Тень Ласточки

      Энн рванулась в проём двери, как подстреленная лань. Вдохнула слишком резко, глубоко, так что лёгкие не успели приспособиться, и дыхание сбилось уже в первые секунды бега, превратившись в серию коротких, беспомощных хрипов. Ноги, которые несколько дней почти не двигались, и были ослаблены хроническим напряжением, дрогнули на пороге, но не подкосились. Они включились сами и тело нашло темп. Не устойчивый и не ровный, но достаточный для того, чтобы продолжать движение вперёд, в чащу, которая пахла сыростью и свободой.       Она побежала, чувствуя каждый удар стопы о лесную подстилку, отдающийся в голове глухими, ритмичными толчками. Собственное сердцебиение заглушало шум ветра, становилось всё громче и настойчивее, колотясь где-то в висках, в горле, в кончиках пальцев. С каждым шагом тело принимало решения быстрее, чем она успевала их осознавать. Ступни сами выбирали, куда ступать, обходя корни и камни, колени гасили удары, спина инстинктивно наклонялась вперёд, будто пытаясь разрезать сопротивление воздуха. Не оглядывалась, понимая кожей, костями, что любое движение головы назад потребует остановки хотя бы на долю секунды, а эта доля может стать вечностью, в которой он настигнет.       В какой-то момент она перестала ощущать себя цельной. Руки, ноги, дыхание существовали отдельно, не подчиняясь друг другу, и только спасительный, дикий страх связывал их в одно стремительное, неловкое движение. Ей казалось, что если она остановится хоть на секунду, всё это рассыплется, как карточный домик, и она упадёт внутрь себя, в ту темноту, где он уже ждёт, ухмыляясь.       «Беги, ласточка. Беги».       Кейд стоял на крыльце, курил, затягиваясь медленно и смакуя. Каждый отдалённый хруст ветки под её ногами отдавался в его груди сладкой, знакомой вибрацией. Он наблюдал, вернее, слушал, как его прекрасная, испуганная ласточка металась в клетке леса, стенками которой были её собственное истощение и его безупречное знание каждой тропки и оврага в этой чащобе.       «Вот она спотыкается. Чувствует боль. Дышит чаще. Сердце колотится от ужаса.»       Он сделал глубокую затяжку, закрыв глаза, представляя, как её адреналин наполняет воздух, становится осязаемым.       «Вот здесь ты испугалась. Здесь пожалела, что вообще побежала. А здесь впервые подумала, что, может быть, лучше бы осталась.»       Его пальцы непроизвольно сжали раму крыльца. Нетерпение стало острым, почти болезненным. Он хотел доказать ей, что дистанция между ними иллюзорна. Что её свобода, это мираж, который он милостиво позволяет ей видеть, прежде чем смахнуть его рукой.       Энн сбилась на одном из поворотов, ударилась плечом о дуб, почувствовала резкую, вспышку боли, и на долю секунды движение замедлилось, но тело не позволило остановиться. Она побежала дальше, вниз с косогора, перепрыгивая через ямы, цепляясь за воздух, чувствуя, как дыхание окончательно сбивается, а в горле появляется неприятный, металлический привкус крови.       Тупая боль от удара расползлась по мышцам. Нога соскользнула на влажной земле, корпус повело, руки махнули в воздух, не находя опоры, и она едва не рухнула. Всё внутри требовало замедлиться, вдохнуть глубже, восстановить ритм, но ритма больше не было, и попытка вернуть его грозила быть пойманной.       Она бежала, спотыкаясь о собственное дыхание, хватая воздух слишком жадно и чувствуя, как грудь сжимается, будто лёгкие стали меньше, чем раньше.        Горло саднило, будто его натёрли наждачной бумагой, но она не позволяла себе и секунды промедления, ведь все ещё была слишком близко к дому. Слишком доступна.       Спуск оказался резче, чем ожидалось. Земля уходила из-под ног, шаги становились короче и чаще, мышцы не успевали за темпом, и каждый прыжок через корни и ямы был отчаянной попыткой не упасть прямо сейчас. Она цеплялась ладонями за ветки, сдирая кожу на пальцы, но удерживая равновесие.       Энн не чувствовала холода как такового, не замечала порезы. Сердце билось слишком громко, создавая ощущение, что звук разносится далеко вокруг. Мысль о том, что её слышно, мелькнула и исчезла, потому что ничего нельзя было изменить.       Шаги начали срываться. Стопа цеплялась за землю дольше, чем нужно, колено не успевало принять вес. Она пыталась дышать глубже, но каждый вдох выходил слишком жадным, рвался, ломался на полпути, и выдох не успевал догнать следующий шаг.       Нога вновь скользнула, тело дёрнулось, равновесие ушло, но движение по инерции потянуло дальше. Она перепрыгнула очередную яму, не рассчитав, приземлилась жёстче, чем нужно, и в этот момент стало ясно, что тело больше не справляется аккуратно. Всё делалось грубо, через усилие, через сжатые зубы, через глухую панику, которая подступала волной и требовала остановиться хоть на миг.       