Тень Ласточки

      Давление в висках началось еще до того, как Энн смогла определить, спит она или уже проснулась, — глухой, ровный пульс, который не давал ни окончательно провалиться обратно в темноту, ни выбраться из нее на поверхность, удерживая где-то посередине, в промежутке, где тело еще не подчинялось, а сознание уже начало фиксировать раздражители.       Она лежала на боку, с поджатыми коленями и прижатыми к груди руками, — в этом положении она проводила уже не первую ночь, и каждое утро начиналось с того, что нужно было заново определить: где она, когда это произошло и можно ли открыть глаза, не встретившись с тем, чего боялась больше всего.       Простыня была влажной. Липла к коже — к бедрам, к животу, к внутренней стороне бедер, там, где чувствительность после вчерашнего так и не пришла в норму, и любое прикосновение ткани отзывалось слишком отчетливым напоминанием.       Между ног все еще саднило. Не так, как тогда — не чужим, не насильственным, не оставляющим кровь на простынях, — а иначе. Грубее в каком-то смысле, потому что это было сделано ею самой, без принуждения, без внешнего давления, и это означало, что тело уже научилось хотеть того, что разум продолжал отрицать.       Сначала пришло ощущение. Потом — память.       Кошмар в душевой не отпускал. Он вцепился в нее где-то под ребрами и не разжимал хватки, заставляя снова и снова перебирать детали: душ, горячую воду, собственную ладонь, скользнувшую туда, куда она боялась смотреть даже в зеркале. Пальцы, которые двигались сами, без ее разрешения, подчиняясь ритму, который она не выбирала.       Она кончила. Этой формулировки было достаточно, чтобы все внутри сжалось от стыда, такого плотного, что он не помещался в груди и распирал ребра изнутри.       Она хотела думать о нем. О Кейде. О том, как он смотрит на нее в библиотеке — или не смотрит, она уже не могла отличить реальность от того, что додумала. О том, как его пальцы, длинные, с аккуратными ногтями, которые она разглядывала украдкой, могли бы лежать там, где лежала ее собственная рука.        Но образ сместился. Потому что в какой-то момент она перестала контролировать, кого именно видит перед закрытыми веками, и Кейд начал превращаться в монстра. В человека, который не спрашивал разрешения, который говорил «ласточка» и гладил по голове после того, как делал больно.       Они накладывались друг на друга — лицо Кейда и фигура в мешке, голос, который она слышала в подвале, и голос, который произносил «привет» в библиотеке, — и Энн не могла понять, где заканчивается один и начинается другой.       Она стиснула зубы так, что напряжение ушло в челюсть и отдалось тупой болью в скулах, надеясь, что это сможет заглушить остальное, но это не сработало, потому что сбой произошел не случайно. Энн была достаточно умна, чтобы понимать механику этого процесса, даже если не могла его остановить.       Перегруженный разум попросту начал экономить ресурсы. Ему стало все равно, чье лицо подставить под образ — того, кто причинил боль, или того, кто эту боль мог бы исцелить. Главное было — завершить процесс, довести тело до финала, который оно требовало. И мозг выбрал самый короткий путь: смешал два образа в один, и получилась каша, которую невозможно было расщепить обратно на компоненты.       Это была не фантазия. Фантазия предполагает свободу выбора. Ты можешь представить все, что угодно, — и никто не осудит тебя за это, потому что мысли не подлежат наказанию. Но это была подмена. Она возникает тогда, когда выбор уже сделан за тебя.       Энн подумала, что ублюдок в мешке, наверное, был бы доволен. Узнай он, что его образ смешивается в ее голове с образом объекта ее обожания, он бы усмехнулся — той самой кривой, самодовольной усмешкой, которая появлялась на его лице, когда он понимал, что добился своего.       «Ты моя, — сказал бы он. — Даже когда хочешь другого, ты думаешь обо мне. Потому что я встроил себя в твою память так глубоко, что ты никогда не сможешь меня оттуда вырезать».       