Тень Ласточки

      Ранним утром следующего дня Нико вышел в коридор. Не столько по своей воле, сколько в силу обстоятельств, которые он предпочел бы не замечать. Но не заметить не смог — а потому и оказался в положении, которое позже станет для него крайне неудачным, хотя и вполне предсказуемым.       Он занял позицию за углом, прижавшись спиной к стене, и замер, ожидая. Время растянулось почти до бесконечности—хотя, если бы в реальности кто-то действительно озаботился измерением, прошло не более десяти минут.       Он ждал.       Минуту.       Пять.       Десять — с избыточным запасом.       Потому что не мог позволить себе ошибиться.       Мысль о том, что кто-то выйдет и застанет его здесь, вызывала не просто дискомфорт. Торможение было физическим и очень близким к параличу. Его намерение — не до конца оформленное, без четкой моральной оценки — было и без того зыбким.       Убедившись, что никого нет, он вышел из укрытия.       Бумага в кармане жгла бедро.       «Держись подальше от Рида».       Четыре слова. Без подписи, без обращения, без намека — от кого, кому и зачем.       Он опустился на корточки, достал сложенный лист, на секунду задержал его в пальцах, после чего протиснул в щель между дверью и полом и продвинул глубже, пока тот полностью не исчез из поля зрения.       После этого он замер.       Прислушался.       Ожидал.       Шороха. Движения. Любого подтверждения того, что действие не осталось незамеченным.       Ничего не последовало.       Тишина сохранилась в прежнем виде, не нарушенная ни малейшим признаком реакции.       Нико выпрямился, чувствуя, как все еще напряжены мышцы спины, и пошел прочь. Он хотел поступить правильно, предупредить Энн, но сделать это максимально безопасно для себя. Намерения были благими. Но жаль, Нико не знал, что благими намерениями вымощена дорога в ад.

***

      Обнаружение произошло в момент, когда Энн переступала порог ванной и заметила на сером полу белый прямоугольник.       Она замерла. Сознание сразу предложило: не имеет значения. Не поднимай. Оставь. Выйди и вернись позже.       Но она поняла другое.       Это не случайность.       Она уже знала.       Не доказала. Не проверила. Но знала.              Это от него.       Она не двигалась, продолжая смотреть на лист. Тело не реагировало на команду отвернуться.       Почему ты стоишь?       Подними.       И закончи с этим.       Она не двигалась еще секунду, затем медленно потянулась. Пальцы коснулись листа, подхватили, развернули, открыв строчки, выведенные неровным, торопливым почерком.       «Держись подальше от Рида».       Четырех слов оказалось достаточно, чтобы всё остальное потеряло значение, потому что восприятие сузилось до содержания, фразы и ее источника, который не был обозначен, но и не требовал этого.       Он знает. Следит. Видел нас тем утром.       Энн сжала записку в кулак, затем развернулась и подошла к двери.       Рука легла на замок.       Щелчок.       Она проверила еще раз.       И еще.       Движения стали резкими, повторяющимися, лишенными логической необходимости. И только когда она достаточно убедилась, что дверь заперта, она перестала держаться.       Колени подогнулись, она опустилась на пол, прижалась спиной к стене, опустила голову, прижала руку к груди, а затем выпустила наружу слезы.

***

      Следующие часы записка оставалась при ней, переместившись в карман. Поначалу Энн хотела ее выбросить, но затем решила, что не имеет права уничтожать единственное доказательство того, что монстр не исчез, не забыл о ней, не ушел в другую реальность, где она могла бы притворяться, что ничего не было.       Он здесь.       Он не исчез.       Он наблюдает.       Она мысленно повторяла слова, раз за разом пытаясь разобрать между строк то, чего не было написано.       К моменту, когда солнце встало над горизонтом, Энн уже не столько думала, сколько функционировала в пределах повторяющихся, автоматизированных действий, не требующих участия сознания. Она лежала на боку, прижавшись щекой к подушке, и медленно водила пальцем по шву наволочки, последовательно проходя по неровностям ткани, фиксируя их наличие и возвращаясь к началу.       Пальцы соскользнули, зацепились за край. Она поправила подушку, прижала ее к лицу сильнее, чем было необходимо, затем повернула голову, не открывая глаз, меняя положение не из необходимости, а в попытке проверить, приведет ли это к какому-либо изменению восприятия.       Изменений не последовало.       Ничего не меняется.       Повернись. Перевернись. Закрой глаза. Открой.       Результат один и тот же.       Почему это не прекращается?       Она задержала дыхание, считая секунды, пытаясь установить хоть какой-то контроль над телом, но уже через несколько мгновений была вынуждена сделать резкий вдох, сбив ритм и окончательно зафиксировав, что даже это не поддается управлению.       Часто задышав, Энн вытянула руку вперед, провела ладонью по простыне, разглаживая складки, которые почти сразу возвращались на прежнее место, и задержала пальцы на поверхности, фиксируя прохладу ткани, намеренно удерживая на этом ощущении внимание дольше обычного, чтобы не дать мыслям сформироваться и уйти в сторону.       Тщетно.       Не работает.       Снова.       Попытка удержать внимание на телесном ощущении не сработала, и мысль всё равно прорвалась, обошла внутреннее сопротивление, закрепилась, не оставив пространства для игнорирования.       Интересно, как он спит?       