Когда её нога на полном ходу нашла скрытый под листьями корень, Кейд, будто почувствовав это кожей, вздрогнул и замер. Усмешка сползла с его губ. Это был идеальный момент. Не раньше, не позже. В самый пик отчаяния, когда тело уже не слушается, а надежда превращается в горький порошок на языке, разъедающий душу.       «Падай, моя прекрасная птица. Разбей свои колени о землю, выдохни последний глоток свободы, ощути, как влажная грязь забивается под ногти. Я жду.»       Как всегда, его расчёт был безупречен. Ступня Энн пошла не туда. Рывок, резкий, неправильный. Тело дёрнулось, пытаясь удержаться, но вес уже ушёл вперёд, и в следующий момент земля ударила в колени и ладони так жёстко, что воздух выбило сразу, целиком. Грудь сжалась, не впуская вдох, и на короткую, пугающую секунду она перестала понимать, как дышать вообще. Рот был открыт, но ничего не происходило.       Она попыталась подняться, но нога не приняла вес, согнулась под ней, и тело снова осело в грязь. Боль накрыла волной, расползающейся от колена вверх, так быстро что перед глазами потемнело.        Мысли вернулись вместе с осознанием того, что она больше не сможет бежать так, как раньше и вызвали новую волну паники.       Энн не позволила себе лежать дальше. Перевернулась на живот, ощутив, как холодная земля прилипает к потной толстовке, и начала ползти. Цеплялась руками за землю, за корни, за всё, что попадалось под окровавленные ладони, чувствуя, как боль в ноге становится постоянной, тянущей, мешающей каждому жалкому движению.        Движения были медленными, неровными, унизительными. Каждый раз, когда она переносила вес на повреждённую ногу, тело отзывалось резкой вспышкой, от которой снова темнело в глазах. Она стиснула зубы, стараясь не издавать звуков, и продолжала двигаться, превращаясь в грязное, ползущее пятно.       Доползла до ближайшего клёна. Привалилась спиной и плечом к шершавому, холодному стволу, попыталась стать меньше, прижаться сильнее, раствориться в коре. Пыталась сделать дыхание тише, но сердце не подчинялось, било слишком громко, часто, будто нарочно выстукивая её координаты.       Закрыла рот ладонью, замерла, прислушиваясь. Несколько секунд не происходило ничего, но внутри нарастало ощущение, что тишина означает лишь отсрочку.       Услышала звук. Сухой хруст ветки, отчётливый и слишком близкий. Тело отреагировало мгновенно, всё напряглось, но она не шевельнулась.       Шаги. Ровные, без спешки.       Энн не понимала как, но была абсолютно уверена, что он не ищет наугад, а идёт прямо сюда. Он знает, где она прижалась к дереву, как загнанный зверёк, тем самым окончательно выжигая в ней последние угольки надежды на спасение через побег. Она зажмурилась, но темнота под веками не принесла облегчения, лишь проявила его образ.        Дыхание сбивалось, ладонь у рта дрожала, всё тело было напряжено до предела, ожидая момента, когда присутствие станет явным.              — Попалась.       Влажное,учащенное дыхание коснулось ее уха. Энн вздрогнула всем телом, но не успела среагировать Тяжелая рука, обхватила ее сзади, прижав к груди, а ладонь запахнула рот, смяв губы и перекрыв любой звук.       — Тсс-сс, Энн, — прошипел он, и горячие губы коснулись мочки ее уха, — Мы же договаривались. Игра имеет правила.       Она рванулась сразу, не думая, не выбирая направление, просто дёрнулась всем телом вперёд и в сторону, пытаясь выскользнуть из железного захвата, вырвать лицо из-под его ладони. Ладонь прижала челюсть так жёстко, что зубы болезненно ударились друг о друга, и воздух вышел из лёгких хриплым стоном. Она ударила локтем назад, наугад, попала во что-то твёрдое, услышала короткий выдох, но хватка не ослабла.       Энн выгнулась, пытаясь вырваться вниз, к земле, к корням, куда угодно, лишь бы не оставаться прижатой к его груди, и в этот момент её рука нащупала сырую короткую ветку. Она сжала её сразу и начала бить по его рукам, предплечьям. Снова и снова, вкладывая в удары всю свою злость и отчаяние.       Палка глухо стучала по его коже, скользила, вырывалась из пальцев, но она не останавливалась.       Один удар пришёлся по запястью, и его пальцы на секунду ослабли. Этого хватило, чтобы она вырвала рот, вдохнула слишком резко, сорвано, и закричала, на пределе голоса.       Кейд дёрнул её назад, резко, грубо, так что спина ударилась о ствол, и воздух снова вышел из лёгких. Палка выскользнула из её руки и упала в листву. Он перехватил её запястья одной рукой, сжал так, что кости болезненно вдавились друг в друга, прижал выше головы, лишая опоры.       