Тень Ласточки

      Двадцать один день. Три недели. А казалось — вся жизнь.       До нее была пустота. Серые дни, мать ее, рутина. Учеба, спортзал, библиотека, сон. Иногда — редкие вспышки ярости, которые он гасил в туалетной кабинке, прижимаясь лбом к кафелю и чувствуя, как воздух со свистом выходит из легких. А теперь есть запах, воспоминания о ее коже под пальцами. И тихий выдох в подушку, который она думала, он не услышит.       Он слышал все. Даже то, чего она не говорила вслух. То, что прятала в складках своего измученного сознания. Слышал, как ее сердцебиение учащалось, когда он спускался по лестнице. За десять шагов. За восемь. За пять. Она не слышала его, но тело знало. Оно уже выучило его. Запомнило ритм, тяжесть, давление. Каждый раз, когда он входил, ее мышцы сначала сжимались — инстинктивно, панически. А потом расслаблялись. Не сразу. Через боль, слезы и ненависть, которая кипела в ней, но не могла пересилить физиологию.       Кейд задержал дыхание, вспоминая ее выпирающие ребра — он мог пересчитать их с закрытыми глазами. Живот, который втягивался, когда он касался возле пупка. Он трогал — она дрожала. В темноте подвала все ощущения обострялись до предела. Да. Ласточка была чересчур чувствительной, болезненно острой на каждое прикосновение. Ничего не делала, а он уже сходил с ума.       Кейд штудировал каждую деталь встречи.       Черт! Да она даже стонать нормально не умела — давилась звуками, кусала губы, прятала лицо. Но в итоге сдавленные, рваные выдохи показались самым возбуждающим наркотиком. Кейд охарактеризовал ее беззвучный крик, с привкусом крови из прокушенной губы, как абсолютную, индивидуальную эротику для двоих,усиливающую духовное влечение. Почему-то он был уверен, что кончает так быстро именно из-за этого. Хотя… она сжималась вокруг него лучше любой дырочки, которую можно купить или сделать.        Темные волосы упали на лоб, полезли в глаза. Он провел по ним пятерней, зачесывая назад. Пальцы задержались на затылке, сжались в кулак — так, чтобы почувствовать сопротивление, границу между собой и этим утром.       Расслабился. Подпер подбородок кулаком, локоть упер в колено. Посидел так минуту. Или две. Или три — тикающих часов поблизости не было, а собственное тело давно потеряло способность отличать минуты от часов.       С момента, как он вышел во двор, прошло, наверное, с полчаса, а он так и сидел на скамейке, разглядывая трещины на древесине — их было семь, две глубокие, остальные мелкие, паутинкой, — отвлекся на боль в поврежденном глазу, и… таким бессмысленным образом пролетел часок — пока вдруг на него не упала тень Маркуса. В прямом смысле.       — Сяду с тобой?       — Ага, — буркнул Кейд, мысленно не найдя причин для отказа.       Он вздрогнул, когда на плече появилась неожиданная тяжесть. Парнишка неуклюже опустился рядом, задел локтем, а голову положил на спинку скамейки, которую он уже облюбовали для утренних посиделок.       Кейд зажмурился, потом открыл глаза, посмотрел на капли росы, прикрыл веки снова. Стало еще хуже, потому что перед внутренним взором начали мельтешить лица — Тара, Джейк, Билли. По какой невероятной причине они вообще лезли в голову в такую рань?       Думать не хотелось, но мысли лезли сами. Они всегда лезли, когда нечем было занять руки и глаза.       Интересно, как Энн будет себя вести после возвращения? Радоваться? Тосковать? Вспоминать?       Вспоминать…       Слово липкое. Как его сперма на ее животе, которая, засыхая, стягивает кожу тонкой, противной пленкой. Кейд провел ладонью по груди, будто проверяя — нет ли там такого же липкого следа.       Не было.       Интересно, у нее там уже все зажило? Или до сих пор саднит, когда она двигается, когда ходит в туалет, или когда сжимает ноги, пытаясь забыть ощущение наполненности, которое преследует ее даже в одиночестве?       Кейд сжал подбородок пальцами, помассировал.       Хорошо бы, чтоб саднило. Чтоб каждый раз вспоминала, как он входил. Чтобы чувствовала его внутри даже тогда, когда его там нет. Чтобы, когда справляла нужду, вспоминала, как он заполнял ее, давя на самые глубокие точки так, что перехватывает дыхание. Чтобы каждый поход в душ становился пыткой — смывать его, находясь в ожидании его непременного возвращения.       Смывать.       Он был уверен — Энн трет кожу мочалкой до красна, чуть ли не до крови. Пытается стереть его запах, прикосновения и семя, которое, кажется, проникло уже под кожу, смешалось с кровью, стало частью ее самой.       Или нет?       Может, она уже привыкла? К нему, его рукам, члену.       Привыкнуть можно ко всему. Особенно когда выбора нет.       Ха-ха.       Кейд облизнул пересохшие губы и вжался спиной в скамейку, подставив лицо утреннему солнцу. Медленно поднял перед собой руку. Долго смотрел на костяшки — там, где остались царапины от ее ногтей.       Затем прикусил палец, нащупывая зубом едва заметную выемку — след от ее укуса. Закатил глаза и всосал, внушив себе, что чувствует вкус ее рта. Кисловатый. Чуть соленый.       Эх, да, к хорошему привыкаешь быстро. Энн — хорошая. Самая лучшая. А потому он привык молниеносно и уже не представлял, как жил раньше.       В учебнике по психологии писали, что привычка вырабатывается за шестьдесят дней. Кейд перелистнул ту страницу тогда и подумал: идиоты. Они просто никогда не нюхали ее волосы. Не зарывались в них лицом, когда она спала, не чувствовали терпкий, чуть сладковатый запах, от которого крышу сносит.       Ему хватило двадцати одного дня.       А может, и одной ночи.       Все равно. Главное, что теперь без этого запаха воздух казался удушающим.       «Может, не отпускать?»       «Нет. Ты же обещал».       «И что?»       «А ничего. Держи слово, ублюдок».       «Зачем? Чтобы она снова превратила меня в невидимку?»       «Не превратит. Ты знаешь, что она уже любит. Ну или почти любит. Разве этого недостаточно?»       «Мало. Мне всегда мало».       «Отпусти!»       «Нет».       «Да!»       «Ладно. Уговорил. Ведь всегда можно забрать обратно, так?»       «Так. Дай возможность привыкнуть к тебе настоящему».       Кейд усмехнулся собственному отражению в луже сбоку скамейки. Рожа у него была дурацкая. Непричесанный, глаза щурит, губы кривит.       Он настоящий.       Он ли?       А кто еще? Другого не было.       И не будет. Только этот. Тот, кто входил резко, оставлял след, считал дни, нюхал волосы и врал сам себе, что когда-нибудь сможет остановиться. Усталый мудак, который хочет только одного — зарыться лицом в ее волосы и чтоб весь мир провалился к чертям.       Да! Ведь сыт по горло даже этим спором с самим собой. Бесконечным, дурацким, бесполезным спором, в котором обе стороны — он сам, и ответ один: всё равно не отпустит.       Или отпустит.       Или не отпустит.       Круг замкнулся, птицы зачирикали, а он все сидел, уставившись в одну точку.       Он знал: люди ко всему привыкают. Это аксиома. Закон природы. Кейд мог бы даже прочитать лекцию о том, как быстро привыкает тело — перестает вырываться, начинает подаваться навстречу раньше, чем мозг успевает сказать «нет», — но лекции читают для тех, кто способен слушать, а единственный слушатель, который ему был нужен, лежал сейчас в подвале и переучивал свои рефлексы по его методике..       