Так же, как в моем сне? Расслабленно и умиротворенно?       Потребовалась пауза, прежде чем пришло раздражение, направленное на сам факт интереса.       Зачем ты об этом думаешь?       Она сжала пальцы на простыне сильнее, пытаясь остановить развитие мысли через телесное усилие, но это не сработало — образ уже начал формироваться, и остановить его было невозможно.       Энн закрыла глаза, но это только усилило концентрацию.       Прекрати.       Прекрати сейчас же.       Какая тебе разница, как он располагается на кровати, поворачивается ли во сне, меняет ли положение, дышит ли ровно или с усилием?       Это не имеет значения.       Это не должно иметь значения!       У нее есть Джейк — правильный, надежный, ласковый Джейк, чья поза во сне была изучена до мельчайших подробностей за год их скомканных, неловких ночей в ее комнате.       Но Джейк не снился ей в подвале. А Кейд — снился. Каждую проклятую ночь, которую она провела на жесткой железной кровати, она закрывала глаза и видела его лицо. Это была единственная свобода, которую монстр не мог у нее отнять, — право выбирать, кого воображать в темноте. И она выбирала его. Снова и снова. Как последняя дура.       Энн перевернулась на спину, уставилась в потолок, но взгляд не фиксировался ни на чем конкретном. Одна рука осталась лежать на груди, вторая бессознательно потянулась к краю одеяла, сжала его, отпустила, снова сжала.       Именно в этот момент в дверях появилась Тара.       — Одевайся, — сказала она. — Пойдем к озеру.       Энн не отреагировала сразу. Смысл был воспринят с задержкой. Тело осталось в прежнем положении, с той же степенью отрешенности, которая закрепилась ранее и теперь воспроизводилась вне зависимости от условий.       — Не хочу.       — Знаю, — тут же отозвалась Тара и сделала несколько шагов вперед, остановившись у ее кровати. — Именно поэтому я не спрашиваю, а сообщаю: мы идём.       Энн едва заметно напряглась: пальцы на мгновение сжались, затем вернулись в прежнее положение, и на этом реакция закончилась, не перейдя в действие. В остальном она осталась неподвижной, сохраняя ту же позу, не пытаясь изменить положение или отреагировать сильнее.       Она не хотела не только идти к озеру — в ней отсутствовало любое направленное желание. Сама способность выбирать и предпочитать в данный момент не функционировала, и потому не было ни желания встать, ни потребности остаться, ни даже способности дышать глубже — все это находилось на одном уровне неактуальности.       Это состояние она обозначила для себя коротким словом — «подвал», не как метафору, а как точное определение режима, в котором сознание и тело перестают действовать синхронно.       Тело продолжало выполнять базовые функции: руки могли двигаться, пальцы сжиматься и разжиматься, дыхание сохраняло ритм, глаза закрывались и открывались, но сознание в этот момент занимало позицию наблюдателя.       Ответы формировались, но не обдумывались. Движения происходили, но не инициировались. Реакции возникали, но не проживались. Она не контролировала процесс, а лишь фиксировала его наличие, оставаясь внутри, на расстоянии от собственных действий.       Именно этому она научилась.       Снижать вовлеченность до минимума.       Не удерживать внимание на происходящем.       Не формировать память там, где она может причинить вред.       Не чувствовать. Не анализировать. Не запоминать.       Это был единственный доступный способ сохранить функционирование.       Это уже было.       Та же схема.       Сначала отключение.       Потом наблюдение и отсутствие реакции.       Она замерла, зная, что будет дальше.       Нет.       Она резко вдохнула, сбив ритм, и с усилием зафиксировала взгляд на ближайшем объекте, удерживая его, не позволяя себе сместиться дальше.       Оставайся здесь.       Сейчас.       — Ты не можешь заставить меня, — наконец ответила она.       — Могу. Сейчас позову Джейка, и будем поднимать тебя вдвоем. Хочешь?       Тара чуть наклонила голову, оставляя паузу, достаточную для формального ответа, но не для реального выбора, потому что исход уже был определен заранее и не зависел от реакции Энн.       Энн закрыла глаза. Где-то глубоко, в той части сознания, которую она последние недели обходила стороной, что-то слабо шевельнулось. Чувство, не имеющее четкой формы: то ли благодарность, то ли раздражение, — размытое до такой степени, что различить границу между ними уже не представлялось возможным.       «Она не уйдет, — вновь зазвучал внутренний голос. — Ты знаешь это. Она будет сидеть здесь, смотреть на тебя и ждать, когда ты сдашься».       Энн резко выдохнула, почти с усилием, словно пыталась физически вытолкнуть этот голос изнутри, но вместо облегчения только сильнее зафиксировала его присутствие.       Замолчи.       Она приподнялась. Движение вышло неровным, запаздывающим.       Почему даже это сложно?       Она села, не сразу удержав равновесие, сместилась к краю кровати, свесила ноги, на мгновение задержала их в воздухе, а затем поставила ступни на пол.       — Дай мне пять минут.       — Даю, — кивнула Тара, после чего вышла, прикрыв за собой дверь.       «Они хотят, чтобы ты снова стала удобной, — продолжил голос, теперь уже с оттенком насмешливой мягкости. — Ходила, разговаривала, улыбалась в нужные моменты. Делала вид, что все в порядке. Но ты же понимаешь — это невозможно. Ты уже не вернешься в это состояние».       Энн опустила голову, уперлась локтями в колени, провела ладонями по лицу.       — Я знаю, — прошептала она.