Она попыталась ударить ногой, коленом, но повреждённая нога подломилась, и тело дёрнулось беспомощно. Он воспользовался этим сразу, навалился ближе, плотнее, так, что между ними не осталось расстояния. Она чувствовала его дыхание у виска — ровное и слишком спокойное для этой возни.       Ладонь снова накрыла ей рот. На этот раз с задержкой, будто он позволил ей понять, что сопротивление замечено и учтено.       — Спокойно. Всё уже кончено.       «Нет. Нет-нет-нет-нет.»       Мысли метались, не находя выхода. Она слышала, как ее сердце колотится где-то в горле, прямо под его ладонью. Слышала его ровное дыхание у своего виска., а затем, издалека, сквозь шум в ушах и собственный ужас, донесся голос.       — Энн! Энн!       Джейк. Это был точно он. Он звал ее. Голос был полон тревоги, обрывался от бега, но он был здесь, в лесу, совсем рядом.       Острая надежда пронзила оцепенение. Энн собрала все силы, весь остаток воздуха в спазмированных легких и, сквозь его пальцы, издала хриплый, полный отчаяния стон.       — Дже…       Звук, сорвавшийся сквозь его пальцы, был подобен вспышке белого света в темноте его сознания. Это была мольба, адресованная другому и она пронзила Кейда острой, жгучей болью, в которой тут же распустилась ядовитая ревность.       — Ах ты, — вырвалось у него, и раздражение в голосе было очевидным. Он завидовал обладателю имени, которое она выкрикнула в агонии. Это было его время, его момент, а она думала о другом.       Но тут же, в долю секунды, гнев превратился в сладкое предвкушение.        «Очень хорошо. Пусть зовёт и надеется, ведь что чем ярче эта искра надежды, тем чернее будет пепел, когда я её задую. Она будет помнить, что это я позволил ей этот последний крик. Я подарил. И я же отнял.»        Кейд резко развернул ее, прижал спиной к холодному, шершавому стволу клена, и его лицо нависло над ней в предрассветных сумерках. Глаза, которые она сейчас видела впервые так близко, были черными и бездонными.       — Помог… — успела она выдохнуть, прежде чем он снова зажал ей рот, на этот раз всей ладонью, пригвоздив голову к дереву.       — Слышишь? — прошипел он, наклоняясь так близко, что их носы почти соприкоснулись. Его голос упал до ледяного, вкрадчивого шепота. — Слышишь, как он тебя зовет? Очень мило, да?       Энн не могла пошевелиться, не могла дышать. Слезы застилали взгляд. Не понимая, что сама нарывается, она едва заметно кивнула.       — Вот и отлично, — Кейд усмехнулся. — Тогда слушай внимательно, милая. Если ты издашь еще хоть один звук, хоть писк… я вырублю тебя тут, а затем найду его. Я сделаю это так быстро, что ты даже крикнуть не успеешь.       Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание, превратиться в леденящую картину.       — А потом, — он продолжил, и его пальцы впились ей в щеки, — я прикончу его на этой самой поляне и оставлю на траве, как рождественскую индейку. Поняла?       В мозгу, отказывающемся понимать, всплыла чудовищная картина. Энн зажмурилась, но образ, выжигал все остальное. Энн снова, судорожно, кивнула.       Голос Джейка донесся снова, уже дальше:       — Энн!       Она замерла, превратившись в столб боли и страха, вжатый в кору дерева. Кейд наблюдал за ней, изучая ее лицо, следя, как в ее глазах борются ужас, любовь и полное, абсолютное подчинение. Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки.       — Умная девочка, — прошептал он, и ладонь на ее рту немного ослабла хватку, но не убралась. — Теперь мы идем обратно, но если ты посмотришь в ту сторону, откуда он звал… — Он не договорил. Это и не нужно было.       Он потянул ее за собой, оторвав от дерева. Нога, подвернутая при падении, отозвалась такой болью, что она едва не вскрикнула, зубы впились в его ладонь, сдерживая стон. Она шла, почти волоча поврежденную ногу, повинуясь грубой силе, что вела ее прочь от голоса, который был спасением, уходила в ад, из которого она только что вырвалась. И в ушах, поверх шума крови, стучало, как набат, смешиваясь с затихающим вдали зовом Джейка:       «Рождественская индейка. Рождественская индейка. Рождественская…»       Кейд не торопился, и это было первым, что окончательно добило в ней ощущение, будто всё ещё может измениться, будто существует хоть капля неопределённости. Он не тащил её, не подталкивал, не ускорял шаг, даруя ей ощущение, что время тоже принадлежит ему.       Его рука лежала у неё на запястье, и каждое её движение, даже попытка переставить ногу удобнее, тут же отзывалось лёгким давлением, возвращающим её в нужное положение.       