И он был бы прав. Теперь Кейд и монстр существовали в ее голове не по отдельности, а как единое целое. Две стороны одной монеты. Или, может быть, один и тот же человек, разделенный во времени. Ведь если в подвале монстр мог превратиться в Кейда — то и Кейд теперь мог оказаться монстром.       Мысль была невыносимее, чем все, что с ней сделали в подвале. Потому что если Кейд — монстр, то она потеряла последнюю опору и надежду на то, что в этом мире есть кто-то, ради кого стоит жить. Не для того, чтобы быть с ним. А просто для того, чтобы знать, что он существует.       У тебя проблемы.       Нормальные люди не ведут себя так. Нормальные люди боятся тех, кто причинил им боль. А ты фантазируешь о нем. Почему?       Потому что он единственный, кто видел тебя настоящую.       Ответ пришел мгновенно, как будто ждал за углом, чтобы выскочить и оглушить своей очевидностью. Энн замерла, переваривая эту мысль. Настоящей. Что это значит? Кто она — настоящая? Та, что годами подавляла в себе все, что нельзя было измерить, взвесить или оценить? Или та, что кончила в душе, представляя чужие руки на своих бедрах? Какая из них настоящая?       Монстр видел ту, которую она прятала ото всех. От Тары, которая считала ее слишком правильной. От Джейка, который иногда смотрел на нее с недоумением, будто не понимал, как можно быть такой занудой. От матери, которая требовала от нее успехов, но сплавила подальше. Только он. Монстр.       Нет.       Монстр — ублюдок, и только. Она представила его только потому, что не могла представить Кейда. Потому что секс и все, что с ним связано, теперь ассоциировалось с грязью.       Но это объяснение не работало. Оно было логичным, правильным, выстроенным, как защитная стена, но за ней все равно оставалось то, что не укладывалось в логику.       Я просто больная на всю голову.       Какая точная формулировка. Она не оставляла пространства для самооправданий, для «но» и «однако». Больная — значит, нуждающаяся в лечении. Больная — значит, не здоровая. Больная — значит, то, что с тобой происходит, не является нормой, и это не изменится само собой в один прекрасный момент.       Логично же? Да. Ведь если у тебя сломана нога, ты идешь к травматологу. Если у тебя воспаление легких, ты пьешь антибиотики. Если у тебя в голове поселился чужой голос, который смешивает образ твоего насильника с образом мальчика, который тебе нравится... то что тогда? К какому врачу идти? К психиатру, который выпишет рецепт на таблетки, от которых ты превратишься в овощ и перестанешь чувствовать вообще все — не только страх, но и радость, и надежду, и ту глупую, почти детскую влюбленность, которая, возможно, является единственным, что удерживает тебя на плаву? Или к психологу, который будет задавать дурацкие вопросы: «Как вы себя чувствуете?», «Что вы чувствуете, когда думаете об этом?», «Как вы думаете, почему ваше тело отреагировало именно так?» — а потом кивать, делать заметки и выписывать счет, который оплатит мать, потому что она не знает, как помочь дочери, которая вот-вот начнет спать с ножом под подушкой.       Энн не хотела быть больной. Но отрицать очевидное было глупо. Она была больна. И единственное лекарство, которое она могла себе прописать, называлось «Кейд». Но это лекарство было ядовитым. Потому что каждый раз, когда она принимала дозу — видела его в коридоре, слышала его голос, представляла его пальцы, — зависимость только усиливалась. А от зависимости лечат абстиненцией. Холодной, жестокой, полной. «Держись подальше от Рида». Она выполняла предписание. И умирала от ломки.       Она резко вдохнула, набрала полные легкие воздуха, задержала дыхание и замерла, уставившись в темноту под веками, где уже начинали проступать фрагменты: линия брови, пальцы, перебирающие страницы книги, движение руки, когда он поправляет волосы, голос, который в реальности она почти не слышала, но который разум умело воспроизводил, делая его ниже и тише, чем он был на самом деле.       