***

      Энн испытала отторжение еще до того, как увидела озеро, — одного упоминания оказалось достаточно, чтобы внутри возникло напряжение, зафиксировавшееся на уровне тела раньше, чем она успела осознать причину.       Озеро было своеобразным символом чего-то светлого, почти дурацкого в своей идиллии: прогулки с Тарой, когда они болтали о ерунде и смеялись так громко, что эхо отражалось от воды; пикники с Джейком, когда он кормил ее клубникой, а она делала вид, что не замечает, как его пальцы дрожат, когда он касается ее губ; тот единственный раз, когда она увидела Кейда на противоположном берегу, сидящего на корточках и перебирающего камешки. Тогда она подумала: «Какие у него длинные пальцы». И тут же одернула себя, потому что у нее был парень, а у него — репутация одиночки, и эти два фактора всегда делали для нее Кейда Рида всё более недосягаемым. Там же, на озере, она чаще всего допускала мысль, что ее жизнь не так уж и плоха.       Тогда это работало.       Сейчас — нет.       Именно это вызывало наибольшее отторжение. Не сами события, а тот факт, что она когда-то воспринимала их без сопротивления. Эта версия восприятия больше не существовала. Теперь воспоминания не вписывались в текущую систему. Они воспринимались отдельно, как набор данных, не совпадающий с актуальным опытом.       Та версия Энн, которая находилась здесь раньше, не имела доступа к информации о замкнутом пространстве, о характере звуков на лестнице, о реакции тела на длительное болезненное вторжение.       Эти знания не могли быть совмещены. Попытка сопоставить их приводила к внутреннему конфликту, который не разрешался.       Ты всё еще можешь вернуть это чувство.       Мысль возникла как убеждение в том, что она была в подвале не по своей воле, что все происходящее в тех стенах никак ее не изменило, что она все та же, что жизнь не так уж и плоха.       Энн не поверила.       Она втянула голову в плечи, усиливая давление ткани на кожу, и глубже засунула руки в карманы, фиксируя их положение, чтобы снизить вероятность случайного соприкосновения с другим человеком.       — Холодно, — сказала Тара.       — Ты сама хотела выйти, — ответила Энн, не поднимая взгляда.       — Я хотела, чтобы ты вышла из комнаты, — уточнила Тара. — Остальное не принципиально.       Энн ускорила шаг.       Разговор не требовал продолжения.       Позади на секунду повисло молчание. Джейк переглянулся с Тарой. Билли, не вмешиваясь, двинулся следом, не отрывая взгляда от экрана телефона.       «Ты перегибаешь, ласточка, — в упрек пробубнил голос. — Они хотят помочь. А ты…»       — Они не могут, — прошептала Энн, почти не размыкая губ.       — Что? — Джейк ускорился.       — Ничего. Просто… ветер.       — Ветра нет, — сказал Билли.       Энн не ответила, продолжая идти и чувствуя, как взгляды друзей сверлят ее спину.       Скамейка, на которой они когда-то сидели, выглядела заброшенной. Краска облупилась неровными, рваными пластами, обнажая потемневшее от сырости дерево, а одна из ножек была неловко подперта камнем.       Энн остановилась на мгновение, взгляд задержался на этом незначительном, но почему-то цепляющем несовершенстве.       Она попыталась вспомнить.       Было ли это всегда?       Или все это возникло за то время, пока ее не было, как будто пространство, лишенное наблюдателя, постепенно утратило форму?       Мысль не получила завершения, потому что куда более вероятным казался вариант, что изменилась не скамейка, а сама перспектива, с которой она теперь на нее смотрела.       Энн села на край, выбрав положение, при котором тело оставалось в постоянной готовности к движению — без полного переноса веса и попытки устроиться удобнее. Это была не столько поза, сколько компромисс между необходимостью присутствовать и внутренней потребностью сохранять контроль над дистанцией.       Тара опустилась рядом, но не приблизилась. Оставленное между ними пространство выглядело осознанным — неформализованная, но устойчивая граница, которую обе принимали без обсуждения. При иных обстоятельствах это можно было бы интерпретировать как уважение к личным границам, однако в данном случае причина была иной и очевидной: реакция Энн на физический контакт.       Любое неожиданное прикосновение вызывало у нее мгновенное, неконтролируемое мышечное напряжение, за которым тут же следовала паника. Тара это заметила практически сразу и теперь старалась адаптироваться к изменениям.       Джейк остался стоять, прислонившись к стволу ивы. Его позиция позволяла ему оставаться включенным в ситуацию, не инициируя взаимодействие. Он не вмешивался, но и не дистанцировался полностью, занимая промежуточное положение, в котором наблюдение заменяло участие.       Билли же присел у воды, опустив руку в озеро, демонстрируя полное отсутствие напряжения по отношению к происходящему.       — Ну, — сказала Тара, чуть сдвинув плечи, будто пытаясь обозначить начало разговора, — мы снова здесь.       — Да, — отозвалась Энн. — Мы здесь.       Разговор оборвался, не дойдя даже до подобия начала, словно сама попытка говорить оказалась избыточной и потому была прервана еще на уровне намерения. Тишина заполнила пространство, вытеснив всё остальное.       Энн смотрела на воду, не выбирая точку фиксации, позволяя взгляду скользить по поверхности без цели и без попытки что-либо в ней распознать.       Серая гладь не требовала интерпретации.       И это было удобно.       