Он подвёл её к крыльцу, толкнул дверь плечом, и затхлый запах тут же ударил в ей в лицо. Энн сглотнула, но это не помогло, тошнота осталась где-то под языком.       Внутри было темнее, чем она ожидала. Полумрак прихожей поглотил её сразу, лишая возможности понять пространство. Она споткнулась о порог, нога дёрнулась и на мгновение ей показалось, что она сейчас упадёт, но он не дал. Перехватил и поддержал, а затем отпустил.       Щелчок.       Потом ещё один.       Звук ключа в замке прозвучал отчётливо. Энн не обернулась. Ей не нужно было видеть, чтобы знать, что выход исчез.       Кейд повернулся к ней только после того, как закрыл все двери. Прислонился спиной к двери, окончательно отсекая путь у свободе, и вытер ладонь о брюки медленным, рассеянным движением.       Его взгляд скользнул по ней, прошелся по грязным стопам, коленям, испачканным землёй и кровью. Зацепился за ткань одежды, обвел дорожащие от холода плечи и припал к мокрому от слез лицу.       — Ну вот и дома, —спокойно сказал он.       Кейд оттолкнулся от двери и прошёл вглубь комнаты. В этот миг между ними воцарилась тишина особого рода. Побег Энн был последней главой в инструкции по её собственному заточению, которую она написала сама для себя. Кейд не просто поймал беглянку, он позволил ей исчерпать саму идею «наружу», чтобы отныне даже мысль о ней вызывала не надежду, а мышечную память о падении, хрусте корня под ногой и о солоноватом привкусе грязи на губах. Его триумф был в том, что теперь и ей самой «здесь» казалось единственно возможным, хоть и ненавистным, местом в мире.       Она стояла посередине комнаты, не двигаясь, не зная, что делать со своим телом, со своим присутствием здесь. Тело безостановочно дрожало мелкой, частой дрожью. Боль в ноге пульсировала в такт бешено колотящемуся сердцу, и каждый этот удар отдавался где-то под рёбрами, напоминая о собственной беспомощности. Она смотрела на его широкую спину, на то, как он спокойно распоряжается пространством этого жуткого места, и понимала что шанс на побег исчез не тогда, когда она упала, а тогда, когда он позволил ей бежать.       Кейд выпрямился и повернулся. Достал сигареты, выбил одну, чиркнул спичкой и пламя на секунду осветило его лицо в мешке.       Дым повис в воздухе, не торопясь рассеиваться.       — Можешь кричать, — сказал он, глядя куда-то мимо неё, в угол, где клубилась тень. — Правда. Можешь делать это сколько угодно.       Он сделал неглубокую затяжку, выпустил дым колечком.       — Бить в дверь. Рвать ногтями дерево, звать его, или кого угодно. Никто не услышит.       Энн почувствовала, как её спина наткнулась на холодную стену. Она даже не заметила, как отступила, ища хоть какую-то опору.       — Я над этим долго работал, — продолжил он, будто делясь чем-то интимным. — Как бы ты ни орала, хоть сорви связки, снаружи останется тишина.              Он подошёл ближе, оставив немного расстояния, чтобы она чувствовала его присутствие кожей.       — Хотя, знаешь, — его голос стал тише, но не мягче. — Мне не нужны твои крики.       Он наклонился, табачное, тёплое дыхание коснулось её щеки, и Энн дёрнулась.       — Я надеюсь, — прошептал он, и его губы почти коснулись её уха, — на другие звуки. На сдавленные вздохи и прерывистые вдохи, когда ты попытаешься не закричать. На хлюпающий, влажный звук твоего тела, принимающего моё. На тихий, предательский стон, который вырывается, даже когда ты кусаешь губу до крови.       Его палец коснулся её скулы, стерев грязную дорожку слезы. Слова повисли в воздухе, и что-то внутри Энн, прорвав ледяной панцирь страха, вдруг коротко дернулось.       — Надеешься? — ее голос прозвучал хрипло и насмешливо. — На что? Что я буду стонать от восторга, как дешёвая порноактриса? В этой вонючей, затхлой норе? С тобой?       Кейд замер. Не ожидал. Его брови чуть приподнялись.       — Нора обустраивается, — парировал он спокойно. — А что до восторга… тело часто мудрее предрассудков.       — Мое тело сейчас хочет только одного — вырвать тебе глотку, — выплюнула она. Внезапно вскипевшая ярость разъедала горло кислотой.       Он коротко рассмеялся.       — О, вот это уже интересно. Заговорила, наконец-то не «нет-нет-нет» и всхлипы. — Он сделал шаг ближе, и его взгляд стал пристальным, изучающим. — Злость хорошее топливо. Горит ярко, но жаль, недолго.       — Иди к черту, — бросила она, отворачиваясь, но спина уже упиралась в стену. Отступать было некуда.       — Я бы предпочел войти в тебя, — непринужденно сказал он, расстегивая пряжку ремня, чтобы снизить давление брюк на член. — Побереги эту злость, Энн. Она тебе пригодится, чтобы ненавидеть себя чуть позже.       — Нет!       Энн забилась, пытаясь убежать в другой угол, но он уже схватил ее, перевернул через свое бедро как куль с мукой и бросил на пол. Удар о старые, некрашеные доски отозвался во всем теле, выбив остатки воздуха.       Испуганный взгляд заметался между потолком, изрисованным тенями от его фигуры, и его глазами, которые смотрели сверху.       — Договаривались же, — произнес он, удерживая ее запястья одной рукой, пока другая грубо залезала под толстовку. Шершавые ладони прошлись по ребрам, животу, задержались на груди. — Поймаю — ты моя. Добровольно. Помнишь?       — Я не… Я не это… — она пыталась вывернуться, но его вес, навалившийся на нее сверху, был неподъемным.Ноги забились впустую, скользя по грязному полу.       — А что, Энн? — Он наклонился ниже, и его губы прижались к ее шее, в странном, властном прикосновении, похожем на метку. — Что именно ты не это? Не договаривалась? Или не позволишь?       Его рука рванула вниз. Энн закричала, забилась с новой силой, колени и локти отчаянно искали уязвимые места. Он поймал ее взгляд и замер на мгновение, изучая панику.       — Хочешь нарушить правила? — спросил он с оттенком разочарования в голосе. — Не играть честно? Хорошо, но тогда я изменю условия. Сейчас ты мне дашься. Тихо и так, как я хочу. А если нет… — Он сделал паузу. — Тогда в следующий раз я буду использовать кровь твоего дружка вместо смазки. И ты будешь вылизывать ее с пола, с моей кожи, отовсюду. А потом… — Он провел ладонью по своей промежности, жестко, вызывающе. — Потом я испачкаю тебя сам и ты тоже все вылижешь.Ты хочешь этого, Энн?       Ответ был в ее широко раскрытых, затопленных ужасом глазах, в которых гас последний проблеск сопротивления. Тело под ним обмякло, стало тяжелым и податливым, как глина.        Она не могла так рисковать. Не хотела быть причиной смерти Джейка.       Удовлетворение мелькнуло в его взгляде. Кейд отпустил ее запястья, но она не двинулась. Слабые руки беспомощно упали по бокам, ладонями вверх.       — Вот и умница, — прошептал он и опустился ниже.       Кейд прижался лицом к ее внутренней стороне бедра, жесткой тканью мешка поцарапав нежную кожу.       Дыхание было горячим. Он не смотрел на нее, полностью сосредоточившись на процессе. Энн зажмурилась, вжалась затылком в пол, попыталась уйти в себя, отключиться, превратиться в кусок дерева.       Первое прикосновение языка было не таким, как она боялась. Оно не было похоже ни на что из того, что он когда-либо позволял ей почувствовать. Это не было больно.       Он начал с периметра. Большой палец отодвинул в сторону плотно сомкнутые большие половые губы и под ними обнажилась нежная, бледно-розовая складчатость малых губ, уже слегка припухшая и налитая кровью от выброса адреналина . Они лежали, плотно прижатые друг к другу, как лепестки нераскрывшегося бутона, пытающегося закрыться от непогоды. Между ними, в самой верхней точке, укрытый тонким, почти прозрачным капюшоном из плоти, прятался напряжённый эпицентр всей её унизительной чувствительности.       Сначала он просто подул. Холодная струя воздуха заставила кожу вокруг покрыться мурашками и всё тело дёрнулось в непроизвольной судороге. Затем кончик его языка, коснулся области вокруг, провёл им по внешнему краю малых губ, сверху вниз, медленно, чувствуя под собой их бархатистую влажность.       Вкус её кожи был для Кейда сложнее самого изысканного вина. Он анализировал его, как сомелье. Вот горьковатая нота адреналина, солёный привкус слез, которых она ещё не пролила, но уже накопила. А вот это, тот самый флер, едва уловимый, сладковатый и терпкий, который начинал выделять её тело вопреки ее воле.       Его язык стал настойчивее. Кейд прижал его плоско, всей шириной, к самой щели, к тому месту, где смыкались малые губы, и провёл снизу вверх, с лёгким нажимом. Они разошлись, обнажив влажный блеск внутренних складок и крошечное, тёмное отверстие входа во влагалище, которое рефлекторно сжалось. Его язык добрался до верха, до того самого капюшона.       Он работал без спешки. Слой за слоем снимая с неё защитные наслоения морали и самоуважения, чтобы добраться до дрожащего, животного ядра, которое знает только два инстинкта: выжить и подчиниться сильнейшему.        Горячая плоть его языка была парадоксально нежной, скользя вдоль самой чувствительной линии. Кейд принялся водить по тонкой кожице, прикрывавшей клитор. Давление было таким, чтобы не вызывать боли, но и не давать забыть о себе. Под этим капюшоном бугорок начал набухать, увеличиваться, наполняться кровью, становясь более твёрдым и выпуклым.       