Тень Ласточки

      — Детка, я тебя не понимаю, даже после двух оргазмов ты затеваешь этот разговор.       Кейд криво усмехнулся. Сел на пол, закурил, глядя, как клубится и разбегается дым — точь-в-точь как его мысли прямо сейчас.       Энн замерла на кровати. Прижалась к стене.       Он знал, что она не забудет. Был уверен в этом так же, как и в том, что завтра взойдет солнце. Знал, что она спросит, едва к ней вернется способность дышать ровно, а колени перестанут дрожать.       От этого знания хотелось разбить кулак о стену. Стена была готова принять удар, а вот уже кулак был разбит — костяшки саднили, подсохшая кровь стягивала кожу. Когда это он успел пораниться?       В бреду экстаза? Во время секса?       Похрен. Неважно.       Он лизнул ранку, почувствовал металл на языке.       Зачем?       Дурак. Сидит тут, зализывает себя, как побитый пес, а она там, в его сперме, мечтает о нем — но другом.       Он вдруг поймал себя на дурацкой мысли: а существует ли еще какой-нибудь Кейд Рид?       Наверное, когда-то точно был. Но Кейд не собирался его возвращать, он хотел, чтобы ласточка полюбила его именно таким: чудовищем, насильником, извращенцем.       Глупо. По-детски. На грани бреда, который уже успел пустить корни в его черепной коробке. А ведь он правда надеялся, что эти минуты близости что-то изменят. Что она растает. Прижмется. Забудет обо всем.       Хотя бы на минуту. Хотя бы на пять проклятых минут.       Наивный кретин.        Кейд докурил сигарету до фильтра, обжег пальцы, зашипел, а затем продолжил тупо смотреть, как дым тает в темноте. Где-то там, на кровати, она дышала — прерывисто, со всхлипами. Он считал. Двадцать три. Двадцать четыре. На двадцать пятом сбился, потому что член снова дернулся. Просто так, без причины. От звука ее голоса. От того, что она вообще есть.       — Ты слышишь меня? — спросил он в тишину.       Энн слышала.       Каждый надлом в голосе того, кто, кажется, сам не понимал, чего хочет — то ли убить ее, то ли прижать к груди и никогда не отпускать.       Ни один из вариантов ее не устраивал, а потому Энн не забывала о его обещании ни на секунду за весь тот безумный, влажный промежуток времени, пока он входил в нее, пока она представляла другого, а разум пытался сохранить хоть клочок себя.       Она забылась с ним только ради этого разговора: ради того, чтобы выторговать у дьявола чужую жизнь. По крайней мере, так она говорила себе.       Снова и снова. Как мантру.       «Я сделала это ради него. Ради Кейда. Ради того, чтобы он жил».       Слова повторялись в голове, пока сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. В то время как мышцы ныли от напряжения, а внизу все еще живота пульсировало.       Физиология отзывалась на каждую мысль.        Два оргазма — она попробовала осмыслить эту цифру. Два — это много или мало? В общем вроде нормально. Для насильника — перебор. Для нее — катастрофа, потому что тело запомнило. Оно всегда запоминает такие вещи.       Энн попыталась вспомнить хоть один приятный момент из своей прошлой жизни — день рождения, подарки, улыбки друзей. Ничего. Только пустота и это дурацкое «два оргазма», которое крутилось в голове.        Интересно, а он считает? Ведет дневник? «Сегодня трахнул пленницу, она кончила два раза, я — один, итог — 3:1 в мою пользу».       «Идиот».       Она кончила не с ним — она кончила с Кейдом. А он просто был приложением.       Низ живота ныл глубокой, саднящей болью — мышцы влагалища все еще сокращались впустую, сжимаясь и разжимаясь в поисках наполненности, хотя член уже вышел. Она чувствовала, как сперма медленно вытекает из нее, пропитывает простыню под ягодицами, стекает по внутренней стороне бедра, засыхая на коже стягивающей коркой.       Между ног все саднило. Мышцы тазового дна сводило мелкой судорогой, а грудь горела, напоминая о том, как она прижималась к монстру.       Энн попыталась свести ноги и зашипела от резкой боли в пояснице. Мышцы спины затекли от напряжения, в котором она провела последние полчаса, изгибаясь, прогибаясь, подстраиваясь под толчки. Каждый позвонок ныл отдельно, будто ее выкручивали и ломали.       Энн лежала ничком, уткнувшись лицом в сгиб локтя, и слушала, как он возится за спиной.       Шорох одежды, щелкание зажигалки. Она уже знала эту привычку. После секса — много курить. Это среди всего кошмара казалось дикостью. Самым неправильным жестом.       Потому что монстры не курят после, ведь не чувствуют потребности в никотине, чтобы успокоить нервы. Монстры просто уходят, убивают или начинают сначала.       А он сидел здесь. Дышал. Затягивался.       — Я жду, — выдавила она.       — Я думаю, — лениво отозвался он. Скрипнул стул — значит, уселся напротив, наблюдает. — Стоит ли сдержать обещание?       Она дернулась и замерла, потому что между ног опять потекло то, что он оставил внутри нее после себя. Энн зажмурилась и попыталась не думать об этом.       «Считай, дура. От ста».       «Сто один — сперма. Сто два — сперма. Сто три — снова она».        Не получается. Цифры не помогали. Тогда она попробовала умножать.       «Дважды два — четыре. Четырежды четыре — шестнадцать. Шестнадцать раз он входил в неё сегодня? Нет, точно больше».       Она сбилась. Снова сперма. Снова теплая струйка по бедру. Снова ненависть к себе за то, что считает не то.       Простыня пахла им. Потом, сигаретами и сексом. Она зарылась носом в ткань, чтобы не закричать.       Интересно, Кейду бы понравился ее запах? Наверное, нет. Он же чистый, светлый, уютный. А она — грязная, использованная, подвальная. Даже если выйдет отсюда, отмоется, если сто раз побреется — запах останется.       Внутри, под кожей, в тех самых нейронах, которые она хотела выжечь. Энн понюхала простыню еще раз. Теперь пахло только тканью. Или она привыкла? Тоже вариант. Привыкнуть можно ко всему. Даже к сперме на бедре, члену во рту и мерзкому языку между ног.       — Ты обещал, — прошептала она, уткнувшись в вонючую ткань.       — Я много чего мог пообещать тебе, ласточка. Он выпустил дым, и она услышала, как он выдыхает. Представила, как серая струя расползается.       — Но ты же всегда честен со мной.       Пауза. Она слышала, как он усмехнулся.       «Да ублюдок, я помню каждую твою фразу».       — Верно.        Он несколько раз мысленно повторил это слово и сам себе не поверил. Честность? Смешно. Он честен только в одном — в том, что готов убить любого, кто посмотрит на нее. Даже себя. Особенно себя. Того, другого себя, который скоро выйдет из подвала, умоется и пойдет в Оазис делать вид, что они не знакомы.       Кейд затянулся — дым защипал глаза. Больной так вообще заслезился. Наверно, не нужно было так рано снимать пластырь.        Или это не дым? Неважно. Важно, что член снова твердый. А она даже не знает: тот, о ком она мечтает, сидит в трех метрах и кончает от звука ее голоса.       Тошнота подкатила к горлу. Энн заткнула ее усилием воли. Сглотнула. Прикусила губу до крови — металлический привкус разлился по языку. Сделала глубокий вдох, пытаясь успокоить желудок, но вдох получился рваным, с всхлипом.       Он слышал. Конечно же, он все слышал       — Значит, отпустишь? — не унималась она.       — Придется сдержать слово, раз я такой честный.       Сдержать слово. Она попыталась вспомнить, когда он врал, а когда говорил правду: вроде бы всегда выполнял обещания. Странно. Для насильника — слишком благородно. Может, он вообще не насильник? Может, он просто больной человек, который влюбился не в ту девушку? Энн закатила глаза под полотенцем.       Оправдывать его — последнее дело. Он монстр. Точка.       — Когда? — спросила Энн, ненавидя себя за то, как жалко звучит этот вопрос.       — Через пять дней.       Сто двадцать часов — семь тысяч двести минут. Он был уверен, что сосчитает каждую. Если не свихнется раньше. Хотя какой там «раньше» — он уже давно за чертой.              Тогда Кейд попытался представить этот срок в сигаретах — пачек двадцать, если не больше. В еде — пятнадцать булок, которые он принесет, положит в тумбу и уйдет. В ее взглядах — ноль. Ноль тепла, ноль улыбок. Только страх и ненависть. А потом дверь откроется, и она уйдет. И будет смотреть на него уже совсем иначе.       В комнате повисла тишина. Энн перестала дышать — просто перестала, на секунду, на две, на пять. Воздух застрял в легких ледяным комом, не желая выходить. Она считала удары сердца, потому что больше считать было нечего.       Один.       Два.       Три.       Четыре.       Пять дней.       Пять дней пыток. Пять дней унижений. Пять дней насилия, от которого хотелось выть, драть стены, раздирать себе кожу, лишь бы не чувствовать ничего.       Внутри все сжалось в тугой, болезненный узел.       Желудок скрутило спазмом — желчь подкатила к горлу, обжигая пищевод. Энн сглотнула, вновь пытаясь подавить рвотный позыв, но тело не слушалось. Диафрагма дернулась, ребра свело судорогой, и ее вывернуло на простыню — скудным количеством желчи и слюны.       Она повисла на дрожащих руках, лоб уперся в мокрую, липкую ткань. Перед глазами поплыли багровые круги. Каждый мускул дрожал — мелко, противно, неконтролируемо. По спине катился холодный, липкий пот.       Пять дней в «гнездышке».       — Дверь откроется, — продолжил он, словно не замечая ее состояния. Или замечая и смакуя. — Ты побежишь. Обернешься хоть раз — и сочту это призывом.       — И все? — выдохнула она, вытирая рот тыльной стороной ладони. Энн сомневалась: слишком просто после всего, что было, — просто открыть дверь и отпустить?       Вдохнула, выдохнула — и поняла, что не верит ни одному слову. Ни «пять дней», ни «откроется», ни «отпущу». Все вранье. Он просто тянет время, наслаждается, смотрит, как она корчится. А она корчится. Лежит тут, в луже собственных слез, слюней, и корчится. Рука, которой вытирала рот, теперь пахла рвотой. Энн понюхала пальцы — отвратительно. Потом лизнула — кисло. И чуть-чуть сладко. Откуда сладко? Она же ничего сладкого не ела. Или ела? Память отказывала. Может, он подсыпал что-то в воду? Может, она вообще не в себе? Может, это сон? Если сон — просыпайся, дура.        Не просыпается.       — И все, — подтвердил он. Затяжка. Пауза. Выдох. — Почти.       Вот оно.       — Что еще?       — Ты будешь держать язык за зубами, — его голос стал жестче. — Все, что здесь было, — он обвел рукой пространство. Энн не видела этого жеста, но почему-то точно знала — он сделал именно так. Широкий, хозяйский жест, включающий в себя кровать, стул, душ, темноту, ее саму. — Останется здесь. В полицию не пойдешь. Никому не скажешь. Ни слова. Ни матери, ни друзьям, ни парню, если он все еще у тебя есть.       — Почему я должна…       — Потому что я буду наблюдать, — перебил он.       Кейд уже представлял, как она будет опускать взгляд в коридоре, когда он пойдет навстречу. Как будет замирать, мечтая прикоснуться. А он будет делать вид, что ничего не чувствует. Что не помнит, как пахнет ее кожа после душа. Как она сжимает его член, когда кончает. Будет играть роль невинного мальчика, глядя в глаза девушке, которую трахал не один раз.       — За тобой. За ним. За каждым вашим шагом.       Представления Энн были менее романтичными. Она так и видела себя: идет по коридору, поправляет сумку, думает о своем. А он в это время сидит где-то в кустах, с биноклем, и смотрит. Или еще хуже — стоит за углом, в толпе. Не подходит, не трогает, не говорит. Просто смотрит. И она знает — он рядом. Всегда. Каждую секунду.       Энн поежилась от мысли, что даже свобода не станет свободой. Что этот подвал теперь везде.       Он поднялся. Стул противно скрипнул. Матрас прогнулся под его весом, и его рука легла ей на затылок. Пальцы зарылись в ее влажные волосы, сжали.       Энн зажмурилась под полотенцем, которое так и не решилась снять.        «Дура. Нужно было снять, когда была возможность: посмотреть ему в лицо, запомнить каждую черту, чтобы потом, если выживет, найти и убить».       Но она струсила. Спряталась за тканью, как страус, зарывший голову в песок.       — Одно слово, ласточка, — его губы коснулись ее уха. — Намек кому-то, — пауза, он втянул воздух, — и окажусь за спиной Рида.       Сердце рухнуло в ледяную яму под ребрами. Не просто упало — провалилось, разбилось, рассыпалось на осколки. Она физически почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Как будто он перерезал ножом важную нить, соединявшую ее с жизнью.       Грудную клетку сдавило — дышать стало нечем. Легкие работали вхолостую, хватая воздух, но кислород не поступал. В висках запульсировало, перед глазами поплыли черные пятна.       Между ног дернулось — мышцы влагалища непроизвольно сжались в болезненном спазме, выталкивая остатки его семени. По бедру потекла теплая, липкая струйка. Энн вздрогнула — тело реагировало быстрее разума, отвечая на угрозу так, как умело.       — Ты сказал, что не тронешь его, — выдохнула она.       Интересно, у нее вообще есть силы? Или она потратила последние на то, чтобы скакать на монстре?       Энн попробовала пошевелить пальцами ног — вроде да. Шевелятся. Значит, не все потеряно. Можно встать, подойти, вцепиться ему в горло.        Ага, конечно.       Руки подломились, когда она пыталась приподняться. Ватные, бесполезные. Даже на локтях не удержаться. Что уж там про горло. Энн усмехнулась в простыню. Смех вышел мокрым, с привкусом желчи. Она что, правда думала, что сможет его убить? Смешно. Единственное, что она может — лежать и ждать. Пять дней.       — Я сказал, что буду благосклонен, — поправил он. Пальцы в ее волосах сжались чуть сильнее. Чуть больнее. В самый раз, чтобы напомнить: он здесь главный. — Благосклонность кончается там, где кончается мое терпение. А мое терпение кончится в ту секунду, когда ты решишь поиграть в героиню.       Она молчала.       Думала.       Просчитывала варианты, хотя мозг плавился от перенапряжения. Пыталась найти лазейку, щель, дыру, хоть что-то, что позволит выиграть эту партию.       — А если… — голос сорвался. Пришлось начинать заново — сглотнуть, продышаться, собрать слова в предложение. — Если я скажу, что сама ушла, а теперь решила вернуться?       Он замер. Пальцы в ее волосах чуть ослабли — самую малость, на миллиметр. Но она почувствовала. Энн уже научилась чувствовать его настроение по этим микроскопическим изменениям.       — Это было бы мудро, — медленно произнес он.       — Тогда так и будет.       Он хмыкнул. Убрал руку с ее затылка. Встал с кровати. Отошел на пару шагов — судя по звуку шагов.       — Ты удивительная, — сказал он вдруг. — Правда.       Она не ответила. Ждала. Знала, что это не комплимент — просто прелюдия к чему-то еще.       — Любая другая на твоем месте давно бы сломалась. Визжала. Умоляла. Обещала все, что угодно. А при первой возможности настучала бы в полицию, привела бы копов, устроила бы облаву.       Он прошелся по комнате. Шаги — туда-сюда, туда-сюда. Маятник.       — А ты... торгуешься. Просчитываешь. Умная девочка.       Умная. Отличница. Золотая медаль, наверное. Красный диплом. Стипендия. Вся жизнь впереди. Идиотка, которая попалась в лапы маньяка. Парадокс. Кейд попытался вычислить вероятность того, что чертовски умная девушка окажется в подвале у самого конченого урода. Процентов девяносто девять, если этот урод — он.       — Почему ты уверен, что я говорю правду?       — Потому что за Рида ты переживаешь гораздо больше, чем за себя.       Остановился. Она чувствовала — стоит где-то сбоку, смотрит на нее. Прожигает взглядом кожу, череп, мозг.       Пауза.       Энн знала, что спорить было бесполезно. Он все равно знал лучше. Он всегда знал лучше — так ему казалось. А может, так и было на самом деле. Может, он действительно видел ее насквозь, читал мысли, чувствовал каждое движение души.       — Но если ты вдруг поймешь, что он того не стоит, намекни — и я быстро решу этот вопрос, — продолжил он. — А ты снова окажешься здесь.       Энн вздрогнула. Представила. Снова эта кровать. Снова темнота. Снова он.       — В гнездышке. И в следующий раз я не буду таким добрым.       — Добрым?       Она не сдержалась. Горький, надрывный смешок вырвался из горла.       — Я не убил тебя, сразу после секса.       — Да, но не потому, что не мог. Просто не хотел.       — Ты абсолютно права, — кивнул он, будто она сделала ему комплимент. — Но я не пытал тебя. Не привел друзей. Кормил и поил. — Пауза. Усмешка. — Развлекал, когда тебе было плохо.       Она зажмурилась сильнее. До разноцветных пятен.       — Так что да, детка. Я был с тобой чертовски добр. И ты это знаешь.       Она знала.       Потому что в его чудовищной, перевернутой, больной логике была доля правды. Он действительно мог сделать хуже. Намного хуже. Изощреннее. Больнее. Дольше.       — Пять дней, — повторила она.       Цеплялась за эту цифру, как за спасательный круг в океане дерьма, в котором утонула ее жизнь.       Слова кончились. Иссякли. Вытекли из нее, как та самая сперма, что все еще сочилась по ноге. Осталась только звенящая пустота внутри. Гулкая, как колодец. Черная, как подвал. Бесконечная, как эти пять дней, которые только начинались.       Он, видимо, почувствовал это.       Прошелся по комнате. Щелчок — он выключил воду, которая все это время лилась в душевой кабине. Странно. Она даже не заметила, что вода все еще текла. Не слышала. А теперь, когда звук исчез, тишина стала абсолютной.       — Знаешь, что самое смешное? — спросил он из темноты. — Ты боишься, что я убью его. А я, может быть, единственный, кто может его защитить.       «От самого себя»       Она не поняла.       «Самое смешное», — повторила про себя Энн, пытаясь найти в этом смешное. Не нашла.       Защитить. От кого? От себя самого? Или от других таких же, как он? Энн представила Кейда, беззащитного, погрязшего в своих мыслях. И рядом — толпу монстров, которые хотят его сожрать. А он, главный монстр, стоит между ними и говорит: «Не трогать, это мой».       Бред. Полный бред.       — Что? — замотав головой, спросила она.       — Ничего, — отрезал он. — Если тебе дорога эта игрушка, я предоставлю тебе возможность ее сберечь.       Шаги к двери. Скрип петель. Свет на секунду стал ярче — значит, приоткрыл дверь, впустил немного света из коридора.       Дверь захлопнулась. Темнота и тишина сомкнулись над ней, как вода.       Энн осталась одна.       Тело сотрясала крупная дрожь — озноб, смешанный с нервным перенапряжением. Зубы выбивали мелкую дробь. Она обхватила себя руками, пытаясь согреться, но пальцы натыкались на липкую, влажную кожу.       Пять дней.       Пять дней — и она увидит солнце.       Пять дней — и она увидит его.