Никаких вопросов.       Никаких ответов.       Просто смотри и не думай.       Получается?       Нет.       Желание возникло как логическое продолжение наблюдения: если двигаться вперед, не останавливаясь, можно было бы выйти за пределы берега. Дальше — туда, где глубина перестает быть визуально определимой, где отсутствуют ориентиры и необходимость что-либо контролировать.       Идея утопиться не была эмоцией. Просто ощущение возможности. Без намерения.       Иди!       Тогда все это закончится? Она моргнула, но взгляд не сместился.       «Ты этого не сделаешь, — отозвался голос. — Слишком трусливая для подобного исхода. А может, гордая. Я не понял до конца».       — Я тоже.       — Что? — Тара слегка подалась в ее сторону.       Энн моргнула, будто возвращаясь в текущий момент, и на мгновение отвела взгляд.       — Ничего.       Тара не стала переспрашивать. Она лишь перевела взгляд на Энн и задержала его, с явной попыткой зафиксировать реакцию, сопоставить внешние признаки с тем, что оставалось невыраженным.       Лицо Энн оставалось лишенным читаемых реакций, и потому Тара отвернулась, прервав попытку, и тоже посмотрела на воду.       Внезапно Билли выпрямился, стряхнул с ладоней воду коротким движением и повернулся к остальным.       — Энн, — произнес он, не повышая голоса. — Я попытался проанализировать твое поведение после возвращения.       Тара резко развернулась в его сторону.       — Билли, не надо.       — Почему? — он чуть приподнял бровь. — Мы все об этом думаем. Логично было бы это обсудить.       — Не логично, — перебила Тара. — Энн не хочет об этом говорить.       Билли на секунду замолчал, но не отступил.       — В подобных ситуациях замалчивание не решает проблему, — продолжил он. — Энн утверждает, что покинула интернат самостоятельно. Однако ее текущее состояние не соответствует этой версии.       Билли говорил ровно, без попытки смягчить слова. Для него происходящее было просто набором фактов, которые нужно проанализировать и сложить в логичную картину.       То, что объектом анализа являлась конкретная живая девушка, находящаяся в непосредственной близости, не влияло на структуру его речи. Он не адаптировал ее под контекст.       Энн смотрела на него, не моргая. Лицо сохраняло неподвижность, но в области солнечного сплетения тут же возникло напряжение, которое быстро распространилось, блокируя дыхание.       — Что ты сказал? — произнесла она.       — Я сказал, что твое поведение не согласуется с версией добровольного ухода, — повторил Билли, делая шаг вперед. — Наблюдаются признаки повышенной настороженности. Избегание прямого визуального контакта. Реакции испуга на внезапные стимулы и, судя по синякам под глазами, нарушения сна.       Стоящий у ивы Джейк прислонил ладонь к лицу и покачал головой. Билли тем временем продолжил:       — Мышечное напряжение сохраняется даже в состоянии покоя. Кисти часто сжаты. Ты регулярно касаешься запястий, как будто проверяешь их подвижность.       Он сделал короткую паузу.       — Совокупность этих факторов указывает на посттравматическое стрессовое расстройство, обусловленное физическим насилием. Вероятность наличия сексуализированного компонента — высокая.       После этого он замолчал.       Ветер, до этого почти отсутствующий, резко усилился, ударив с воды холодным потоком.       — Ты… — начала она.       Голос сорвался. Слова не удержались, прервались на уровне дыхания. Она сделала короткий вдох, попыталась сказать снова:       — Ты не прав.       — Возможно, но я фиксировал твои поведенческие реакции, — ответил Билли. — Твое тело демонстрирует несоответствие заявленной версии. Ты реагируешь на приближение сзади. Избегаешь физического контакта, особенно с Джейком…       — Билли, заткнись, — резко вмешался Джейк, делая шаг вперед и становясь между ними. — Ты не видишь, что происходит?       — Я не понимаю, в чем именно ошибка, — спокойно ответил Билли, слегка нахмурившись. — Я лишь озвучиваю наблюдаемые факты.       Джейк шагнул ближе, заслоняя Энн собой.       — Оставь ее, — сказал он. — Ты сказал. Она услышала. Хватит.       Билли посмотрел на него, потом на Энн, потом снова на Джейка. Несколько секунд он, казалось, взвешивал, стоит ли продолжать, а затем коротко кивнул.       — Хорошо, — сказал он и отошел в сторону, снова уставившись в экран телефона.       Тара перевела дыхание. Джейк сжал кулаки. Энн не двигалась. Она закрыла глаза, думая о том, что Билли был прав. И о том, что она никогда в этом не признается.       — Смотрите, — вдруг сказал Джейк, и Энн вздрогнула, не успев подавить реакцию, а затем резко открыла глаза.       На противоположном берегу, у лодочной станции, стояли двое. Директор Грин — в своем неизменном темном пальто, с руками, заведенными за спину, и мистер Росс, который, согласно официальной информации, должен был отсутствовать на этой неделе.       Расстояние не позволяло различить слова, однако структура взаимодействия считывалась по движениям, и этого оказалось достаточно, чтобы зафиксировать расстановку сил без необходимости слышать сам разговор.       Росс демонстрировал явные признаки внутреннего напряжения: он касался лица, отводил взгляд, смещал корпус назад, постепенно увеличивая дистанцию, — и это выглядело не как случайные жесты, а как последовательная попытка снизить давление, выйти из ситуации, не доводя ее до открытого конфликта.       