И именно здесь происходил сбой. Потому что теперь в голове было два образа. Они накладывались, смещались, перекрывали друг друга.       Она зажмурилась сильнее, почти до боли, прикусила внутреннюю сторону щеки, почувствовала металлический привкус крови, провела языком по губам, пытаясь вернуть себя в тело, зафиксироваться в текущем моменте, но это не сработало, потому что образы были сильнее, чем она.       Кейд. Монстр. Не поочередно. Одновременно.       Энн села на кровати, откинула одеяло и опустила ноги на пол.       Последние несколько ночей она вовсе перестала спать — напряжение было слишком высоким, чтобы тело могло расслабиться, но и бодрствование не приносило облегчения, потому что мысли не уходили, они просто меняли форму, подстраиваясь под дневной свет, который начинал просачиваться сквозь щель между шторами.       Она подошла к окну, отодвинула штору. Во дворе было пусто. Серое небо, голые деревья, скамейка, возле которой они курили.       Кейд.       Уже проснулся? Сидит в столовой на своем месте? Курит где-то в другом месте?       Она криво усмехнулась, хотя смеяться было не над чем. Она сама велела ему держаться подальше, сама сказала «не подходи», и он не подошел. Не подошел вчера, не позавчера, не неделю назад. Он выполнил ее просьбу. Сделал то, о чем она просила. И это было правильно.       Вот только слово, которое должно было приносить удовлетворение, приносило лишь горечь. Потому что «правильно» в ее мире всегда означало «выгодно», «эффективно», «приводит к наилучшему результату». Она всю жизнь стремилась к правильному — правильным оценкам, правильным поступкам, правильным мыслям. И вот теперь, когда она сделала правильный выбор — оттолкнула Кейда, чтобы спасти его, — результат оказался наихудшим из возможных. Он был жив. Он был в безопасности. Но она чувствовала себя так, будто убила его собственными руками. Потому что часть ее жаждала его присутствия. Ей было наплевать на безопасность, на угрозы, на монстра, который поджидал за углом. Она хотела видеть его. Слышать. Чувствовать запах его сигарет.       И правильный выбор шел против этого желания. Как врач, который ампутирует пациенту ногу, чтобы спасти ему жизнь — пациент жив, но без ноги. Энн была жива. Но без Кейда. И это «без» пульсировало в ней с каждым ударом сердца, как фантомная боль. Нога отрезана, а она все равно чешется. Кейд изгнан, а она все равно ждет его появления в каждом углу.       Она повернулась к тумбочке, взяла записку, развернула ее.       «Держись подальше от Рида».       Записка была уликой. Вещественным доказательством. Если бы речь шла о суде, она приобщила бы ее к делу, упаковала в пластиковый пакет, нанесла бирку с датой и временем обнаружения, передала экспертам для снятия отпечатков пальцев и анализа почерка. Но это был не суд. Это была ее жизнь. И единственным судьей и присяжным была она сама.       Четыре слова. Ничего лишнего. Никакой двусмысленности. Просто предупреждение, которое она не могла игнорировать, потому что монстр уже доказал, что умеет выполнять угрозы.       «Выбирай сама».       Энн выбирала. Каждый день, каждую минуту она выбирала его безопасность и свою трусость. Она выбирала подчинение монстру, который даже не присутствовал физически, но управлял ею на расстоянии, как кукловод — марионеткой.       Она перечитала записку еще раз, провела пальцем по строчкам, чувствуя подушечками неровности чернил, и только после этого позволила мысли оформиться полностью: если она не остановится — он пострадает, и она будет виновата.       И все же она продолжала. Тайно смотреть. Думать. Воспроизводить его образ в голове снова и снова.       Энн смяла записку, сжала в кулаке, потом разжала пальцы и положила обратно на тумбочку.       — Он не знает, — прошептала она. — Он же ничего не знает.       И это делало все хуже, потому что его незнание не защищало его, а ее страх от этого только усилился, превратившись в ноющее чувство вины, которое она носила в груди уже несколько дней.