Энн была прилежной ученицей, он гордился ею, и потому он был уверен — ласточка уже привыкла к нему и к его запаху. А как иначе? У нее и тут не было выбора, ведь он специально использовал один и тот же парфюм, когда приходил к ней. Не свой повседневный. Другой. Особенный. Такой, чтобы, когда он спускался по лестнице, под ее кожей начинало зудеть.       Что же до аромата самой малышки… Кейд специально не мыл руки после их свиданий. Никогда. Ни разу за двадцать один день. Только перед новой встречей.       Мерзко? Да, возможно, но не для него. Он хотел, чтобы ее запах въелся под кожу, впитался в поры, стал частью его самого. Его ДНК.       Кейд нюхал свои пальцы перед сном, зажимая их в кулак, и засыпал с улыбкой идиота. С этой дурацкой, блаженной улыбкой, от которой у любого нормального человека волосы бы встали дыбом.       Иногда, среди бела дня, когда кретины вокруг начинали слишком громко смеяться, он делал вид, что трет переносицу. А сам подносил ладонь к лицу и успокаивался. Делал глубокий вдох. До головокружения. До вялого стояка в штанах, который позже приходилось прятать за учебником или сумкой.       Он носил Энн под кожей. Буквально.       Слюна во рту стала вязкой, густой. Он сглотнул — не помогло. Ниже живота тянуло, пульсировало, требовало. Он мог бы сейчас встать. Пройтись по территории, прогуляться по лесу и взять ее. Прямо сейчас. Вот так просто. Прижать к стене, зажать рот ладонью и войти.       Он несколько раз повторил про себя все причины, по которым ему следует дождаться вечера. Вспомнил, что сегодня совместные занятия с троицей. Затошнило.       Нет. Нельзя. Слишком рискованно. А потому придется ждать вечера. Считать минуты и представлять ее на кровати. С раздвинутыми ногами, открытым ртом и закрытыми глазами — потому что так легче притворяться, что это не он. Или что это он, но другой. Или что вообще ничего не происходит.       Член все ныл, а Кейд назвал себя идиотом… почему-то он был уверен, что если сейчас не встанет и не сделает хоть что-нибудь, то так и просидит здесь до вечера, глядя в одну точку и перебирая в голове одни и те же картинки, которые не менялись уже который день.       Иногда Кейд всерьез думал: а что, если убить ее? Не со зла. Просто чтобы никому не досталась. Чтобы никто больше не нюхал ее волосы, не слушал тихие стоны и не видел, как она краснеет, когда понимает, что ее раскусили.       Он сжал подбородок пальцами, представил: душить подушкой, смотреть, как дергается, а потом затихает. Провести рукой по ее волосам, зачесать назад — как сейчас у себя. И всё. Никто больше не понюхает. Только он.       «Нет».       «Здорово, конечно. Но точно нет».       Если только самому не сгинуть следом. А сгинуть следом — это уже какая-то другая история, про любовь до гроба и всю эту романтическую чушь, от которой сводит челюсть. Кейд усмехнулся и поймал себя на мысли, что у него уже «свело». Давно. Еще в тот день, когда она притащила чертово яблоко.       Он аккуратно поправил край куртки, посчитал камушки на земле, отвлекся на собственное дыхание. Медленно вздохнул, потянулся, хрустнув шеей, и, стиснув зубы, провел ладонью по лицу.       Время шло. Так о чем он?       «Забыл. Значит, неважно».       «Черт».       Глаз все еще ныл. Чесался, зудел, пересыхал. К счастью, выглядел нормально, а то совсем все было бы плохо.       Вспоминал боль от удара зубной щеткой, опустил взгляд вниз. Мазохизм? Вероятно! Иного объяснения заметно увеличившемуся стояку в штанах он не нашел. Прикрыл глаза. Снова стало хуже, поскольку перед глазами замельтешили те самые губы, складывающиеся в звуки «Кейд Рид».       Зажмурился сильнее, прокрутив последовательность их встреч в «Оазисе», но вновь не нашел момента, который мог бы заставить ее впустить его.       Открыл глаза. Медленно вздохнул, раненый глаз заслезился. Прикусив щеки, он небрежно поправил пах через джинсы. Кейд мог бы пенять на обычную утреннюю эрекцию, но… твою ж мать, он даже не спал!       Половину ночи он повторял проклятия в свой адрес за необдуманное обещание отпустить ее. Затем попытался отвлечься. Вспомнил расписание занятий, планировал, что делать дальше, а обнаружив, что одеяло превратилось в палатку, вспомнил старую миссис Бейкер, надеясь словить отвращение и успокоиться.       Представлял. Работало ровно до тех пор, пока он не понял, что через несколько десятков лет Энн будет выглядеть примерно так же. Член тогда встал колом, а Кейд назвал себя старым развратником, ведь почему-то он был уверен, что бабуля Энни будет носить очки, красить губы алой помадой и ворчать на него из-за всякой ерунды. Но все равно будет его. Его старухой Энн..       И так до утра.       Кейд поджал губы и посмотрел на Маркуса. Если парнишке что и снилось, то наверняка нечто приятное, потому что губы его сложились в легкую улыбку, а на щеках проступил слабый румянец.       — Аника, — прошептал парнишка, а затем наклонил голову, коснувшись виском спинки скамейки.       Взору Кейда открылся изумительный вид на его беззащитное, расслабленное лицо. Одна рука Маркуса спокойно лежала на колене, вторая сжимала край рюкзака, будто он боялся, что его украдут. В какой-то момент парнишка пошевелился и напряг коленки, чуть сместив их ближе к ногам Кейда. Кейд хотел бы отодвинуться, но почему-то не хотел нарушать покой Маркуса подобной возней, а поэтому сидел, вытянув ноги и скрестив лодыжки.       Пускай парниша лучше спит, чем болтает и краснеет.       Да уж, приплыли. Ведь только детишек во всем этом не хватало…       Разозлившись, Кейд начал отбивать мерный стук пальцами по скамейке. Отбивал, думал о том, как отпустит, а затем и еще раз обозвал кретином, потому что для удержания Энн существовала куда более объективная причина, чем для того, чтобы отпустить ее.       Спустя несколько минут, Кейд сменил выражение лица на серьезную, вдумчивую мину. Оглядел двор, задержавшись взглядом на Таре, которая сидела на ступеньках главного корпуса, вжавшись спиной в колонну, и смотрела в телефон. Экран не горел, но она все смотрела. В черное стекло. Он прикусил внутренние стороны щек и задумался. Что она ищет? В ее поведении было что-то новое. Какое-то напряжение, которого раньше не было. Она не выглядела расстроенной — скорее сосредоточенной.       Телефон завибрировал. Тара вздрогнула.       — Что там? — Джейк подался вперед, а Билли вздрогнул, чуть было не рухнув со скамьи, на которой лежал.       — Это Марк, — выдохнула она. — Эванс.       Джейк нахмурился. Кейд видел, как напряглись его челюсти и заходил кадык.       — Сын патологоанатома? Откуда ты его...       — Я же рассказывала, — в голосе Тары проскользнуло раздражение. — Пересеклись через знакомых. Он помогает отцу с бумагами.       Договорив, Тара схватила телефон, впилась взглядом в экран. Прочитала. Перечитала. Нажала на вызов. Кейд видел, как дрожали ее пальцы, когда она прижала телефон к уху.       — Марк? — Кейд напряг слух, подался чуть вперед. — Да, я слушаю. Что ты нашел?       Пауза. Тара слушала, и ее лицо медленно менялось. Бледнело. Глаза расширялись. Она прикрыла рот ладонью.       — Ты уверен? В протоколе точно указано? Лорен была беременна? — голос дрогнул. — Шутишь? Восемь недель?       Кейд замер.       Восемь недель. Лорен. Беременность.       Хм, а у болванчиков неплохое развлечение. История под стать любимому видео на канале про тру-крайм. Кейд медленно выпрямился, продолжая наблюдать.       — Да, я понимаю. Нет, я никому не скажу. Спасибо, Марк. Правда. Спасибо.       Тара сбросила вызов. Посидела секунду, глядя в одну точку. Потом резко встала, буркнула что-то Билли и Джейку — Кейд не разобрал слов, только короткий, рваный шепот, — и все трое быстро побежали к ступенькам. Через минуту скрылись в главном корпусе.       Кейд проводил их взглядом.       В голове щелкнуло, вставая на место: Лорен. Взгляды троицы на директора Грина. И эта беременность, которой они так ужаснулись.       Ха. Блаженное трио таки нашло ниточку, способную вытянуть наружу грешки «Оазиса». Нужно на всякий случай сказать отцу, чтобы тот предупредил Грина. Ну и само собой, использовать находку друзей ласточки в свою пользу.       Вот так вот. Старались и пыхтели, а в итоге все вышло на руку ублюдку.       «Ты чудовище».       «Из-за тебя, ласточка».       «Ты сломал меня».       «Я просто собрал осколки».       «Отпусти».       Отпущу. Но ты вернешься, потому что не сможешь иначе. Я — привычка. Я — боль. Я — то, от чего нельзя отвыкнуть.       Мысли затягивали, закручивались в тугую спираль, но он оборвал их, прежде чем успели уйти слишком глубоко. Сосредоточился на ощущениях — холод скамейки под бедрами, утренняя сырость, тяжесть на плече. Опустил взгляд на свои руки, сжал их в кулак, разжал. Член, затекший в неудобной позе, напоминал о себе тупым давлением, но Кейд заставил себя не обращать внимания. Не сейчас.       Он повернул голову. Маркус все еще спал. Губы парнишки были приоткрыты, дыхание ровное, и Кейд на миг позавидовал этой способности — отключаться, не думая о последствиях. Он уже собрался сбросить его руку, когда Маркус вздрогнул, заморгал и уставился на него мутным, сонным взглядом.       Казалось, парень настолько погряз в дремоте, что удивился присутствию того, на чье плечо пускал слюни. Веки слипались, взгляд был мутным, сонным, и потребовалось несколько секунд, чтобы сфокусироваться на лице Кейда.       — Кейд? Ты… тут… Ты чего? Бледный какой-то. Глаз болит?       — Все нормально. — Кейд отвернулся, сделал вид, что зевает, прикрывая рот ладонью. Боковым зрением видел, как Маркус мнется, ерзает на скамейке, теребит лямку рюкзака, никак не решаясь сказать то, что вертелось на языке. Пальцы парнишки нервно перебирали ткань, губы сжимались, разжимались, снова сжимались.       — Я должен был пройти мимо? — вдруг спросил Маркус. Голос прозвучал тише обычного, неуверенно.       — Почему?       — Ну… — Маркус дернул плечом, отводя взгляд. — Ты выглядишь недовольным. Всегда, когда я подхожу. Такое ощущение, что я тебе мешаю.       — Боже, Маркус, расслабься. Тот выдохнул — шумно, облегченно — и откинулся на спинку скамейки, запрокинув голову. Посидел секунд десять, глядя в небо, потом снова заерзал, выпрямился, сцепил пальцы в замок, разжал.       — Спрашивай уже, — сказал Кейд, глядя прямо перед собой.       Маркус покраснел. Краска залила щеки, шею, даже уши стали розовыми. Но он заметно оживился — глаза заблестели, плечи расправились.       — На самом деле у меня два вопроса, — начал он, крутя в руках лямку рюкзака. Пальцы скользили по ткани туда-обратно, туда-обратно. — Первый… скорее не вопрос. Просто я чувствую себя странно.       Кейд ждал. Не торопил. Знал, что парнишка выговорится сам.       — Помнишь ту девчонку из столовой? Анику. — Маркус облизал пересохшие губы. Кадык дернулся. — В общем, я нарисовал ее портрет. А потом на математике увидел ее сумку — она оставила ее на подоконнике, когда выходила. И духи там были. Такие, в круглой бутылочке. Я открыл, понюхал… и подумал: вот бы побрызгать ими рисунок...       Он замолчал, сжал лямку.       — И? — Кейд повернулся к нему лицом.       — И я взял духи. Ненадолго. — Маркус смотрел в землю, в трещины на асфальте, куда угодно, только не на Кейда. — Я их потом вернул. Честно. Но весь урок они у меня в кармане лежали, и я сидел и думал: какой же я идиот. Что она подумает, если заметит? Что я вор? Что я псих? Что я… придурок, который крадет чужие духи, потому что боится подойти и сказать «привет».       — Ты их вернул? — перебил Кейд.       — Да.       — Никто не узнал?       — Нет. Кажется. Она даже не заметила, что духи пропадали. Или заметила, но не подала виду. Я весь урок следил за ней, пытался понять…       — Тогда забей.       Маркус поднял голову. В глазах было недоумение.       — Но я же…       — Ты хотел, чтобы рисунок пах как она. — Кейд усмехнулся, но в усмешке не было насмешки. — Глупо, да. Но не смертельно. На твоем месте я бы их даже не возвращал.       Маркус уставился на него, округлив глаза.       — А если бы она спросила? Если бы увидела?       — Как, если ты был осторожен?       Они помолчали. Маркус возился с лямкой, перебирал пальцами, сжимал, разжимал, а затем наконец выдавил:       — Второй вопрос. Тот день, в библиотеке. Почему ты не прошел мимо? — Он поднял глаза, встретился с Кейдом взглядом. — Только честно.       Кейд долго молчал. Смотрел на муравья, тащившего соломинку втрое больше собственного тела. На горизонт — туда, где небо светлело, а потом вдруг спросил:       — Тебя ведь били дома?       Маркус напрягся. Все тело стало жестким, как струна. Пальцы вцепились в рюкзак.       — Да, — ответил он. Голос сел.       — Сильно?       — Бывало, — Маркус сглотнул. — По-разному. Иногда просто кричали. Иногда… руками. Или ремнем.       — И что ты делал?       — Ничего, — Маркус пожал плечами. — Ждал, пока перестанут.       Кейд кивнул.       — Я тоже.       Маркус поднял голову.       — Один мудак меня постоянно бил, называя это воспитанием, а затем вовсе застрелил мою птицу. Прямо у меня на глазах. Сказал — одной проблемой меньше.       Кейд замолчал. Маркус смотрел на него, не отрываясь.       — С тех пор, — Кейд шмыгнул носом, — бешусь, когда кто-то лезет к тем, кто слабее.       — Понятно, — выдавил Маркус. Похоже, он ожидал другого ответа.       — Ну все. Хватит о прошлом. Есть хочешь?       — Ага, — Маркус вскочил, подхватил рюкзак, который так и не выпустил из рук. — Слышал, сегодня омлет с сыром дают. И джем принесли новый, клубничный. В столовой уже очередь, наверное.       — Любишь клубничный?       — Не то чтобы… просто сладкий. А ты?       — Мне без разницы. — Кейд поднялся и хлопнул парнишку по плечу. — Пошли.       Они двинулись к столовой, но Кейд почти не слышал болтовни Маркуса. Голос доносился откуда-то издалека, ведь в ушах все еще звучали слова Тары: «Восемь недель».       Лорен была беременна. Восемь недель. Грин…       Кейд оборвал мысль. Не его дело.