Грин, напротив, оставался неподвижным, не меняя положения, не реагируя на движения собеседника, сохраняя контроль над пространством и не позволяя диалогу выйти за заданные им рамки.       — Росс же на выходном, — сказала Тара, не отрывая взгляда.       — Значит, не уехал, — ответил Джейк.       — Явное несоответствие заявленной информации, — произнес Билли. — Требует проверки.       Энн не участвовала в разговоре.       Она смотрела сначала на Грина, затем на Росса, ощущая нарастающее чувство тревожности.       Билли уже достал телефон, намереваясь зафиксировать происходящее, но в этот момент Росс поднял голову.       Взгляды пересеклись.       Коротко.       Достаточно.       Росс сразу что-то сказал Грину, быстро, затем развернулся и пошел прочь, не оглядываясь.       Грин остался.       Сначала проследил за ним взглядом, затем перевел его в сторону озера. На группу.       Нет.       На нее.       — Пошли отсюда, — сказала Энн.       — Подожди, — начала Тара.       — Пошли, — повторила Энн, уже двигаясь, не дожидаясь согласия.       Тара догнала ее через несколько шагов, быстро сократив дистанцию до уровня, при котором можно было говорить, не повышая голос.       — Энн, подожди. Что произошло?       — Ничего.       — Ты просто встала и ушла. Мы даже не…       — Я устала, — перебила она. — Хочу вернуться.       Джейк и Билли шли позади, сохраняя дистанцию. Их присутствие ощущалось, но не проявлялось в действиях.       Тара некоторое время держалась рядом, подстраиваясь под темп, но затем отстала, не усиливая давление. Она обернулась к Джейку; их взгляды пересеклись, коротко, без слов, но с явной попыткой согласовать дальнейшие действия.       Энн фиксировала это периферийно, не поворачивая головы, но ощущая направленное на нее внимание как физическую нагрузку.       Они прошли мимо старой лиственницы, затем свернули на тропинку, ведущую к интернату, и тогда она увидела его — сидящего на скамье на заднем дворе.       Дыхание прервалось на вдохе, без возможности его завершить, легкие сжались, грудная клетка замерла в состоянии напряжения, и воздух перестал восприниматься как доступный, хотя объективно ничего не изменилось.       Она не сразу осознала, что остановилась.       Кейд сидел, откинувшись на спинку, запрокинув голову, и смотрел в небо. Даже издалека, даже сквозь серый дневной свет Энн заметила темную полосу на его левой брови, спускающуюся к виску.       Она не отводила взгляда. Смотрела на Кейда, на линию повреждения на его брови и ощущала, как напряжение в области солнечного сплетения усиливается, становится плотнее, распространяется дальше, затрудняя дыхание и блокируя возможность переключиться.       «Я предупреждал тебя».       Мысль закрепилась.       «Я говорил — держись от него подальше».       Ритм сердца снова сбился.       «Ты не выполнила условие. Результат перед тобой».       — Не смей приближаться к нему.       — Ты о чем? — Джейк сделал шаг ближе, сокращая дистанцию.       Энн сглотнула. Она смотрела на Кейда и видела тканевый, грязный мешок, с прорезями для глаз. Слышала голос, который шептал:       «Если ты подойдешь к нему — я сделаю ему больно и заставлю тебя смотреть, как он страдает».       — Энн, — Тара коснулась ее локтя, осторожно, контролируя давление, но этого оказалось достаточно, чтобы реакция возникла мгновенно: мышцы сократились, плечо дернулось, внимание резко зафиксировалось в точке контакта, и только после этого сознание догнало происходящее. — Ты в порядке?       Вопрос был услышан, но не принят во внимание.       — Мне нужно… — Энн сглотнула. Горло пересохло, язык прилип к небу. — Мне нужно кое-что сделать.       — Что? — Джейк нахмурился, делая шаг ближе, пытаясь перехватить ее внимание до того, как она выйдет из контакта. — Энн, ты меня пугаешь.       — Все нормально. Просто… — пауза затянулась, потому что формулировка не складывалась. — Просто подождите меня.       Она не стала ждать ответа. Развернулась сразу и пошла вперед, ускоряя шаг без осознанного контроля темпа, не обращая внимания ни на голос Тары, ни на движение позади, потому что внимание уже сузилось до одной точки.       К нему.       Кейд поднял взгляд в тот момент, когда она вошла в зону, где можно было различить выражение лица. И внимание тут же раздробило картину на составляющие: походка, руки в карманы, опущенная голова.       Именно из этих фрагментов он собирал модель ее текущего состояния, не полагаясь на поверхностное впечатление, которое, как он знал, чаще всего оказывается неточным.       Темная полоса на брови была лишь элементом конструкции, который должен был сработать при правильном взаимодействии с наблюдателем.       Он знал, что она увидит.       Знал, на что именно обратит внимание.       Надеялся, что ее реакция не будет нейтральной.       — Привет, — сказал он, выравнивая голос и удерживая интонацию в пределах нормы.       — Что с твоим лицом? — резко выпалила Энн.       Интонация была жесткой, почти обвиняющей, но в ней фиксировалось главное — вовлеченность. Он приподнял бровь, коснулся повреждения пальцами, тем самым усиливая акцент на нужной детали.       — С лицом? — короткая пауза. — А, это. Ерунда.       Он отслеживал, как меняется выражение ее лица, как сжимаются пальцы и фиксируется взгляд. Этого оказалось достаточно, чтобы внутри зафиксировать результат.       — Не похоже на ерунду.       