Вот оно. Чуть большее давления и ее бедро дрогнуло само по себе. Предательский мышечный спазм, не имеющий ничего общего с согласием. Он тут же зафиксировал это, повторил движение. Снова, еще раз.       «Вот оно. Нашел. Молодец, детектив. У всех он есть, этот чертов рефлекс, — язвительно думала она, кусая изнутри щеку, пока ее бедро предательски вздрагивало. — Поздравляю с открытием. Возьми Нобелевку по биологии и отстань».       Но он не отставал. Повторял движение. Холодная ярость кипела в ней, смешиваясь с отвращением.       «Ладно, ладно, работает. Ты доказал, что у меня есть нервная система. Браво. А теперь что? Будешь ставить галочки в блокнотике? «Субъект А: коленный рефлекс — есть, вагинальный — присутствует, морально-этический — атрофирован в условиях содержания с ублюдком». Доволен?»       Внутри Энн разверзся хаос. Мозг кричал, заливаясь ледяной волной отвращения. Это было грязно, это было насилием в самой интимной своей форме. Но под этой волной, в глубине, куда не доходили команды рассудка, тело начинало реагировать на настойчивый, неумолимый горячий ритм, который будил глупые, животные рефлексы, заложенные миллионами лет эволюции. Физиология против воли. Биология против души.       «Молчи. Не дыши. Не чувствуй. Ты не здесь. Ты в своей комнате, слушаешь, как за стеной соседка поет песни. Ты в библиотеке, листаешь учебник, там пахнет пылью и бумагой. Ты где угодно, только не здесь. Это не твое тело, это кукла, манекен, кусок мяса. Он возится с куском мяса. Мясо не чувствует.»       Но мясо чувствовало. Оно предательски отзывалось волнами тепла, судорогами, которых она не вызывала. Смазки становилось больше и она делала каждое движение его языка все более лёгким.       Только теперь, когда подготовка была завершена, а её тело полностью предало её, он перешёл к сути, приподнял голову, сделал паузу, глядя на её лицо, искажённое мучением. Потом опустился снова и, наконец, отодвинул капюшон плоской частью носа.       Клитор предстал перед ним во всей своей неприкрытой, уязвимой красе. Маленький, тёмно-красный, напряжённый, он дрожал от притока крови и возбуждения. Кейд обхватил его губами, целиком и замер. Просто держал в тепле и влажности своего рта, чувствуя, как тот пульсирует у него на языке.       Энн издала звук, похожий на захлёбывающийся всхлип. Её бёдра дёрнулись, пытаясь сомкнуться, но его руки, лежавшие на них, стали тисками.       Кончик его языка нашёл маленькую, твёрдую головку и устроился прямо на ней. Он вибрировал быстро, мелко, создавая постоянную , неумолимую стимуляцию. Тело Энн выгибалось, пальцы впились в грязный пол. Внутри всё сжималось и разжималось в бешеном, хаотичном ритме, предвещающем катастрофу.       Его собственное слюноотделение усилилось, смешиваясь с её обильной смазкой. Когда он на секунду оторвался, чтобы глотнуть воздуха, между его ртом и её телом протянулась тонкая, блестящая нить. Он видел, как ее клитор продолжает пульсировать, а из щели, между раздвинутых им малых губ, сочится прозрачная, густая жидкость, смачивая всё вокруг.       — Твоё тело плачет от желания, которое ты так ненавидишь.       Прохрипел он и снова опустился. Теперь он прижал язык плотнее, начав совершать им короткие, быстрые движения вверх-вниз, прямо по головке клитора. Одновременно его губы сжались вокруг, создавая лёгкое вакуумное давление, всасывание. Звук стал влажным, чавкающим, откровенным. Смазка теперь обильно покрывала не только её, но и его подбородок, щёки.       Энн уже не могла сдерживаться. Её дыхание превратилось в серию коротких, рваных стонов, которые она пыталась задавить, кусая свои же пальцы. Внутри неё всё клокотало, волны тепла и спазмов накатывали одна за другой. Она чувствовала каждый миллиметр своей самой интимной анатомии, которая была полностью отдана на растерзание его познанию. Он знал её тело сейчас лучше, чем она сама. Он управлял им, как кукловод, дёргая за одну-единственную, верную ниточку.       «Нет. Это ловушка. Если ты кончишь, ты проиграла. Ты признаешь, что он может это делать с тобой. Что ты можешь хотеть этого, даже ненавидя его. Нельзя. Нельзя нельзя нельзя…»       Но «нельзя» было хрупким стеклом, а потребность — кувалдой. Стекло треснуло, дало течь. По жилам побежало предательское тепло, смывая последние укрепления. Она закусила губу до крови, пытаясь удержаться на краю.       «Господи, помоги. Сделай так, чтобы я умерла прямо сейчас. Чтобы сердце остановилось. Чтобы треснул череп, лопнули вены. Чтобы я превратилась в пыль, в ничто — только бы не чувствовалось, как эта гадкая, предательская влага сочится из меня для него. Это потакание. Я не позволяю! Слышишь, тварь? Я не позволяю тебе кончить!»       