***

      Кейд прислонился спиной к двери с другой стороны. Сполз по ней на корточки. Уткнулся лбом в колени. Закрыл глаза.       Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Во всем теле сразу.       «Идиот».       Какой же он идиот.       Сказать ей, что защитит его. Сказать, что он — единственный, кто может.        Боже. Если он есть, почему он допускает такое?       Кейд поднял глаза к потолку, подумал о том, что Бог, наверное, сидит где-то там, выше этой плиты, и смотрит вниз. Видит его, видит Энн, видит всю эту хрень. И молчит. Или ему плевать. Или он просто не вмешивается в дела идиотов. Тогда логично. Если Бог не вмешивается в дела идиотов, значит, он сейчас наблюдает и думает: «Ну, Кейд, ну ты и кретин». Спасибо, Господи, за поддержку.       А что до богини... Она же умная, сопоставит.       Поймет, что «он» и «Кейд» — это одно лицо. Что похититель и чудак с камушками во дворе — один и тот же человек. Что все это время, пока она думала о нем, мечтала о нем, представляла его в своих одиноких ночах, он был здесь. Здесь. Рядом. Внутри. Буквально. Физически. В прямом смысле этого слова.       Кейд хмыкнул — ирония судьбы. Она мечтает о нем, лежа под ним. Она кончает, думая о нем, пока он в ней. Она шепчет его имя, когда он выходит. И не знает, что ее мечты — это реальность. Просто реальность в маске монстра. А монстр в маске мечты.       Запутался. Кажется, он сам уже вообще ничего не соображает.       Кейд Рид.        Клон? Нет. Двойник? Нет. Просто больной ублюдок с раздвоением личности. Только личности у него нет. Есть маска и есть морда. Маска — в «Оазисе». Морда — в подвале. Скоро маска слетит, и останется только морда. Которую она увидит и закричит. Или не закричит — он ей рот заткнет. Как всегда.       В любом случае, ласточка поймет — и возненавидит.       Или нет?        Это слишком даже для нее. Слишком безумно и неправдоподобно. Кто поверит, что молчаливый изгой — маньяк из подвала? Никто. Она не поверит. Будет искать другие варианты, копать в другую сторону, мучить себя вопросами. А ответ будет лежать на поверхности, просто она не захочет его брать.       Он закурил.       Руки тряслись так, что сигарета ходила ходуном. Правая дергалась, прыгала, не слушалась. Предательница. Впрочем, как и все тело и мозг, который придумал весь этот план. Как и сердце, которое колотится в горле. Весь организм — сборище предателей, которые работают против хозяина. Только член не предает. Член всегда рад. Член всегда готов. Члену плевать на мораль. Хорошо быть членом.       Он затянулся глубоко, до головокружения, до звона в ушах.       Пять дней.       Он дал ей пять дней.       Зачем?       Вопрос повис в воздухе.       Чтобы насладиться?        Да!       Чтобы попытаться сломать окончательно?       Возможно.       Чтобы доказать себе, что она все-таки выберет его — настоящего, а не тот фантом, который носила в голове?       Очень близко к истине.       Он ревновал к самому себе. К той версии себя, которую она придумала. К тихому, кроткому парню, который не способен на насилие.       «Идиот».       Чух-чух.       Поезд снова набирал ход.