Он пожал плечами, сохраняя внешнюю небрежность, но всё же поймал себя на том, что ее злость вызывает в нем странное удовлетворение.       Ее злость не отталкивала его. Напротив, он видел в ней знак: она не равнодушна.       Да, само собой Кейд понимал, что происходящее не соответствует ее ожиданиям и не вписывается в ту картину, которую она пытается удерживать, но именно это и делало ситуацию управляемой, потому что нарушение ожиданий усиливало вовлеченность и не позволяло ей оставаться в прежнем состоянии дистанции.       Она остановилась.       Не прошла мимо и не сделала вид, что не заметила.       Ласточка обратила внимание, среагировала и задала вопрос.       Это означало, что равнодушие, которое раньше обеспечивало ему лишь минимальное присутствие в ее восприятии, больше не работает.              Кейд хотел расхохотаться. Три года он был для нее пустым местом. Три года она не замечала его взглядов, не слышала, как он задерживается в библиотеке, когда она там, не знала, сколько раз он проходил мимо ее комнаты, просто чтобы случайно увидеть. А теперь она стояла перед ним, дрожала и спрашивала, что с его лицом.       Как тебе такое, Хеллер? — подумал он. — Твоя девушка боится за меня.       Он старался контролировать свое выражение лица, не позволяя себе открыто демонстрировать счастье, но затем вдруг понял, что молчит дольше, чем допускает ситуация. А это выходит за рамки запланированного поведения.       — Эмм… — короткий сбой, не критичный, но зафиксированный. — Кто-то подошел сзади, когда я возвращался ночью, после того как мы курили. Я не успел обернуться. Он просто…       Он сделал паузу, не из необходимости, а чтобы выстроить формулировку с нужной степенью неопределенности.       — Ударил меня головой о стену.       Интонация осталась ровной. Без акцентов и избыточных деталей.       Энн сжала кулаки.       — Я отключился на какое-то время, — продолжил он, не отрывая взгляда. — Когда очнулся — никого уже не было.       Кейд слегка нахмурился, создавая видимость попытки вспомнить, затем перевел взгляд на нее, наблюдая за реакцией.       — А что? — спросил он. — Ты знаешь, кто это мог быть?       Энн молчала. Она знала. Она была уверена, что знает: монстр напал на Кейда, а затем подбросил ее записку с предупреждением.       — Нет, — сказала она. — Не знаю.       — Тогда в чем дело?       В том, что я хочу тебя.       Хочу слишком сильно.       Что ж, чистая правда. Желание походило на давление. Потребность, которая не согласовывалась ни с логикой, ни с памятью, ни с тем, что она знала о себе раньше.       Она хотела контакта.       Близости.       Физического подтверждения того, что он реален, что он здесь, что он не исчезнет, если она отведет взгляд.       И одновременно — хотела остановить это.       Прекратить. Вернуться в состояние, в котором тело не реагирует так резко, в котором мысли не выходят из-под контроля и не складываются в недопустимые формулировки.       Противоречие было очевидным, ведь ни одна из сторон не ослабевала.       Желание не исчезало, но и страх не снижался. Они существовали одновременно, и ни одно не перекрывало другое.       — Просто… — она запнулась, потому что слова, которые были правдой, не могли быть произнесены, и потому пришлось искать замену, не отражающую сути. — Просто хотела сказать… держись от меня подальше.       Фраза прозвучала грубее, чем она рассчитывала, но корректировать ее было уже поздно.       Кейд замер. На секунду его лицо потеряло привычную невозмутимость. Глаза расширились, брови сошлись к переносице, уголки губ опустились.       Он не ожидал такой формулировки.       Не в этой точке.       Не при текущем уровне взаимодействия.       — Что? — переспросил он, пытаясь выиграть время, чтобы понять, как перестроить модель поведения.       — Держись от меня подальше, — повторила Энн. — Не подходи ко мне и не разговаривай со мной.       — Я тебя чем-то обидел? — он приподнялся на скамейке.       Вопрос был выстроен правильно.       Логично.       Без давления.       Но не достиг цели.       — Нет! — она отшатнулась резко, выставив руки вперед и устанавливая границу. — Не подходи.       Кейд тут же сообразил, что ее поведение — это не отказ, а защитная реакция, а потому быстро остановился.       Перерасчет.       Корректировка.       — Ладно, — тихо сказал он. — Как скажешь.       Энн развернулась и пошла прочь, стараясь игнорировать то, что движение далось через внутреннее сопротивление, и принуждение тела к тому, чтобы подчиниться решению, с которым она сама не была согласна.       Она не хотела уходить.       Тело тянуло обратно.       Внимание оставалось там.       На нем.       На его лице.       На этой чертовой брови.       Каждый шаг вперед ощущался как ошибка, но она продолжала идти, потому что допускала только один вариант: если она останется — будут последствия.       «Ты сделала это, ласточка. Ты прогнала его. Может, теперь он будет в безопасности».       — Не будет, — прошептала она. — Никто не будет в безопасности, пока я рядом.       — Энн! — Тара догнала ее, схватила за руку. — Что это было?       — Ничего, — ответила Энн, вырываясь. — Я просто… сказала ему спасибо за то, что он утром угостил меня сигаретой.       Кейд смотрел ей вслед, пока она не скрылась за углом здания. Потом медленно выдохнул и вновь откинулся на спинку скамейки.       «Держись от меня подальше».       Ха.       Сказала это, внутри молила: «Подойди. Останови меня. Сделай что-нибудь».

