные выводы вслух — он помнил, как в детстве родители боялись, что его «особенность» может сделать его серийным маньяком. И потому был уверен, что если сейчас начнёт задавать вопросы вроде «А почему вы так эмоционально реагируете?» или «Каковы статистические шансы найти её живой после стольких часов?», Тара и Джейк немедленно запишут его в подозреваемые. Что, с точки зрения Билли, было бы вполне логично. На их месте он и сам бы заподозрил себя. — Мы идём в архив? — осторожно, почти неслышно, поинтересовался он, глядя на Тару. — Искать этот… L73? Тара выпрямилась. — Да. Сегодня же. После ужина. Спешащее на помощь трио было уверено, что наконец-то нащупало нить в тёмном лабиринте. Но если бы Кейд оказался сейчас незримым свидетелем этой сцены, он бы усмехнулся, отмечая, с какой трогательной, жалкой серьезностью они играли в детективов.