Сердце не остановилось. Оно выпрыгнуло из груди, забилось в горле, когда неконтролируемый спазм начал вырываться из самого ее нутра, выкручивая все внутри.       Энн скулила, закусывая костяшки пальцев до боли, пытаясь создать себе другой очаг страдания, чтобы затмить этот нарастающий сигнал из низа живота. Стыд обжигал ее изнутри. Она чувствовала, как что-то сжимается и тут же распускается глубоко внутри, ощущала, как предательское тепло растекается по жилам.       Кейд почувствовал изменение в дрожи ее бедер, в коротком, захлебнувшемся выдохе, который она не смогла подавить. Его руки сильнее сомкнулись на ее бедрах, пригвоздив к полу. Дыхание стало чаще, горячие струйки воздуха обжигали кожу. Он вновь нашел нужную точку, надавил, закружил, и мир для Энн перестал существовать.       — Зажиматься бесполезно. Чем туже ты сожмешься, тем громче хлопнет, когда отпустишь. Физика, ласточка.       Слезы текли из ее закрытых глаз ручьями, смешиваясь с потом на висках. Она молилась о том, чтобы это кончилось. Чтобы он просто взял свое и остановился. Но он не останавливался. Он вел ее к краю, которой теперь казался единственным выходом из этого бесконечного кошмара. Тело видело в этом разрядке спасение.       И когда нежеланный спазм все же вырвался из глубины, выкручивая все внутри, она издала звук, похожий на стон умирающего. Оргазм окончательно разрушил границы между ней и насилием.       Кейд поднял голову. Его губы и подбородок блестели в полумраке. Он смотрел на нее, на ее трясущееся, покрытое мурашками и слезами телом и знал, что не просто заставил, но и доказал, что может вытащить из нее эту реакцию.       — Видишь? — напряженно выдавил он. — Ты можешь, даже когда не хочешь.       Это была констатация факта ее собственного предательства. Тело горело огнем стыда, горячим и всепоглощающим, в котором тонул последний островок ее «я». Он не просто прикоснулся к ней. Он заставил ее тело отозваться, и теперь это отклик навсегда висел между ними самым гнусным доказательством его власти.       Энн лежала на холодном полу, тело ее все еще дрожало от чудовищного, нежеланного освобождения. Конвульсии утихли, оставив после себя вакуум, тут же заполнившийся ледяной грязью отвращения самой к себе. Дыхание застряло в горле, превратившись в короткие, судорожные всхлипы, а тело рассыпалось на отдельные, болезненно осознающие себя части: липкие внутренности бёдер, ноющую пустоту внизу живота, грудь, колотившуюся о рёбра. Разум, вытолкнутый на периферию оргазмом, вернулся с тройной силой, принося с собой знание: ты только что кончила у него на языке. И теперь с этим придётся жить.       В момент, когда ее мышцы все еще подрагивали, в душе, на пепелище страха, зажглась новая искра, Энн решила, что больше никогда не подарит ему это чувство удовлетворения. Если ей и суждено быть здесь его пленницей, его вещью, то она станет самой неудобной и раздражающей вещью на свете, которая не боится, а презирает. Которая отравляет ему его же собственное удовольствие.       Она не станет смиренно ждать следующего «сеанса», не будет зажмуриваться и уходить в себя. Она будет смотреть ему в глаза, находить самые больные места в его самомнении и тыкать в них пальцами, обмотанными колючей проволокой ее слов.       Кейд отодвинулся, сел на пол рядом, прислонившись спиной к печке. Достал сигарету и вновь закурил.       — Вопрос, — сказал он, выпуская струйку дыма в потолок.       Энн лежала неподвижно, уставившись в паутину над собой.       — Тебе было противно? Ты кричала мысленно «нет»?       Она молчала.       — Я спрашиваю, — его голос не повысился, но в нем появилось раздражение.       — Да, — прошептала она, надеясь, что получив ответ, он уйдет.       — А тело? — Он повернул голову, глядя на ее профиль. — Оно кричало «да»?       Энн сжала веки. Не ответила.       — Необязательно говорить. Я и так знаю. — Он сделал затяжку. — Вот в чем парадокс, ласточка. Ты ненавидишь меня всем своим существом, но твое существо состоит не только из ненависти. Есть еще нервы, кровь, гормоны, и они уже сотрудничают.       Он потушил о пол недокуренную сигарету.       — Это и есть настоящая победа. Не когда я ломаю тебя, а когда ты сама предаешь себя. Только что ты совершила первое предательство. С каждым разом будет легче. Тело запомнит дорогу. А разум… — он тяжело встал, — разум научится находить в этом свои плюсы и оправдания, чтобы не сойти с ума.       