***

      Энн помнила, как оказалась внутри здания.       Переход от улицы к коридору не был отмечен сознанием, движение продолжалось без участия внимания, но затем внезапно пришло осознание, что она уже идет по знакомому маршруту, минуя повороты и лестничные пролеты без осознанного выбора направления.       Она вошла через черный ход, избегая потенциального контакта, прошла по пустому коридору, поднялась на второй этаж, не встречая никого и не проверяя, есть ли кто-то поблизости.       Освещение работало частично. Лампы включены не полностью, а потому свет распределялся неравномерно, формируя чередование освещенных участков и затемненных промежутков. Энн автоматически выбирала движение по затемненным зонам, не задумываясь и не оценивая, просто следуя привычному паттерну, закрепленному ранее.       Тишина усиливала восприятие пространства. Отсутствие звуков не воспринималось как безопасность.       Напротив.       Напряжение в груди нарастало, равномерно усиливаясь до состояния, при котором дыхание снова становилось поверхностным и неполным.       «Не грусти, ты всё сделала правильно, ласточка».       — Заткнись.       Оказавшись в своей комнате, Энн прислонилась спиной к холодной стене и медленно сползла на пол.       Она попыталась восстановить дыхание.       Вдох.       Выдох.       Слишком поверхностно.       Недостаточно.       Она повторила.       Сфокусировалась на ритме. Заставила себя считать.       Один.       Два.       Воздуха вновь не хватало.       Контроль не возвращался.       Напряжение в груди не снижалось, а наоборот усиливалось, переходя в состояние, при котором удерживать его становилось невозможно.       Попытка стабилизироваться не сработала, и волна истерики накрыла ее с головой.       Энн плакала беззвучно, прижимая ладонь ко рту так сильно, что дыхание проходило с усилием, прерывалось, сбивалось, но она не ослабляла давление, потому что единственной задачей было не позволить этому выйти наружу, не дать никому услышать.       Слезы шли непрерывно. Она плакала от перегрузки, от невозможности удержать одновременно всё, что происходило внутри.       От страха, который не снижался даже здесь, в ее личном пространстве. От бессилия, которое стало очевидным, потому что никакое решение не приводило к реальному результату. От того, что Билли был прав, и от того, что она не могла это признать, потому что признание означало бы принять всю цепочку последствий.       Она плакала от того, что Кейд, о котором она думала каждую ночь, даже не знал, как сильно она хочет, чтобы он вошел в эту комнату, сел рядом и сказал что-нибудь — всё равно что, лишь бы его голос заглушил голос монстра в ее голове.       Плакала, потому что сама лично оттолкнула его.       «Ты плачешь по нему, ласточка?»       Голос возник снова.       — Хватит! Я больше не могу!       «Да он же не стоит ни единой слезы!»       Она сильнее прижала ладонь ко рту.       «Или ты плачешь из-за меня?»       Пауза.       «Скучаешь по подвалу?»       «Со мной тебе было проще? Лучше?»       — Я сказала, прекрати!              Она ударила кулаком в пол. Боль вспыхнула в костяшках и разлилась по пальцам.       — Замолчи, — прошептала она, наклоняясь ниже. — Замолчи, замолчи, замолчи.       «Ты ведь знаешь, что тебе поможет?»       «Задобри меня, ласточка!»       «Заставь молчать!»       Голос в голове наконец затих, а в сознание пришло абсурдное, ужасное желание, занывшее в каждой клеточке тела. Энн срочно нужно было вернуться в точку, где не нужно было выбирать, не нужно было думать и нести ответственность за последствия.       Где все уже было решено за нее. Где страх был постоянным, но понятным. Туда, где боль была структурирована и где не было этой разорванности.       Она встала, с трудом удерживая равновесие. Стянула с себя одежду, дошла до ванной, не включая свет, открыла воду в душе и закрыла глаза.       Вдох-выдох.       Не так.       Слишком быстро.       Она попыталась замедлить дыхание, но уже через несколько секунд снова сбилась.       Еще раз.       Сделала вдох глубже и сразу поняла, что это ошибка, потому что следующий выдох не наступил вовремя.       Снова.       Вдох-выдох.       Она пыталась воспроизвести ту схему. Вернуть. Зафиксировать то состояние, в котором все сведено к простым реакциям.       Страх.       Подчинение.       Ожидание.       Она позволила этому прийти. Приняла. И в этот момент граница между «тогда» и «сейчас» начала размываться.       Вода была болезненно горячей, и Энн сознательно удерживала температуру на этом уровне, потому что именно боль позволяла ей погрузиться в необходимое сейчас состояние.       