***

      Первым уроком была биология. Мисс Бейкер вошла в класс, неся под мышкой стопку учебников и пластиковую модель человеческого торса. Кейд сразу понял, что сегодня будет за тема. Модель была разрезана вдоль, открывая взгляду внутренние органы, и его взгляд сам собой зацепился за матку, расположенную в нижней части. Маленький, грушевидный орган, который мог растягиваться до размеров арбуза и вместить в себя новую жизнь.       — Сегодня мы начинаем новый раздел, — мисс Бейкер поставила модель на учительский стол, повернула так, чтобы было видно всем. — Репродуктивная система человека. Строение, функции, развитие эмбриона. Но прежде чем мы углубимся в тему, я хочу сказать несколько слов. — Она обвела класс взглядом, задержалась на хихикающих мальчишках. — Репродуктивная система — это не только про зачатие и развитие эмбриона. Это еще и про ответственность.       Кто-то на задней парте фыркнул. Мисс Бейкер не обратила внимания.       — В рамках этого раздела были организованы дополнительные лекции по половому воспитанию. Для всех желающих. Там будут говорить о контрацепции, о безопасном сексе, о том, как защитить себя и своего партнера от нежелательной беременности и инфекций. Лекции необязательные, но я настоятельно рекомендую их посетить.       Кейд сжал ручку. «Нежелательная». Для кого? Для нее — да. Для него — желанная. Самая желанная. Он представил, как живот Энн округляется, как она гладит его. Нет, не так. Сначала — как смотрит на тест с двумя полосками и плачет от счастья. Потом открывает дверь, а там — он. С цветами и кольцом, которое купил еще до того, как забрал ее в гнездышко.       Девчонки переглянулись, кто-то покраснел. А Кейд смотрел на модель, чувствуя, как мысли уносят его все дальше. Развитие эмбриона. На шестой неделе появляется сердцебиение. На восьмой — формируются пальцы. На двенадцатой — можно предположить пол. Он бы хотел дочь. Чтобы заботиться о ней, баловать и уж точно держать подальше от идиотов, которые думают членом. Хотя сын — тоже неплохо. Он мог бы научить его многому, стать лучшим другом и наставником, а когда тот подрос бы, помогал бы оберегать мамочку.       — Кейд? — голос мисс Бейкер вернул его в реальность. — Ты с нами?       — Да, извините, — он выпрямился, заставил себя сосредоточиться. — Просто задумался.       — О чем же?       Он посмотрел на модель, на маленькую полость, где мог бы расти ребенок. И вдруг ответил честно, не думая:       — О том, как быстро развивается эмбрион. На какой неделе формируется нервная система?       Мисс Бейкер удивленно подняла бровь.       — На третьей неделе. А к восьмой уже сформированы все основные органы.       Восемь недель.       — А если… — он запнулся. — Если что-то идет не так? Если ребенок не выживает?       В классе стало тихо.       — Это всегда трагедия, Кейд. Но иногда организм сам отторгает эмбрион, если есть генетические нарушения. Это называется самопроизвольный выкидыш.       Самопроизвольный. Случайный. Непреднамеренный. Кейд кивнул, сделал вид, что записывает в тетрадь, хотя ручка не двигалась.       Мисс Бейкер продолжила лекцию, показывая слайды с развитием эмбриона, объясняя, как формируются органы, как растет плод и как организм матери адаптируется к новой жизни. Кейд смотрел на экран, но видел другое. Представлял себя рядом с Энн в светлой комнате, с книгой в руках, читающей вслух о том, как растет малыш.       Да. Он был бы хорошим отцом. Он знал это. Он бы не бросил. Не ушел бы, как его папаша. Не смотрел бы равнодушно, как рушится жизнь ребенка. Он бы любил. Сильно. Болезненно. Правильно. Настолько правильно, насколько это вообще возможно для него.       Но сначала нужно было отпустить ее. Чтобы она могла вернуться. Чтобы имела возможность захотеть оказаться рядом с ним.       — Эмбрион на этом сроке уже имеет сердцебиение, — голос мисс Бейкер доносился издалека. — Его можно услышать на УЗИ. Это один из самых волнительных моментов для будущих родителей.       Их ребенок.       Сердце забилось где-то в горле.       «Ты больной».       «Знаю».       «Она не захочет рожать от тебя».       «Захочет. Когда поймет, что хочет остаться со мной навсегда».       «Ты готов запереть и ее, и ребенка?»       «Нет. Ребенка — нет. Ребенок будет жить на свободе. А она — там, где я. Потому что мать не бросит дитя. А я не брошу ее».       Кейд усмехнулся. Логика была безупречна.

***

      Кейд шел по коридору, когда увидел их. Тара и Джейк стояли у окна в конце коридора, и даже со спины было видно, как напряжены их позы. Тара что-то говорила, жестикулировала, а Джейк стоял, прислонившись к стене, и смотрел в пол. Кейд замедлил шаг, прислушался, облокотился на чей-то шкафчик.       — Что с тобой происходит?       — Ничего, — глухо ответил Джейк. — Просто… устал.       «Пф. Слабак».       — Устал? — Тара нервно усмехнулась. — Мы все устали. Я устала. Билли устал. Но мы не сидим в четырех стенах, избегая друзей.       — Я никого не избегаю.       — А что ты делаешь? — Тара шагнула ближе.— Билли копает о командировках Грина в тот период, я уговариваю Марка сделать мне копии отчета, а ты...тебя просто нет с нами.       — Слушай, — Джейк поднял голову. — Давай начистоту. Все это — чушь собачья. Лорен, Грин, беременность. Ты сама это понимаешь, просто не хочешь признавать.       — Да что ты несешь?       — То, что мы уже две недели копаемся в этом, строим теории, а Энн от этого ближе не становится. — Его голос стал тише. — Я участвовал во всем этом только потому, что не хотел оставаться один со своими мыслями. Слышишь? Боялся, что если останусь один — просто сойду с ума. Но сейчас… сейчас мне это надоело.       Тара замерла. Ее кулаки разжались, пальцы задрожали.       — Ты… ты не можешь так говорить.       — И почему же?       Кейд видел, как Тара хочет протянуть руку, коснуться, утешить. И видел, как Джейк отстраняется — не физически, но внутренне, возводя стену, которую той точно не пробить.       — Джейк, — голос Тары дрогнул. — Если ты ведешь себя из-за того, что я...что я тогда поц... Давай просто поговорим об этом?       — Не надо, — отрезал Джейк.       — Но…       — Ничего не было. Забудь.       Тара сжала губы и отвернулась к окну, сделала вид, что смотрит на улицу. Кейд видел, как она втягивает воздух — глубоко, судорожно, как перед тем, чтобы заплакать.       Не заплакала. Сдержалась.       Джейк тяжело выдохнул.       — Я попросил отца перевести меня.       Тара резко обернулась.       — Что?       — Он уже отправил заявление директору. Я тут до конца семестра.       — Но… как же Энн? — Голос Тары сорвался на шепот. — Как же поиски? Как же мы?       — А что я? — Хеллер горько усмехнулся, посмотрел в окно, затем на Тару. — Я ничего не могу изменить. Не могу найти Энн, не могу забыть, не могу смотреть на… — Он запнулся. Не договорил. — В общем, решение принято.       Он оттолкнулся от стены, поправил ремень сумки.       — Мне нужно идти. У меня следующая пара.       — Джейк…       Он ушел. Тара осталась одна. Стояла, глядя ему вслед, и в глазах ее было столько боли, что Кейд на мгновение почувствовал что-то, похожее на жалость.       Только на мгновение.       Может быть и пожалел бы, если бы не пришлось признаваться, что подслушал. К тому же, уже спустя полминуты, Тара прошла мимо, а до самого Кейда вдруг внезапно дошло главное слово сего разговора.       Перевожусь.       Вот так удача. Даже думать не пришлось.       Джейк уезжает. Переводится. Сваливает. Не выдержал. Конечно, он засомневается, когда увидит Энн. Будет смотреть на нее, хмуриться, задавать вопросы. Но малышка будет холодной. Отстраненной и слишком далекой для того, кто когда-то считал ее своей девушкой. Она не бросится ему на шею. Не заплачет от облегчения. Просто посмотрит, а затем вздрогнет и отшатнется, когда тот полезет к ней с объятиями. Пару таких случаев и Хеллер утвердится в своем решении.