В комнате повисло молчание, нарушаемое только ее хриплым, неровным дыханием. Стыд накатывал такой густой волной, что хотелось исчезнуть, испариться. Но вместо этого из ее пересохшего горла вырвался хриплый, надтреснутый смешок.       Кейд медленно поднял голову.       — Что смешного? — тихо спросил он.       — Ты, — выдохнула она, глядя в потолок. Слезы текли по вискам, но голос звучал дерзко. — Ты так старался. Минут пятнадцать, не меньше. А все ради чего? Чтобы получить рефлекторный спазм у заложницы? Серьезно? Это твоя великая победа? «О, я заставил ее мышцы сократиться!» Поздравляю, ты достиг уровня школьного хулигана, щипающего девчонок за попу. Только возни больше, а результат тот же.       Он замер. Лицо стало каменным.       — Ты считаешь это просто спазмом?       — А что еще? — она повернула к нему голову, и в ее мокрых глазах загорелся открытый, вызывающий вызов. — Оргазм, что ли? Извини, разочарую. Оргазм — это когда хочешь. А это… это как чихнуть, когда щекочут в носу. Неприятно, противно, но тело тупое, поэтому реагирует.       Он одним резким движением встал на ноги, отойдя от нее. Его кулаки были сжаты. Впервые за все время она увидела в его глазах не расчетливую пустоту, а чистую, неподдельную злобу. Ее слова попали в цель.       — Ты… — начал он, но голос сорвался.       — Я что? Права? — она подтянула к себе ноги, натягивая толстовку на колени. — Ты хотел меня сломить? Сломал, заставил мой организм выдать стандартную реакцию на стимуляцию. Ты не бог и не хозяин, ты неудачник. Скучный и предсказуемый. И знаешь что самое смешное?       Он молчал, тяжело дыша.       — Самое смешное, что даже сейчас, — ее голос дрогнул, но она заставила его звучать твердо, — даже сейчас, когда я ненавижу тебя всей вселенной, мое тело ненавидит тебя сильнее. Оно только что тебе это доказало, отозвавшись на твои жалкие потуги не желанием, а физиологическим презрением.       Молчание длилось несколько ударов сердца. Потом Кейд расслабил кулаки. На его лицо вернулась привычная маска спокойствия, но глаза оставались темными, как угли.       Её слова обожгли, как ледяной душ, проясняющий сознание. Внутри него что-то щёлкнуло. Идеально. Она сопротивлялась именно так, как он и надеялся — умно, язвительно, пытаясь атаковать его самомнение. Это значило, что она видела в нём не просто животное, а личность, чью спесь можно задеть. Она вступала с ним в диалог.       Энн ещё не понимала, что, наделяя его презрением, она лишь очеловечивала реакцию своего тела. Наделяла её смыслом, эмоцией. А всё, что имеет эмоциональную окраску, можно изменить, перекрасить, извратить. Из «презрения» можно выковать «навязчивость», потом «привычку».       Он смотрел на неё, и в душе пело.        «Ты борешься со мной на моём поле, ласточка. Игру разума ты уже проиграла, просто ещё не получила приз».       — Физиологическое презрение, — повторил он, растягивая слова с наслаждением дегустатора. — Какое красивое, гордое клише. Прямо с обложки дешёвого учебника по феминизму. Ты думаешь, что, назвав это так, ты защитилась? О, милая. — Он наклонился, и в его голосе прозвучала неподдельная нежность. — Ты всего лишь очеловечила рефлекс. Облекла химический процесс в тогу высоких чувств. Это так трогательно и так по-детски.       Кейд подошел к столу, налил себе воды из кувшина, выпил залпом. Когда он повернулся, в руке у него был длинный кожаный ремень, снятый с гвоздя. Он стоял, наблюдая, как ее вызывающая бравада тает, сменяясь леденящим пониманием, что он взял ее попытку унизить его, и превратил их в новый план пытки.       Глядя ему в глаза, она собрала последние силы и прошептала:       — Ты никогда не услышишь от меня стонов. Только вой, или тишину. Выбирай.       Уголки губ дрогнули в странной, трогательной улыбке, будто он услышал не оскорбление, а признание в любви.       — Вой… — повторил он мечтательно, проводя кончиком ремня по ее щеке. — Это было бы прекрасно. Целая симфония, сочиненная твоей болью и спетая твоим голосом. Я бы записал ее на плёнку и слушал бы ночами.       Он наклонился ближе, его дыхание смешалось с ее прерывистым.       — Но тишина еще прекрасней, ведь я могу залезть и туда, знаешь ли, — его голос стал жестким. — Я буду стучаться в твой разум каждый день и ночь. Буду шептать тебе на ухо, когда ты попытаешься уснуть, напоминать о себе запахом на твоей коже. Твоя тишина станет резонатором для моего голоса. И однажды ты обнаружишь, что мысленно ведешь со мной беседы. Будешь спорить, злиться, искать аргументы. И это будет означать, что я уже в самой цитадели.       Он выпрямился, глядя на нее сверху вниз.       — Ты идеальна, даже когда пытаешься быть гадкой и колючей. Наверно, поэтому я и люблю тебя, ласточка.