***

      Энн пришла в библиотеку сразу после обеда, потому что случайные прикосновения в коридорах начали вызывать у нее раздражение и физическое напряжение, которое накапливалось в плечах и груди и не спадало, сколько бы она ни пыталась его игнорировать.       В читальном зале было почти пусто. Тихо. Она задержалась на входе, провела языком по губам, проверяя, не пересохло ли во рту, затем медленно выдохнула и двинулась вперед, стараясь не ускоряться, хотя внутри уже возникло то знакомое ощущение — будто пространство нужно пройти быстро, пока ничего не произошло.       Она любила это место раньше. Сейчас это слово не совсем подходило, но функция оставалась: здесь можно было не отвечать, не реагировать, не поддерживать разговор, не следить за выражением лица и не выдерживать чужие взгляды. Здесь можно было просто сидеть.       Энн подошла к своему столу и остановилась, прежде чем сесть. Пауза. Проверка. И только потом взгляд сместился туда, куда он смещался всегда.       Угол. Его место. Пусто.       Его нет. Не тут. Не в столовой. Не в коридоре.       Внутри произошло смещение, потому что она должна была выдохнуть, расслабиться, отметить это как облегчение. Отсутствие контакта и, следовательно, отсутствие риска.       Но вместо этого под ребрами образовалась пустота, как если бы из системы убрали элемент, на который она уже начала ориентироваться, пусть даже неосознанно.       Энн хотелось, чтобы Кейд держался от нее подальше, но при этом всегда оставался на виду. Чтобы она знала: она все делает правильно, монстр не тронул его, Кейд в порядке. Она медленно опустилась на стул, положила сумку на стол, расстегнула ее.       — Ты сама его прогнала, — сказала она себе. — Ты сказала — держись подальше. Он держится.       Энн зажмурилась на долю секунды, затем открыла глаза. Рассуждения с самой собой не оставляли пространства для оправданий.       Она открыла учебник, нашла нужный раздел, провела пальцем по строке, зацепилась за первое предложение, прочитала его до конца, затем еще раз — медленнее — но смысл так и остался на поверхности, не переходя в обработку. Она перевернула страницу. Остановилась. Вернулась назад. Пальцы задержались на краю листа, сжались, разжались.       Где он? Почему его нет?       Она чуть наклонилась вперед, локти коснулись стола, пальцы переплелись, затем разошлись, и она провела большим пальцем по ногтю указательного.       Может, с ним что-то случилось?       Сразу же пришел ответ: с чего бы?       Она дернула носом, коротко, раздраженно, как будто от запаха, которого не было. Он просто занимается делами. Живет своей жизнью, в то время как ее собственная по какой-то причине крутится вокруг него.       Логика снова выстроилась. «Не подходи и не говори со мной». Она закусила щеку сильнее, задержала ее между зубами.       «Рид — послушный мальчик, ласточка».       Она захлопнула книгу. Звук вышел громче, чем допустимо в тишине зала, и на секунду она замерла, ожидая реакции, но никто не обернулся, и это было почти обидно — будто даже этот сбой остался незамеченным.       Ты ведешь себя как идиотка.       Формулировка была грубой, но не оспаривалась.       Ты рискуешь. Но ради чего?       Она пресекла размышления, потому что ответы ей не нравились, затем резко встала, схватила сумку, задвинула стул и направилась к выходу, ускоряя шаг уже на втором метре.       Почти дошла. Почти вышла. И все же остановилась. Обернулась. Взгляд снова нашел угол. Пустой. Без изменений. Она зафиксировала это как контрольную точку, как подтверждение, что ничего не изменилось за те несколько секунд, пока она не смотрела.       Однажды он будет здесь, и я не посмотрю в его сторону.       Она отвернулась и вышла, уже в коридоре поняв, что не верит самой себе.

***

      После ужина она снова пришла в библиотеку, уже не из желания спрятаться, как днем, а потому что оставаться в комнате означало снова остаться наедине с тем, что не поддавалось контролю, а здесь, среди столов, книг и редких движений других людей, можно было хотя бы частично распределить внимание и не держать его постоянно внутри.       Это была стратегия выживания, не более. Энн хорошо усвоила: когда внутреннее пространство становится враждебным, нужно расширять внешнее. В пустой комнате голос в голове звучал громко, как в акустической камере. В библиотеке он тонул в шелесте страниц и скрипе стульев. Здесь можно было притвориться, что ты просто студентка, которая готовится к занятиям, а не девушка, которая кончала в душе, представляя чудовище, которое испоганило твою жизнь.       