***

      После обеда Кейд вернулся в комнату. Нужно было готовиться к вечеру, но мысли разбегались. Он сел на кровать, достал из-под матраса папку Нико. Раскрыл. Прочитал внимательно, неторопливо, переворачивая страницы одну за другой. Отчет психолога. Диагноз. Рекомендации.       А потом — заметка на полях. Мелким, убористым почерком: «Пациент имеет склонность к самоповреждениям, таким образом наказывая себя за испытываемые желания. Данный факт указывает на то, что пациент осознает проблему и испытывает чувство вины».       Кейд провел пальцем по строчке. Представил Нико в тишине своей комнаты. Сжатые кулаки, ногти, впивающиеся в кожу. Или что-то поострее. Забавно. Кейд сам так успокаивался, когда не мог заснуть. Только у него были другие причины. И другие желания. Которые он не считал проблемой.       Но Нико — другое дело.       Кейд закрыл папку, откинулся на спинку кровати. Вспомнил утро в коридоре, когда Нико подловил его после ночного визита к ласточке. Парнишка тогда уже догадался. Не знал точно, но чувствовал. А потом поразмыслил и превратил догадку в уверенность.       Нико знает. И молчит.       Кейд посмотрел в потолок.       Молчит, потому что боится за собственную шкуру. А еще — потому что чувствует вину. За то, что знает и не идет в полицию. Уже так долго.       Кейд усмехнулся. И снова ирония жизни: он, совершивший всё, чувствовал себя вправе быть счастливым. А Нико, который просто смолчал, готов был уничтожить себя.       Да уж. Нико почти не выходил из комнаты. Пропускал занятия. Если так пойдет дальше, его отправят на дополнительные консультации к психологу. А там — разговоры. Вопросы. Ответы.       Кейд представил Нико в кабинете психолога. Вообразил, как тот сидит на стуле, отводит взгляд, когда его спрашивают, почему он перестал есть, спать и выходить из комнаты. И как однажды, когда психолог нажмет слишком сильно, Нико проболтается.       Жаль, дурачок не додумался перевестись, как Хеллер. Собрал бы вещи, уехал, забыл. А теперь…       Кейд сжал челюсть. Придется запачкать руки.       Он искренне верил, что сможет этого избежать. Что Нико хватит сил молчать. Но на практике выходило так, что ситуация могла выйти из-под контроля в любой момент.       «Ты же не сможешь».       «Придется».       «Это обязательно?»       «Нет. Но лучше быть готовым».       «Готовым к чему?»       Раз. Два.       План сложился в голове за три секунды.       Кейд сел за стол, взял тетрадь по английскому. На чистом листе вывел несколько абзацев. Потом вышел в коридор. Дошел до комнаты Нико. Постучал.       — Кто?       — Рид.       Молчание.       — Что тебе нужно?       — Принес конспект по английскому.       — Зачем?       Кейд мысленно усмехнулся.       Зачем, да зачем. Затем, чтобы никто не задавал лишних вопросов.       — Нужно сдать завтра утром.       — Я болею.       — Я сам отнесу.       И снова тишина. Не дожидаясь ответа, он положил тетрадь на пол, придвинул к двери ногой. Развернулся и ушел.       Готово.       Вернувшись в комнату, Кейд лег на кровать и закрыл глаза. Только начал расслабляться — плечи опустились, дыхание выровнялось, мысли о ней стали мягкими и тягучими, — как вдруг в дверь постучали.       Ему когда-нибудь дадут отдохнуть?       Он не пошевелился. Стук повторился.       «Черт».       — Можно? — спросил отец, хотя уже переступил порог.       — Заходи.       Мистер Рид сел на стул, положил руки на колени. Осмотрел комнату цепким взглядом — ничего лишнего, ничего подозрительного. Кейд знал этот взгляд. Обыск. Привычка. Или недоверие.       — Как глаз?       — Заживает.       Кейд не добавил «спасибо». За что? За то, что промолчал, когда увидел Энн в том доме? За то, что прикрыл расследование? За то, что придерживается правила: Риды не сдают Ридов. Даже если один Рид — маньяк, а второй — его сообщник.       — Хорошо. — Отец помолчал, разглядывая его. — Я говорил с Уолшем. Все указывает на побег. Дело приостановят через неделю, если ничего не всплывет. Лиза… миссис Шоу согласилась на компенсацию. Вопрос улажен.       — Поздравляю, — сухо ответил Кейд. — Вы нашли общий язык.       Мистер Рид усмехнулся. Усмешка была короткой, но Кейд успел заметить в ней что-то знакомое. То, что он видел в зеркале.       — Она милая женщина, — сказал отец. — Мы неплохо провели время.       Кейд напрягся. Смысл дошел не сразу. А когда дошел — внутри поднялась тошнота. Он смотрел на отца, пытаясь понять, шутит ли тот. Но мистер Рид смотрел спокойно, даже с легкой насмешкой.       Кейд сжал челюсть. Зависть. Чертово ощущение, что ты смотришь на собственное отражение, которое тебя превосходит. Треклятое зеркало, в котором отражались два монстра. Только у одного — власть, деньги, годы опыта. А у другого — молодость и глупая уверенность, что он чем-то отличается.       — Не смотри так, Кейд. Мы оба взрослые люди. И ты, кажется, тоже неплохо провел время с ее дочерью.       — Это другое, — выдавил Кейд.       — Другое? — Отец приподнял бровь. — Чем же?       Кейд не ответил. Сжал челюсть, стараясь держать лицо. Другое. А что, если разобрать? Отец платил Лизе — деньгами, положением, обещаниями, сексом наконец. Кейд платил Энн — унижением, страхом, болью, которая со временем начала превращаться во что-то похожее на привыкание. Разница была только в валюте. И в том, что Лиза согласилась. А Энн… Энн не соглашалась. Ни разу. Ни в первый день. Ни в последний.       Мистер Рид кивнул, будто получил подтверждение.       — Я не осуждаю, сын. — Он откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. — Если дочь такая же страстная, как ее мать… я могу тебя понять.       — Секс тут совершенно ни при чем.       — Да неужели? — Отец усмехнулся. — Тогда почему ты оставил бедняжку без трусов?       «Ты такой же, как он».       «Хуже».       «Он хотя бы не насиловал».       «Откуда знаешь?»       В комнате повисла тишина. Кейд смотрел на отца, и в голове крутилась одна мысль: не сдаст же?       — Ты же не скаже… — начал Кейд, но не закончил.       — Я ничего не видел, — перебил отец. — Но надеюсь, что беглянка скоро вернется и не скажет ничего лишнего.       Кейд кивнул. Папаша нахмурился.       — Насытился?       — Нет. Просто обещал ей.       Отец цокнул, поднял руку, потер переносицу. Он уже все понял, но все равно надеялся, что сын скажет что-то разумное.       — Я искренне верю, что когда-нибудь ты начнешь думать головой.       — Я думаю, но чувства сильнее, — он усмехнулся, неуместно ляпнув. — Сердцу не прикажешь.       — Хорошо пенять на сердце, когда за головой есть кому присмотреть, — отец встал со стула, развернулся и, уже уходя, добавил: — И все же, я склоняюсь к тому, что тобой руководит не сердце, а мошня в штанах.       — Одно другому не мешает.       Старший Рид уже почти вышел, когда Кейд вспомнил.       — Передай Грину: друзья Энн копаются в деле какой-то Лорен. И, как я понял, все нити ведут к нему.       Отец вскинул брови, затем нахмурился и, кивнув, вышел из комнаты.       Дверь закрылась. Кейд остался один.       «Как ее мать».       Слова отца застряли под ребрами, как заноза. Кейд вдруг подумал: а что, если Энн такая же? Что, если в ней, глубоко-глубоко, под слоями страха, боли и ненависти, живет та самая страсть? Та, которую отец нашел в Лизе. Та, которая заставила ее раздвинуть ноги перед чужим мужчиной в гостиничном номере.       Он представил Энн в гостиничном номере. Не с ним — с кем-то другим. С тем, кто будет нежным. Кто спросит разрешения и остановится, если она скажет «нет». Кто не будет ломать ее, а будет ждать. И член свело судорогой от мысли, что она может захотеть кого-то другого.       Кейд сжал зубы.       Нет.       Не дождется. Если она и научится страсти — только с ним.       Он откинулся на спинку кровати, закрыл глаза.       Отец говорил так легко — «насытился». Будто все происходящее можно было закончить по желанию. Может, для него именно так все и было. Лиза пришла к нему сама. Или ее привели обстоятельства, но в любом случае — она была не против. А Энн…       Кейд вспомнил ее лицо в их первую ночь. Она не отдавалась ему. Она терпела. И это было совсем не то, что представлял себе папаша.       Но он и не хотел, чтобы она отдавалась. Не в том смысле.       Мысли путались. Кейд открыл глаза, посмотрел на свои руки. Он с самого начала знал, что отпустит ее. А значит, папаша ошибался: дело было не в насыщении. Исход был предрешен с того момента, когда он понял, что хочет не просто тела.       Кейд встал, подошел к окну. За стеклом темнело, где-то внизу хлопнула дверь, послышались голоса. Кейд провёл рукой по лицу, ощутив на щеке шрам.

***

      Вечер наступил незаметно. Кейд ждал этого момента весь день — считал часы, минуты, секунды, удары сердца. Когда солнце скрылось за горизонтом, а двор опустел, он поднялся, накинул куртку и вышел в коридор. Никого.       Он шел по коридору, считая шаги. Семнадцать до поворота. Двадцать три до лестницы. Тридцать один до черного хода. Сорок — до лаза в заборе.       Домик показался из-за деревьев внезапно. Черный силуэт на фоне темного неба, без единого огонька. Кейд остановился, перевел дыхание. Привычно натянул мешок, завязал узлом на затылке, проверил, не сбилась ли ткань. Потом — дверь, коридор, лестница, подвал.       Она была на кровати. Сидела, обхватив колени руками, и смотрела в стену. Кейд почувствовал, как сердце пропустило удар.       — Здравствуй, ласточка.       Она сглотнула, вцепившись пальцами в край одеяла.       — Не называй меня так.       — А как тебя называть? — он сделал шаг в комнату, потом еще один. Остановился в двух шагах от кровати. — Энн? Мисс Шоу? Любимая? Кошечка?       Она сжала губы.       «Тише, Энн. Спокойно. Расслабься. Он побоится оставить улики, а значит, секса не будет».       Подумала — и тут же поморщилась от собственной формулировки.       «Это не секс, а насилие. Забыла?»       — Я хочу видеть твое лицо, — сказала она, скрестив ноги. Кейд проследил за этим жестом и усмехнулся, поняв, что малышка решила сыграть по старой схеме.       — Знаешь, это почти романтично, — в голосе скользнула усмешка. — Четыре дня разлуки — и сразу при встрече «я хочу видеть твое лицо». Неужто тебе мало воспоминаний?       Энн не ответила.       — Ты знаешь, сколько раз я проходил мимо тебя? — продолжал Кейд. — Сто? Двести? Тысячу? Я сбился со счета. А ты так и не нашла в моем лице ничего примечательного.       Она сглотнула. Кадык дернулся. Он проследил за этим движением, представив, как его пальцы лежат на ее горле, чувствуют этот глоток.       — А теперь, — он наклонился ближе, — теперь, когда я уже взял тебя, когда уже был внутри, ты вдруг захотела рассмотреть мою физиономию во всех деталях. Значит, все было не зря, верно?       — Замолчи, — прошептала она. — Ты снова все переворачиваешь.       — Разве? Мне казалось, я излагаю факты.       — Нет, ты просто боишься.       — Чего же? — Кейд наклонил голову.       — Что я увижу тебя и пойму, что ты — никто. Неудачник, который не мог подойти и сказать «привет». Который боялся даже смотреть в мою сторону. Который…       — Который трахнул твой мозг и тело, — перебил он. — А до этого смотрел каждый день. Давал тебе то внимание, о котором ты мечтала, но боялась заметить.       — Это неправда, — прошептала она.       — Правда, ласточка, правда. Мы оба знаем: ты продала бы душу дьяволу, чтобы стать заметной и желанной, невзирая на свое уродство.       Энн вздрогнула. Губы задрожали.       — Уродство? Ты говоришь об уродстве? Ты, который прячешь лицо, как последний трус. Ты, который не можешь показаться даже сейчас, когда уже всё кончено. Ты, который…       — Кто сказал, что всё кончено? — снова перебил он.       Энн замолчала. Кейд видел, как меняется ее лицо. Как расширяются зрачки. Как дыхание становится глубже.       — Ты обещал отпустить.       — Так и есть. — Он сделал шаг вперед, сокращая расстояние до одного шага. — Но это не значит, что все кончено. Я просто даю тебе передышку. Чтобы ты набралась сил, вспомнила, каково это — быть свободной. Чтобы потом, когда ты вернешься, ты знала: ты выбрала меня сама.       — Я не вернусь, — сказала она.       Он усмехнулся.       — Конечно, вернешься. К Джейку, который решил сдаться и перевестись. К Билли, который даже не заметил, что ты пропала, пока Тара не ткнула его носом. Ты возвращаешься к тому, что знаешь. Даже если это причиняет боль.       — Ты похитил меня. Держал в подвале. Делал со мной такие вещи, которые…       — Которые ты будешь вспоминать каждую ночь, — перебил он. — Будешь лежать в своей кровати и думать: а что, если бы я осталась? Что, если бы я согласилась? Что, если бы я кончила еще раз?       Она зажмурилась.       — Не буду.       — Будешь. — Он провел пальцем по ее колену, чувствуя, как она вздрагивает от прикосновения.       — Зачем ты это делаешь? Зачем ты мучаешь меня? Ты уже сделал все, что хотел. Зачем тебе это?       — Потому что я хочу, чтобы ты помнила, — сказал он. — Каждый раз, когда ты будешь с кем-то. Каждую ночь, когда ты будешь одна. Каждое утро, когда ты будешь просыпаться и чувствовать, что чего-то не хватает.       — Я ненавижу тебя.       — Я знаю.       — Я буду молиться, чтобы никогда больше тебя не увидеть. Сделаю все, чтобы забыть этот подвал, эти стены, твои руки…       — Мой член, — закончил он. — Называй вещи своими именами, детка.       