***

      Энн не спала. Лежала на спине, уставившись в темноту и думала о том, сколько бактерий живет на подушке. Миллионы, наверное. Миллиарды. Они там размножаются, едят ее отмершие клетки, пьют ее пот. Им хорошо. Им плевать, что она в подвале. Им плевать, что ее трахает маньяк. Они просто живут своей маленькой бактериальной жизнью и радуются. Счастливые. Энн позавидовала бактериям.        Полотенце все еще было на глазах — она так и не решилась снять. Боялась? Да. Боялась увидеть его лицо и не выдержать. Или боялась увидеть, что это лицо ей знакомо?       Глупость. Она бы узнала. Потому что она внимательная. Потому что она помнит лица. Потому что у нее фотографическая память, мать ее, которой она так гордилась.       Теперь эта память — ее проклятие. Она помнит всех. Каждого, кто прошел мимо. Каждого, кто улыбнулся. Каждого, кто посмотрел чуть дольше. И если он среди них — она сойдет с ума. Окончательно.       В голове прокручивались его слова. Снова и снова.       Я, может быть, единственный, кто может его защитить.       Что это значило?       Вариантов было несколько.       Первый: он знает Кейда лично. Может, они даже друзья. Обнимаются при встрече, хлопают по плечу, дарят подарки на Рождество. Может, он даже был у Кейда в комнате? Сидел на его кровати, рассматривал его книги? И он такой: «Слушай, есть одна девушка, нравится мне, но я стесняюсь подойти». А Кейд такой: «Придумай другой способ, необычный». И монстр «придумал». Чертовски оригинальный и свинский. Тогда его обещание защитить — просто слова. Или наоборот — предупреждение.        Кто-то хочет убить Кейда? Кто-то другой. Подельник? А монстр, который здесь, — защитник.        Бред.       Второй: он сам Кейд.       «Бред. Невозможно. Кейд не такой».       А какой он, Энн? Ты его знаешь? Хоть раз разговаривала с ним дольше минуты? Ты видела его без одежды? Чувствовала его внутри себя?        Нет. Ты только смотрела. Со стороны. Издалека. Сквозь призму своих фантазий. Твой Кейд — это ты сама. Твоя мечта, надежда. Твой способ не сдохнуть здесь. А настоящий Кейд может быть любым. Даже им. Господи, да он даже по габаритам подходит!       «Нет! Абсурд!»       Почему!?       «Я знаю его лучше, чем он сам себя».       Монстр просто залез к ней в голову и смешал все хорошее с собой. А по габаритам подходит большая часть баскетбольной команды интерната.       Абсурд. Да. Но что здесь не абсурд? Подвал не абсурд? Мешок на голове не абсурд? Секс с маньяком, пока думаешь о другом, не абсурд? Весь мир сошел с ума. И она вместе с ним. Абсурд стал нормой. Норма стала абсурдом. И только Кейд оставался где-то посередине. Только Кейд держал ее на плаву. Если он смешается с монстром — она утонет.       Тогда третий вариант: он просто играет с ней в кошки-мышки. Она — мышка. Он — кот. Кот большой, сытый, довольный. Мышка маленькая, драная, полуживая. Котяра ее не ест — он с ней играет. Поймает, подержит в лапах, снова выпустит. Смотрит, как дергается. Наслаждается. Энн представила себя мышкой — серая шерстка, длинный хвост, дрожащие усы. Противно. Но честно.       Что ж, это больше всего похоже на правду.       Но сомнение уже поселилось внутри. Маленький червячок, который точил изнутри, грыз, не давал покоя.       — Кейд… — прошептала она снова.       Тишина.       Энн поежилась. Холодно. Всегда холодно в этом подвале. Он обещал пять дней. Она выдержит. Все, что угодно, лишь бы увидеть его живым и убедиться, что остался таким, каким она его помнит.       — Я выдержу.       Слезы текли по щекам, впитывались в подушку и Энн даже не пыталась их остановить.

***

      Кейд так и сидел на лестнице, ведущей из подвала, курил очередную сигарету. Мысли путались. Цеплялись друг за друга. Распадались на куски.       Он представил, как она уйдет. Как дверь откроется. Как она выбежит на свет, не оглядываясь. Как вдохнет свежий воздух, коснется травы, увидит небо.       Как потом встретит его в коридоре колледжа.       Он будет сидеть на своем обычном месте, уткнувшись в книгу. Она пройдет мимо. Может, посмотрит, улыбнется. Может, даже не заметит.       Но он будет знать, что внутри нее — его след.       И она тоже будет знать.       Но молчать.       Член дернулся в штанах, набухая.       «Ублюдок».       Он ненавидел себя за то, что возбуждался от ее страха. За то, что хотел ее еще. За то, что пять дней казались вечностью и мгновением одновременно.       «Мало».       Ему всегда будет мало.       Чух-чух-чух-чух.