Притворство было важной частью выживания. Она притворялась, что все нормально. Что она справляется. Что монстр заперт где-то далеко и не может до нее добраться. Что Кейд — это просто Кейд, а не причина, по которой ее сердце начинает биться быстрее при одном только упоминании его имени. Притворство требовало зрителей. В пустой комнате зрителем была только она сама, а она была плохим зрителем, потому что знала все ответы на все вопросы. В библиотеке зрителями были другие. И перед ними можно было играть роль нормальной девочки, у которой все в порядке. Даже если внутри все горело синим пламенем.       Повод был. Формальный, но достаточный для самооправдания. Доклад по литературе. Она даже держалась за эту формулировку, повторяя ее мысленно, пока шла по коридору, как будто наличие задачи автоматически придавало происходящему структуру.       В читальном зале было почти пусто. Первокурсники разошлись. Разговоров не было. Только библиотекарь за стойкой, неподвижный, как элемент мебели, и несколько старшекурсников в дальних углах, каждый в своей зоне, не создающие давления.       Энн вошла, замедлила шаг, провела языком по губам, затем коротко втянула воздух через нос: здесь, сейчас, безопасно. И только после этого двинулась к своему столу. Она знала, что сделает дальше. Заранее. Без выбора. Сядет. И посмотрит. Сразу. В угол. На его место.       На этот раз стул не был пуст.       Энн испытала три реакции подряд. Первая — облегчение. Он жив. Не в больнице, не в подвале, не исчез. Он здесь. Вторая — страх. Он здесь. Рядом. Достаточно близко, чтобы монстр счел это нарушением договоренности. Третья — стыд. И облегчение, и страх были лицемерны. Потому что под ними, глубоко, там, куда она не хотела заглядывать, пульсировало четвертое, самое постыдное: радость. Чистая, животная, неконтролируемая радость от того, что она может смотреть на него. Что он не исчез. Что он по-прежнему здесь, в ее поле зрения, в ее мире, который после подвала сузился до размеров интерната, а теперь, с его возвращением, снова расширился, обрел объем, глубину и смысл.       Радость была постыдной, потому что она противоречила всему, что Энн говорила себе последние дни. «Ты должна радоваться его отсутствию, — твердил внутренний голос. — Его отсутствие — это его безопасность. Чем меньше вы пересекаетесь, тем меньше шансов, что монстр причинит ему боль». Но разум и душа снова расходились в показаниях. Разум знал, что правильно. Душа радовалась и требовала присутствия.       Она проморгалась, задержала взгляд, проверяя, не меняется ли картинка, если смотреть пристальнее. Не менялась. Кейд все еще сидел там, склонившись над книгой, со слегка отведенными назад плечами.       Энн задержала дыхание на секунду, сама этого не замечая, затем резко выдохнула и опустила взгляд в стол, оставляя возможность видеть его периферийно.       Она была уверена, что он заметил ее появление. И тем не менее не поднял головы, не посмотрел и вообще не дал ни одного прямого сигнала. Это было жестоко. Или, наоборот, милосердно? Энн не могла решить. Если бы он поднял голову и посмотрел на нее — что бы она сделала? Отвела взгляд? Улыбнулась? Расплакалась? Она не знала. Но тот факт, что он не поднял, был одновременно и облегчением, и пыткой. Облегчением — потому что ей не нужно было решать, как реагировать. Пыткой — потому что отсутствие реакции было реакцией. Он выполнял условия. Буквально. Педантично. Как будто подписал контракт и теперь строго его соблюдал.       Или, может быть, ему все равно? Может быть, для него это не усилие, а просто естественное состояние: он делает, что просят, и идет дальше. А она? Она не может. Каждый раз, когда она проходит мимо его стола в столовой, ей приходится прилагать сознательное усилие, чтобы не повернуть голову. Каждый раз, когда она слышит его голос в коридоре, ее сердце пропускает удар, и она замирает, как кролик перед удавом. Каждый раз, когда она оказывается с ним в одной комнате, ее легкие работают иначе — чаще, глубже, так, будто воздух стал плотнее и его нужно больше. Для нее это битва. Для него — обычный день.       Разница в усилиях была унизительной. Она хотела, чтобы ему было так же трудно, как ей. Чтобы он тоже боролся с собой, чтобы тоже отводил взгляд, стискивал зубы, сжимал кулаки под столом. Но он сидел спокойно, склонившись над книгой, и даже не вздрагивал, когда она проходила мимо.       «Ты сама просила не подходить, ласточка», — вновь напомнил внутренний голос.       