Кейд сел на кровать рядом с ней, положил ладонь на ее голень. Энн тут же дернулась.       — Знаешь, я всё хотел спросить… Ты так мечтаешь о возвращении к друзьям, но так ли они хороши? Чего только стоит подружка, мечтающая поскакать на твоем парне?       Энн тяжело выдохнула, опустила голову, повернулась лицом к стене.       — О черт! — выдохнул Кейд. — Ты знала. Знала, что Тара мечтает трахнуть твоего парня, и молчала. Это потому что тебе нравилось, что она хочет, а не получает, да?       — Заткнись! Все совсем не так!       — Детка, да ты эгоистка, — сказал он, присвистнув. — Сама не обласкала и другим не дала.       — Я сказала, закрой пасть! — вскинулась Энн. — Я хотела с ней поговорить!       — Правда, что ли? И что бы ты сказала? «Забирай его, Тара, я всё равно дрочу на другого по ночам»? Ха-ха. Ты меня удивила, ласточка.       Энн сжалась. Пальцы впились в одеяло. Глаза сузились, ноздри раздулись. Ярость поднималась откуда-то из груди.       — Не смей, — прошипела она. Голос дрожал, но не от страха. — Не смей говорить про него.       — О, прости-прости, — протянул Кейд. — Ударил по больному?       — Заткнись! Ты ничего не знаешь ни про меня, ни про Рида, ни про Тару и Джейка!       — О, поверь, я хорошо осведомлен! Все твое окружение забыло про тебя. Тара уже лезет к Хеллеру с поцелуями, а тот думает, как бы поскорее уехать из «Оазиса».       — Чушь собачья!       — А вот и нет.       Энн рванулась вперед, забыв о всякой осторожности. Кулак врезался ему в плечо, потом еще раз, еще. Кейд перехватил ее запястья, но она извернулась, ударила ногой, пытаясь сбросить его ладонь со своей голени.       — Выпусти меня! — заорала так, что сорвала голос. — Ты! Свинья!       — Ладно! — перекричал ее он. — Угомонись, — более тихо добавил Кейд, после чего поднялся и, как ни в чем не бывало, прошелся по комнате, разминая плечи.       Энн не сводила с него глаз. Сидела на кровати, сжавшись, готовая взорваться снова в любую секунду.       Он остановился у ящика, где лежали запасы. Открыл.       — Только проверю, соблюдала ли ты условия сделки.       Она молчала. Смотрела на его спину. Пальцы дрожали от ярости.       Он вытащил булку. Половину. Хлеб. Воду. Покачал головой, цокнул языком.       — Ела, но даю пари, — он тяжело выдохнул, поворачиваясь к ней, — если бы я мог приносить тебе сперму Рида вместо плюшек, ты была бы более прожорливой.       Энн замерла.       Все внутри сжалось в ледяной ком.       — Что ты сказал?       — Сперму. Рида. — Он подошел ближе, сел обратно на кровать. — Уверен, ты бы позволила мне скормить ее тебе с ложечки. Открывала бы рот шире и заглатывала всю ложку. Просила бы добавки.       — Ты...       —Мерзкий? Да. Но я прав. — Он наклонился. — Потому что ты хочешь его. Ты готова жрать мою сперму, думая, что это его. Ты готова кончать на моем члене, представляя, что это он. Ты готова полюбить монстра, если он наденет маску твоего принца.       Энн замерла. Минуту назад она рвалась вперед, готовая царапаться, кусаться, выть. А теперь ее будто выключили.       Кейд выпрямился. Посмотрел на нее сверху вниз. Взгляд скользнул по спутанным волосам, по груди, вздымающейся, и остановился на вороте толстовки — его толстовки, которая съехала на плечо, открывая ключицу.       — Сними это, — сказал он.       Энн вцепилась в край ткани.       — Нет.       — Я сказал — сними.       — Не трогай меня, — она отползла к стене, сжалась.       Кейд наклонился, перехватил край толстовки у самого горла. Рванул вверх. Энн закричала, вцепилась в его запястья, пытаясь удержать ткань, но силы были не равны. Он стянул толстовку через голову, выдирая ее из пальцев, и швырнул на пол.       — Отпусти меня, — повторила она.       — Тише, любимая, тише, — он погладил ее по голове. — Я должен тебе признаться в кое чем. Ты ошиблась, когда подумала, что я не собираюсь трахать тебя сегодня.       Пальцы на одеяле дрогнули.       — Судя по крови на твоих ляжках, твоя матка болезненно ноет от пустоты.       Энн сжалась, подтянув колени к груди.       — Жаль. Значит, просто поласкаемся.       — Не трогай меня, — сказала она.       — Я уже это сделал, ласточка, — он наклонил голову. Мешок шевельнулся. Тень упала на ее лицо.       Кейд протянул руку и коснулся пальцами ее лодыжки.       — Не надо...       Облизав губы, Кейд наклонился ближе, и прошептал ей в лицо:       — Хочу оставить тебе больше приятных воспоминаний.       Она ударила ногой. Попала по его запястью. Не больно. Он не отпустил. Дернул на себя. Она вскрикнула. Простыня сбилась. Поехала. Испачкалась.       Кейд перехватил вторую ногу. Развел в стороны. Она зажалась, свела колени. Он надавил, колени разъехались. Она не могла сомкнуть.       — Отпусти! Отпусти, я сказала! — она извивалась, пытаясь укусить его за пальцы, когда он попытался перехватить ее запястья.       Кейд навалился снова, гася ее рывки массой своего тела. Схватил ее за волосы у затылка, дернул назад, заставляя выгнуть спину и замереть от резкой боли.       — Злая сучка, — прошипел он ей в лицо.       — Я убью тебя, — прохрипела Энн. — Ты слышишь меня, урод? Узнаю кто ты и убью!       — Обещаешь? — он сильнее сжал волосы, она зашипела, но не отвела взгляд. Ее тело дрожало от перенапряжения, мышцы сводило судорогой в попытке сбросить его, но он был неподвижен.       Она царапала его мешок. Целилась в глаза. Попала в губу, разодрав ее. Кейд лишь сплюнул кровь на простыню рядом с ее ухом.       — Закончила? — спросил он спокойно, когда её силы иссякли. Она тяжело дышала, грудь вздымалась, лоснясь от пота. Руки безвольно упали на подушку. Тело ещё помнило инерцию борьбы, но мышцы отказывались подчиняться.       — Я сказала… — прошептала она пересохшими губами, — не трогай меня.       — А я сказал, что сделаю это, — он отпустил ее волосы и провел пальцем по скуле, оставляя кровавый след.       — Ненавижу.       — Знаю, — он наклонился, его губы коснулись ее виска, где бешено пульсировала вена. — Но от ненависти до страсти, ласточка, один шаг. И ты уже на его пороге.       Его рука скользнула вниз, легла на ее бедро. Он просто положил ладонь, ощущая, как дрожит кожа. Она дернулась, но он надавил, пригвождая ее к месту.       — Расслабься, — сказал он. — Я же говорил, сегодня просто поласкаемся. Хотя после такой драки… — он провел языком по ее шее, собирая соль и свой вкус, — мне хочется страстного продолжения.       Энн замерла. Пальцы, сжатые в кулаки, медленно, по одному, разжались. Она не сдалась. Вовсе нет. Просто перестала видеть смысл в сопротивлении. В ее взгляде, устремленном в потолок, осталась только пустота и тлеющие угольки унижения.       — Не надо… — прошептала она. — Пожалуйста…       — Не надо чего? — задумчиво спросил он, и в голосе скользнуло что-то опасное, тягучее. — Не надо трогать? Или не надо останавливаться?       Она отвернулась. Плечи дрогнули. Слезы потекли сами собой — горячие, противные, предательские.       — Смотри на меня.       Он взял ее за подбородок, повернул лицо к себе. Она попыталась закрыть глаза, но он сжал челюсть сильнее.       — Смотри, Энн. Я хочу чтобы ты меня видела.       Он изучал ее губы. То, как они дрожат. Как открываются, чтобы сказать что-то, и закрываются, не находя слов. Как нижняя губа трясется мелкой дрожью, а зубы стучат.       Поцеловал. Без надежды, что она откроется сама. Давил языком в сомкнутые зубы, требовал, ломал.       Она мотала головой. Упиралась затылком в подушку. Не пускала. Плечи выгибались, пытались сбросить его вес.       Он сжал ее челюсть, большим пальцем надавил на уголок губ. Потянул вниз.       — Открой.       Судорожный вдох. Воздух ворвался в легкие — и вместе с ним он.       — Ненавижу, — выплюнула Энн ему в рот. — Ненавижу тебя…       Язык скользил по ее небу, прошелся по зубам, по внутренней стороне щеки. Медленно. Властно. Она перестала сопротивляться. Руки обмякли, пальцы разжались.       Он отстранился. Посмотрел на нее сверху вниз — на распухшие губы, на мокрые дорожки от слез, на покрасневшие скулы. Провел большим пальцем по ее нижней губе, оттянул, наблюдая, как она нехотя поддается.       — Не закрывай глаза.       Его рука скользнула вниз. Пальцы легли на внутреннюю сторону бедра, прошлись по чувствительной коже, поднимаясь выше. Энн дернулась, попыталась сжать ноги, но он уже был между ними, не позволяя сомкнуться.       — Не надо, — выдохнула она, вцепившись в его предплечье. — Пожалуйста, не надо…       — Тише, — он накрыл ее рот ладонью, приглушая голос. — Тише, ласточка. Я же сказал — только поласкаю.       Пальцы добрались до самого чувствительного места. Энн дернулась всем телом, выгибаясь. Он надавил — легонько, едва касаясь, круговым движением. Она замерла. Дыхание перехватило.       — Смотри на меня, — напомнил он, убирая ладонь с ее рта. — Не смей закрывать глаза. Не смей отворачиваться.       Она смотрела сквозь слезы, с дрожью, которая сотрясала ее с каждым его движением. Пальцы двигались уверенно, а сам монстр едва слышно постанывал каждый раз, когда она кусала губу, пытаясь сдержать звук.       — Не сдерживайся, — сказал он, усиливая нажим. — Я хочу слышать.       Энн зажмурилась — на секунду, рефлекторно, и тут же почувствовала, как он сместил пальцы ниже, к самому входу.       «Нет!»       — Открой, — приказал он.       Она открыла глаза. Встретилась с дырами на мешке, за которыми угадывался его взгляд.       — Хорошо, — он продолжил. Медленнее, чем раньше.       Она ненавидела то, как ее тело откликается раньше, чем разум успевает приказать замереть. Как бедра сами тянутся навстречу. Как дыхание сбивается, превращаясь в короткие, рваные всхлипы. Как внутри разливается тягучее, горячее, неизбежное.       — Скажи мне как, — его голос стал тише, почти интимным, — если хочешь ускорить окончание.       Она вздрогнула.       — Что?       — Ты слышала, — он чуть усилил нажим, проверяя реакцию.       Энн закусила губу. Слова застряли в горле. Она не хотела говорить. Не хотела давать ему ничего. Не хотела признаваться в том, что ее тело жаждет разрядки, что она готова на все, лишь бы это закончилось.       — Молчишь? — он замедлился почти до полной остановки, оставляя только легкое, дразнящее давление. — Ну и ладно. Я никуда не тороплюсь, так что можем растянуть сей процесс.       — Нет, — вырвалось у нее.       — Тогда скажи.       Она ненавидела его. Ненавидела этот мешок, эти пальцы, этот голос, который звучал так спокойно, будто у них впереди вечность. Ненавидела себя за то, что не может молчать.       — Быстрее, — прошептала Энн.       — Так? — он прибавил скорости, но не сильно. Все еще дразня. — Да?       — Да…       — Тебе хорошо, детка? — его пальцы нажали точнее, ритм стал быстрее, настойчивее. — Ответь.       Она не могла дышать. Слова выходили вместе с воздухом, разрывая горло.       — Да…       — Кому хорошо?       Энн сжимала простыню, бедра сами тянулись навстречу.       — Скажи это, — приказал он. — Скажи, глядя на меня.       — Мне хорошо, — повторила она, глядя в черные дыры мешка. Сквозь ненависть, сквозь унижение, сквозь дрожь отвращения к самой себе. — Мне хорошо. Пожалуйста…       — Что — пожалуйста?       — Не останавливайся. Пожалуйста.       Он улыбнулся — она заметила это по движению ткани на его лице. И подчинился. Пальцы задвигались быстрее, выбивая из нее всхлипы, которые она не могла сдержать.       — Смотри на меня, — напомнил он, и она смотрела. Не могла отвести взгляд, даже если бы захотела. Его свободная рука держала ее лицо, не давая отвернуться. — Смотри, когда кончишь. Не смей закрывать глаза. Не смей представлять кого-то другого. Только меня.       Она кончала, глядя в пустоту мешка — в темноту, где пряталось его лицо. Волна накрыла с головой, разрывая внутренности на части, собирая заново, стирая мысли, ненависть, все, кроме ощущения его пальцев, взгляда и голоса, который шептал:       — Вот так. Вот так, ласточка. Хорошая девочка.       Он не останавливался. Продолжал давить, выжимал из нее последние спазмы, пока она не замерла, обессиленная, мокрая от слез и пота, с пустым взглядом, устремленным в потолок.        Торжество обожгло внутренности. Она сделала это — смотрела на него, кончила от его рук. Но в ее глазах, когда она наконец перевела дыхание, не было ничего, кроме ненависти. И этого оказалось мало. Этого всегда было мало.       — Теперь можешь ненавидеть меня дальше, — сказал он, вытирая пальцы о простыню. — Но я бы на твоем месте подумал о том, почему ты кончаешь, глядя мне в глаза, не хуже, чем когда представляешь Рида.       Он сел на кровать и Энн свернулась калачиком.       — Зачем ты заставил меня смотреть? — спустя несколько минут тишины спросила она в темноту.       Кейд помолчал. Провел рукой по ее ноге, успокаивающе, почти нежно.       — Потому что не хочу делить тебя даже в твоей голове.       Кейд слез с кровати и опустился на колени. Положил голову на край матраса, уткнувшись лбом в ее руку, коснулся ее пальцев, переплел свои с ее. Она не отодвинулась. Только смотрела на их руки, на то, как его большая, шершавая ладонь накрывает ее маленькую, холодную, дрожащую.       — Завтра. На рассвете дверь будет открыта.       Она кивнула, отдернула руку и отвернулась.       Он остался на коленях, глядя на ее спину: на позвонки, проступающие сквозь тонкую кожу, на лопатки, похожие на сложенные крылья.       Ласточка.       Его ласточка.       Которая завтра улетит.