***

      Сколько прошло времени — Энн не знала.       Час. Два. Пять.       Четыре. Странное число. Четыре букв в имени «Кейд». Четыре звука в слове «Стыд». Интересно, это совпадение или закономерность? Энн попыталась вспомнить другие четырехбуквенные слова. Хлеб. Весы. Боль. Вода. Член. Гнев. Тоже четыре. Все составляющие ее жизни уместились в четыре буквы.       Раз. Два. Три. Четыре. Она задремала, провалилась в тяжелый, липкий сон без сновидений. А когда очнулась — отчего-то сразу поняла: он здесь. Не слышала шагов. Не слышала дыхания. Просто знала — стоит в темноте и смотрит.       «Страшилка для взрослых девочек».       В детстве она боялась темноты. Думала, что под кроватью живут монстры. Мама говорила: «Монстров не существует, Энн». Мама врала. Монстры существуют. Просто они не под кроватью, а за твоей спиной.       — Ты не спишь, — утвердил он. — Я принес поесть.       Шорох пакета. Запахло хлебом — свежим, теплым, сдобным. Она втянула воздух и чуть не застонала. Очередная булка. С хрустящей корочкой и, наверное, с чем-то внутри.       — Садись.       Энн поднялась, прислонилась спиной к стене, подтянула колени к груди и натянула одеяло. Чуть не застонала от боли. Позвонки хрустнули, поясница ныла, и в этот момент между ног что-то потекло. Опять? Теплое. Липкое. Она зажалась, пытаясь остановить это унижение, но было поздно — струйка уже ползла по бедру, впитывалась в одеяло, пачкала простыню.       Кровь? Сперма? Она уже не различала. Все смешалось в одну массу под названием «они».       «Интересно, у патологоанатомов есть термин для такой смеси?»       «Субстанция жертвы и насильника, перемешанная в равных пропорциях».       «Звучит красиво. Можно на диссертацию».       — Сними полотенце.       Она замерла.       — Снимай, — повторил он.       Пальцы потянулись к узлу на затылке. Дрожали. Долго возились с мокрыми концами. Наконец ткань ослабла, сползла на плечи.       Она зажмурилась. Боялась открыть глаза. Боялась увидеть.       — Открывай.       Свет резанул по глазам — тусклый, желтый фонаря. Она заморгала, привыкая. Разлепила веки.       Он сидел напротив. На том самом стуле, который скрипел. Обычный стул, обычный человек. Джинсы, толстовка. Сигарета в пальцах ну и, самой собой, мешок на голове.       Ничего особенного.       — Ешь.       Он протянул ей булку, а затем, докурив, заткнул бычок в консервную банку, стоящую тут же, на полу.       — Ты так и не ответила на мой вопрос, — вдруг начал он.       — Какой?       — Почему он?       Она отложила булку. Подняла глаза.       — Ты правда хочешь это обсуждать?       — А ты хочешь заняться чем-то другим?       — Зачем тебе знать?       — Хочу понять, — он подался вперед. Локти на колени, взгляд в упор. — Что в нем такого, чего нет во мне?       Энн горько рассмеялась.       — Ты серьезно?       — Вполне.       — Ты держишь меня в подвале. Насилуешь. Угрожаешь убийством. И спрашиваешь, чего в тебе нет?       Совести нет. Жалости нет. Человечности нет. Всего того, что есть в Кейде.       Он не отвел взгляда.       — Ответь.       Она покачала головой. Отвернулась, посмотрела в стену, где трещина в балке разбегалась в разные стороны.       — Он другой.       — Какой?       — Неиспорченный.       Кейд застонал. Запрокинул голову. Мешок натянулся, обрисовал кадык, напряженные мышцы шеи.       — Ты разбиваешь мне сердце, милая, — выдохнул он. — Думаешь о нем.       — Думаю.       — Представляешь его, когда я трахаю тебя.       Она промолчала. Что тут скажешь? Правду? Что да, представляет.       — Я знаю, — сказал он. — Я чувствую. Твое тело расслабляется, когда ты думаешь о нем. Сжимается вокруг меня сильнее. И все потому, что он неиспорченный?       Энн вновь не ответила.       Кейд усмехнулся. Конечно, не ответила. Ей не ему отвечать. Ему — монстру, насильнику, уроду. А тому, другому, она шепчет во сне. Интересно, каким голосом? Таким же, как тогда, в душе, когда кончала? Или мягче? Кейд сжал пальцы в кулак — ногти впились в ранки, стало больно.        Он прикрыл глаза, но стало еще хуже, поскольку перед мысленным взором замельтешили картинки — как она выгибалась, как запрокидывала голову, как губы шевелились, складываясь в звуки «Кейда». По какой невероятной причине она выбрала именно его? Он зажмурился, вновь промотав в памяти все их встречи в Оазисе.       После секса он думал яснее, а потому объяснение нашлось быстро — он просто слишком часто торчал в библиотеке и мозолил ей глаза.       Кейд медленно вздохнул, раненая костяшка заныла, на сбитой коже выступила алая кровь. Стиснув зубы, он небрежно помял пах через джинсы. Он мог бы пенять на обычную эрекцию, но… твою ж мать, он даже не смотрел на нее сейчас, просто слушал!       Он поднялся. Подошел к кровати. Сел рядом. Она отодвинулась инстинктивно, но он не тронул.       — Ты очень жестокая, дорогая. Я люблю тебя, а ты этого придуманного ублюдка в голове. Ему все, а мне ничего. Нечестно.       Логично, разве нет? Он сам загнал ее в угол, заставил придумать спасательный круг, стал монстром, от которого нужно спасаться. А теперь вдруг удивляется, что она спасается. Идиот. Какой же он идиот. Любовь сделала его идиотом.       — Ты сам выбрал эту дорогу.       — Но это не отменяет того, что я чувствую.       — И что ты чувствуешь?       Он чувствует, как член упирается в джинсы. Как сердце колотится где-то в горле. Как в груди разливается тепло, когда она рядом. Как холодно становится, когда она отодвигается. Как хочется выть, когда она говорит о Кейде. Как хочется умереть от счастья, когда понимает, что она уже его.       — Злость. Боль. Желание, — Кейд сократил спектр эмоций до трех чувств.       Он закусил губу под мешком. Помолчал. Потом добавил:       — А еще любопытство. Мне до чертиков интересно, опробуешь ли ты на нем все, чему я тебя научил?       — Прекрати...       — Хочешь, я похищу его для тебя? Оставайся, ласточка, и мы устроим тройничок!       — Замолчи, боже...       — Только представь, ты на мне, с его членом во рту? Все в плюсе.       — Ублюдок! — она швырнула булку. Та стукнулась о мешок, отскочила, упала на пол. Кейд перехватил ее руки, завалил на кровать. Энн дернулась, но он держал крепко.       — Или он может вылизывать тебя, пока я буду трахать в задницу. Тебя бы возбудило то, что он смотрит? Ты бы старалась изгибаться красивее, зная, что его взгляд прикован к тебе? — он уткнулся носом ей в шею. Втянул воздух. — М-м-м. Определенно, да. Но вот беда, ласточка, я скорее закопаю его на заднем дворе интерната, чем позволю прикоснуться к тебе. Где бы ты ни была, ты моя навсегда.       — Не смей даже приближаться к нему!       — Ты тоже, — он выпрямился. Отпустил руки. Посмотрел сверху вниз. — Не смей раздвигать перед ним свои ножки. А если вдруг зачешется, просто позови меня. Я услышу.       Как? У него уши повсюду? Или он просто хочет, чтобы она думала, что он всеведущ? Как Бог. Как параноидальный любовник, который ревнует даже к воздуху. Интересно, он услышит, если она позовет во сне? Если просто подумает о Кейде? Если сердце забьется чаще при виде его?       Он поднялся. Постоял секунду. Посмотрел на нее сверху вниз. Потом развернулся и пошел к двери.       Шаги. Раз. Два. Три. Четыре. Скрипнула дверь.              Пять.       Энн осталась одна.       Тишина давила на уши. Энн лежала, не двигаясь, и слушала, как внутри пульсирует кровь. Тук-тук. Тук-тук.       Он ушел.       Он ушел, а ты осталась. Снова.       Энн перевернулась на бок. Нужно дойти до душа и смыть с себя эту липкую гадость, которая засыхает коркой на бедрах.       Надо встать.       Она не встала.       Интересно, он сейчас там? Сидит на полу? Курит? Смотрит на дверь? Думает о ней? Или уже забыл? Уже переключился на что-то другое? На следующую? Нет, следующей не будет. Он сказал — только она. Он сказал — навсегда. Он сказал — любит.       Маньяки тоже любят? Или у них вместо любви — член? Или это одно и то же?       Она усмехнулась. Горько. Сухо. Губы треснули, пошла кровь. Она лизнула — металлический привкус.       Четыреста тридцать две тысячи секунд. Было. Теперь меньше. На одну. На две. На три...       Она попыталась вспомнить, когда он пришел. Когда ушел. Сколько времени прошло?       Может, его вообще не было? Может, она все придумала? И булку, и его слова. Руки, член, то, как он на нее смотрел сквозь мешок? Может, она уже сошла с ума и теперь живет в своей голове, где он приходит и уходит, как персонаж дешевого хоррора?       Она прикусила губу. Больно. Значит, не сон.       Жаль. Придется ждать. Следующего раза. Следующей булки. Следующих пяти дней, которые станут четырьмя, потом тремя, потом двумя, потом одним.       А потом — свобода.       Свобода. Странное слово. Она уже забыла, как оно звучит. Свобода — это когда можно выйти из подвала? Или когда можно не бояться? Или когда можно подойти к Кейду и улыбнуться, и он улыбнется в ответ, и никто не будет смотреть сквозь мешок, не будет сжимать пальцы на горле?       Свобода — это когда она перестанет думать о нем? О монстре? Или когда он перестанет думать о ней?       Вряд ли. Он сказал — будет смотреть. Он сказал — позови, и я услышу. Он сказал — навсегда.       Навсегда — это дольше, чем пять дней.       Энн закрыла глаза.       Чух-чух.       Поезд несся в никуда. А она лежала и ждала, когда он вернется.       Интересно, он тоже считает? Секунды? Минуты? Дни? Или у него время течет иначе? Быстрее? Медленнее? Или так же — стоит на месте, застыло, как желе?       Он сказал — любит.       Он сказал — завидую.       Он сказал — мне ничего.       Все у Кейда, который не знает. У Кейда, который неиспорченный. Чистый, такой, какой она сама была когда-то.       Энн медленно села на кровати. Голова закружилась. Темнота качнулась, поплыла, но она удержалась. Нащупала руками одеяло, скомкала и подтянула к груди.       Дура. Зачем удерживаться?       Разум завизжал: «Упади! Отдохни! Сдохни!»       «Нет. Нужно в душ».       Она встала. Ноги дрожали. По бедру снова потекло. Энн опустила глаза вниз. Не сперма. Месячные.       Что ж, ее определенно радовала то, что его семя не проросло в ней.       Энн улыбнулась.       Чух-чух-чух-чух-чух.