Она медленно сжала губы, затем провела языком по внутренней стороне щеки, зацепив уже раздраженное место и усиливая давление.       Что со мной происходит?       «Ты ведешь себя как я».       Она замерла.       Хочу, чтобы он смотрел». Энн сжала пальцы сильнее. «Хочу, чтобы он подошел. Хочу, чтобы…       Она резко зажмурилась, на секунду, до боли, прикусила губу, затем отпустила, чувствуя, как дыхание сбивается. Нет. Эту формулировку нельзя было доводить до конца. Потому что как только она станет полной — перестанет быть мыслью и станет намерением.       Энн резко открыла глаза, достала тетрадь с ручкой и начала писать, не проверяя слова, не отслеживая смысл, просто двигая рукой, создавая видимость процесса. Строки шли неровно, быстро. Она старалась писать еще быстрее, сделать все возможное, чтобы занять себя, не оставляя времени на разглядывание парней.       Я хочу…       Мысль прорвалась. Она резко отложила ручку, как будто та стала источником этого, захлопнула тетрадь, не доводя строку до конца, и отвернулась к окну. Стекло отражало свет. И частично — зал. Она заметила его через отражение. Размыто. Но этого было достаточно, чтобы не смотреть прямо.       Он просидел неподвижно до самого закрытия. Не меняя поведения и не нарушая дистанции. Затем встал, спокойно собрал книги и вышел.       Энн проводила его взглядом, а потом вдруг сорвалась, выпустив слезы наружу. Она провела пальцами по щеке, стерла их резко, почти раздраженно, но это не остановило процесс.       «Ты снова плачешь, милая? — голос вернулся. — О чем на этот раз?»       Она сжала зубы.       «О том, что он не подошел?».       — Не поэтому.       Фраза застряла, но все же вышла:       — Я плачу от того, что не могу это остановить. Потому что хочу…       Она резко встала, собрала вещи быстрее, не проверяя, что именно кладет в сумку, и вышла в коридор. Звук шагов отражался от стен. В конце, у лестницы, на секунду зафиксировалась тень. Она остановилась. Дыхание прервалось.       Он.       Плечи напряглись. Пальцы сжались. Она сделала шаг. Второй. Ближе. Тень сместилась, а затем и вовсе исчезла. Энн простояла еще пару секунд, прислушиваясь, но ничего не последовало.       Показалось, — сказала она себе, надеясь, что он был там. Смотрел, но не подходил.

***

      Она не помнила, как дошла до класса, сознание вернулось уже постфактум, когда она обнаружила себя сидящей за партой. Руки лежали на столе, но пальцы были напряжены, как будто она все еще держалась за что-то, чего здесь не было. Она медленно разжала их, провела большим пальцем по внутренней стороне ладони, ощущая следы от собственных ногтей.       Она подняла взгляд. Класс двигался. Кто-то смеялся, кто-то перегибался через парты, кто-то уже вставал в пары, не дожидаясь указаний. Энн чуть втянула голову в плечи, фиксируя границу тела, как будто это могло уменьшить количество входящих сигналов.       Пары.       Им нужно разбиться на пары.       Наблюдение со стороны было унизительным. Энн смотрела, как однокурсники переглядываются, кивают, подходят друг к другу, образуя пары с легкостью, которой у нее не было никогда. Даже до подвала. Даже когда она была «нормальной».       Она не встала, ведь в пределах доступных ей вариантов не существовало адресата: все ее друзья предпочли отдых дополнительным занятиям по этому направлению. Простой нейтральный факт в текущем контексте приобрел избыточный вес, окончательно закрепляя ее позицию как изолированную.       — Энн, Рид — вы оба без пары, значит, работаете вместе.       Преподаватель объявил тему: «Остановка кровотечения. Наложение повязок». Раздал бинты, жгуты, антисептики. Объяснил правила, кого-то спросил, кого-то поправил, а затем, махнув рукой, разрешил приступать.       Он не мог учитывать контекст. Для него это было организационное решение. Для нее — принудительное сближение.       Она почувствовала, как в области подреберья формируется напряжение, быстро переходящее в тепловую волну, лишенную однозначной интерпретации: в ней одновременно присутствовали элементы ожидания, тревоги и того, что при иных обстоятельствах можно было бы обозначить как предвкушение.       Расслабься. Это всего лишь задание. Ничего не произойдет.       Внутренний голос попытался предложить рационализацию, но она сразу поняла ее несостоятельность, потому что ключевым фактором оставалось не содержание взаимодействия, а сам факт его наличия: любое слово, произнесенное им, могло уничтожить ее самоконтроль, который и так уже держался на честном слове.       