Кожа быстро покраснела, чувствительность обострилась до предела, а дыхание стало глубже, но оттого не ровнее — оно сбивалось, уходило в короткие вдохи, за которыми следовали задержки.       Она стояла под струей неподвижно. Минуту. Две. Тонкие и аккуратные пальцы дрогнули, скользнули по мокрой коже живота, ниже, к бедру, к тому чувствительному месту на внутренней стороне, где пульсировал стыд.       Энн зажмурилась, все яснее представляя его образ. Его руки на ее коже, губы. Его низкий, хриплый голос:       «Ты должна поблагодарить меня, детка, — шепнул монстр. — За бесценный опыт. Кто, кроме меня, стал бы возиться с такой неумехой?»       Стон, вырвавшийся из ее горла, был тихим, прерывистым, подавленным еще до того, как оформился полностью, и в нем сразу зафиксировалось не облегчение, а резкое, направленное внутрь отторжение.       Она оперлась о стену, затылок прижался к кафелю, но пальцы задвигались быстрее, лишаясь точности и переходя в ту форму, которую она не выбирала, но узнавала слишком хорошо. Это не воспринималось как осознанное действие — как повторение того, что уже было усвоено телом, закреплено глубже, чем любые запреты, и потому не поддавалось остановке.       Монстр.       Тот, кого она последовательно ненавидела, чье присутствие было связано исключительно с болью, страхом и утратой контроля. Его жесткость, его способ действовать, его полное игнорирование границ — все это вызывало отторжение, сформированное не мысленно, а на уровне базовой реакции.       И все же именно эта модель закрепилась.       Осознание этого факта вызвало новую волну напряжения. Это было недопустимо. Нелогично. Неприемлемо, но правдиво. Ублюдок в мешке не должен был занимать это место. Но по итогу, точно так же, как Кейд стал ее тайным кошмаром и наваждением, от которого не было спасения.       — Все не так, — пыталась она убедить себя, кружа и нажимая пальцами. —Я не хочу… Я…       Фраза оборвалась, не дойдя до конца. Потому что отрицание не срабатывало.       Сознание формулировало одно. Воображение — другое, ведь за закрытыми веками возникал именно его образ.       «Ты хочешь», — прошептал голос. — «Хотела в подвале и хочешь сейчас».       Она пыталась сместить его образ. Подменить. Стереть детали. Представить Кейда, но каждый раз возвращалась к исходной точке.       Воображение предательски ярко рисовало картину того, как ее ноги обвили его поясницу, бедра разомкнулись. Как, удерживая ее одной рукой, он приставил член ко влажному входу и вошел в нее длинным, неторопливым движением.       «Так влажно».       — Нет…       Она чувствовала, как теряет контроль над тем, что происходит внутри, как граница между воспоминанием, страхом и искаженным желанием окончательно перестает быть различимой.       «Задобри меня».       Дыхание сбилось окончательно, стало частым, прерывистым, с короткими, неконтролируемыми вдохами, за которыми не успевал следовать полноценный выдох.       Тело потеряло устойчивость.       Энн невольно оторвалась от стены, пытаясь найти опору, сместить вес, зафиксироваться, но не находила точки, в которой можно было бы удержаться, и это только усиливало внутреннее напряжение.       «Дай мне это»       Волна накатила внезапно, как будто внутреннее напряжение достигло критической точки и сразу же вышло за пределы, не оставив ей ни секунды на осознание происходящего, ни возможности отступить или хотя бы замедлить процесс. Это не воспринималось как удовольствие в привычном смысле, не сопровождалось облегчением или удовлетворением, а скорее фиксировалось как резкий сброс накопленного давления, как вынужденное освобождение, которое происходило помимо ее воли.       Тело отреагировало мгновенно. Мышцы резко сократились, выгибая ее, лишая опоры, заставляя потерять устойчивость и на долю секунды полностью утратить контроль над положением. Голова запрокинулась назад и ударилась о плитку, но боль осталась на периферии восприятия, не заняв центрального места и не перекрыв основной поток ощущений, которые продолжали разворачиваться внутри, проходя волнами через все тело.       Энн не могла нормально дышать, делала паузы, в которые возвращалось осознание. Она пришла в ужас, понимая, что позволила монстру не только проникнуть в ее тело, но и в сам способ думать и принимать решения. И только спустя время, которое она не могла точно определить, напряжение начало постепенно снижаться, переходя в тупую фоновую форму, а затем — в осознание трагедии всего происшедшего.

***

      Кейд сидел на скамейке, докуривая последнюю сигарету из пачки, и смотрел на окно ее комнаты       Уверен, тебя ждет тяжелая ночь, ласточка.       Он затушил окурок, поднялся и, насвистывая, пошел в свою комнату.