Кейд подошел первым. Она почувствовала, как воздух слева стал плотнее, как изменилось давление, когда он опустился на соседний стул, не произнося ни слова.       Она не сразу перевела взгляд на его лицо. Но когда это произошло, фиксация оказалась мгновенной: линия повреждения на брови, запекшаяся корка, распространяющийся к виску отек, шрамы на щеке — все это не воспринималось как признак уродства, напротив, формировало дополнительную завершенность образа, ту самую структурную цельность, которая не оставляла пространства для нейтрального восприятия и вызывала в теле реакцию, выходящую за пределы рационального контроля.       — Что делаем? — спросил он без намека на то напряжение, которое она чувствовала в каждой своей клетке.       — Перевязку, — ответила она, стараясь удержать голос в пределах нормы, дабы не выдать ни внутренней сбитости, ни того, как сильно ей приходится контролировать каждое слово. — Ты должен мне руку.       Господи, прозвучало так, будто…       Фраза оказалась неудачной сразу, но исправлять было поздно, потому что любое дополнительное уточнение только усилило бы неловкость, а потому она оставила ее как есть, зафиксировав лишь тот факт, что контроль над речью теперь тоже работает с запаздыванием.       — Правую или левую? — уточнил он, и правый уголок его губ слегка дернулся в улыбке.       — Любую.       Ответ прозвучал слишком быстро, и именно это позволило ей сразу понять, что внимание уже сместилось не на задание, а на рассматривание человека перед собой.       — Левую, — сказал Кейд, протягивая руку.       Энн смотрела на его ладонь. На линии, пересекающие ее в разных направлениях — одни глубокие, почти прорезанные, другие тонкие, едва заметные, как паутина. Хиромантия была лженаукой. Энн знала это, потому что читала статьи, разоблачающие практики предсказаний по линиям руки. Но сейчас, глядя на его ладонь, она готова была поверить в любую чушь, лишь бы найти подтверждение тому, что они связаны.       Он мог бы быть монстром, — пронеслось в голове. — Тот же рост. Те же плечи. Та же манера сидеть неподвижно, как хищник, замерший перед прыжком.       — Бинт, — напомнил он.       Она взяла бинт. Пальцы дрожали. Пальцы не слушались.       — Ты умеешь это делать? — спросил он.       — Нет, — ответила она честно, потому что на ложь сейчас не хватало ресурса. — Но в инструкции есть порядок действий.       — Значит, буду твоим первым, — он закашлялся, — пациентом.       Энн сглотнула и начала бинтовать, думая только о том, что не должна была касаться его. Пальцы дрожали, бинт скользил, сбивался, приходилось перематывать заново. Она чувствовала его тепло сквозь тонкую марлю и в какой-то момент начала разрываться от желания коснуться кожи.       — Ты в порядке? — спросил Кейд.       — Да, — ответила она, не поднимая глаз, потому что знала: если посмотрит, потеряет остатки контроля. — А ты?       — В каком смысле?       — Бровь.       Он пожал плечами.       — Заживает.       Она сглотнула. Нужно было сказать что-то еще. Что угодно, пока есть возможность.       — Кейд.       — М?       — Я не хотела тогда… во дворе.       Фраза получилась обрывочной, но достаточной. Она подняла взгляд, и он сразу понял, что она ищет — реакцию, любую, подтверждающую, что ему не все равно.       По итогу Энн ничего не нашла.       — Закончила? — спросил он, кивнув на бинт.       — Да.       Она убрала руки. Бинт получился кривым, неровным, но задачу свою выполнял — держал, не сползал, не давил.       «Как мило. Твоя правильность кончилась тем же, чем обычно — влагой между ног».       Черт, черт, черт…       Энн ощутила, как тепло поднимается от шеи к щекам, быстро, почти скачком, фиксируясь в лице слишком явным, неконтролируемым признаком реакции. И, не имея возможности это остановить или хотя бы замедлить, автоматически ускорила движения, переходя от попытки сделать аккуратно к задаче закончить как можно скорее. Потому что удерживать концентрацию в условиях такого уровня внутреннего напряжения становилось все сложнее.       Бинт ложился неровно, витки смещались, перекрывали друг друга под неправильным углом, и она это видела, осознавала каждую ошибку, но не исправляла, потому что любая попытка переделать означала бы продлить контакт.       Когда она наконец остановилась, отпустив его руку с запозданием, как будто пальцы не сразу получили команду отпустить, Кейд перевел взгляд на повязку и на несколько секунд задержался, оценивая результат. Он видел, что бинт был намотан неправильно, с нарушением логики, с избыточным натяжением в одних местах и провисанием в других, но все же одобрительно кивнул.       — Хорошо, — сказал он. — Теперь моя очередь.       Смысл дошел до нее не сразу, а с характерной задержкой, как будто между услышанным и осознанным существовал дополнительный фильтр, через который информация проходила с искажением. И в тот момент, когда она наконец поняла, о чем именно идет речь, тело отреагировало быстрее, чем сознание успело выстроить защиту: холод прошелся по спине, опускаясь вниз, фиксируясь где-то в районе поясницы и сразу же переходя в напряжение.       — Что?       Вопрос был попыткой выиграть время, отложить неизбежное хотя бы на несколько секунд, в течение которых можно было бы найти причину отказаться, но мыслительный процесс не успевал за развитием ситуации.       — По заданию, — Кейд кивнул на листок, который учитель положил на каждый стол. — Сначала один перевязывает, потом другой.       — Тоже руку?       Попытка сузить задачу. Минимизировать контакт. Перевести ситуацию в менее опасную плоскость.       — Колено, — ответил он, пробегая взглядом по тексту задания, и этим окончательно закрыл возможность для пересмотра условий. — Садись.       Она уже сидела, но тело не сразу подчинилось задаче: требовалась пауза — короткая, почти незаметная со стороны, но критически важная внутри — чтобы изменить положение, развернуть колено, позволить ему подойти ближе, не воспринимая это как угрозу, хотя именно так это и считывалось на первичном уровне реакции, до вмешательства логики.       Кейд опустился перед ней на корточки, и в этот момент пространство перестроилось окончательно, сократилось до опасной близости, в которой любое движение приобретало избыточный вес, а любое касание — значение, выходящее за пределы учебной задачи. Поза действительно была неправильной, не в буквальном, а в смысловом смысле, потому что в ней было что-то слишком личное, неформализованное, не укладывающееся в безопасную, обезличенную модель взаимодействия «однокурсник — однокурсник». Он сидел возле нее, и это было настолько интимно, что она не знала, куда деть глаза.       Вверх? В потолок. Вбок? В окно. Вниз? На его руки, которые лежали на ее щиколотке, на ее икре, на ее колене? Вниз смотреть было нельзя. Потому что если она посмотрит вниз, она увидит его пальцы и начнет представлять их там, где они быть не должны, а дальше запустится цепочка, которую она уже не остановит.       Образ. Смещение. Подмена.       Она зажмурилась всего на долю секунды, но этого оказалось достаточно, чтобы в темноте под веками мгновенно вспыхнула связка образов: горячая вода, скользящая по коже, собственное дыхание, сбившееся до неровного ритма, и экстаз.       Нет.       Она распахнула глаза, уставившись в пространство над его плечом, и сильнее вжала ногти в ладонь.       Нет. Второй раз она не выдержит.       — Все нормально? — спросил Кейд, не поднимая глаз, продолжая действовать в пределах задания, не выходя за его рамки ни жестом, ни интонацией.       — Да, просто холодно.       Кейд тихо хмыкнул. Энн показалось, что он не поверил, но сказать что-то еще она не рискнула.       — Можешь немного раздвинуть? — он слегка надавил ей на колено. — Не могу бинт обернуть.       «Да, ласточка. Будь гостеприимной и раздвинь перед ним ножки. Как думаешь, он почувствует запах твоего возбуждения?»       «Я всегда его чувствовал»       Она дернулась внутри, почти незаметно снаружи, и на секунду сбилась с дыхания, прежде чем заставила себя подчиниться, чуть сместив ногу — минимально, ровно настолько, сколько требовалось.       Энн опустила взгляд.       Ошибка.       Она поняла это сразу, но уже не успела отвести глаза.       Слишком поздно.       Она смотрела на то, как двигаются его руки, касаясь ее тела и оставляя на нем свое тепло. Реакция была мгновенной — где-то внизу живота сжалось, отозвалось тупым, тянущим импульсом, от которого стало трудно сидеть неподвижно.       «Хочешь, чтобы он поднял руку выше?»       Нет.       Нет… да.       Да!       Она закусила щеку, пытаясь перехватить этот внутренний сдвиг, зафиксировать себя обратно, не дать фантазии развиться дальше.       — Энн, — его голос вернул ее в текущий момент. — Ты напряжена. Расслабь ногу, пожалуйста.       Просьба противоречила базовой установке: не расслабляться, не терять контроль, не позволять телу «проваливаться» в состояние, где оно снова начнет жить отдельно от нее.       — Я… я не могу, — выдавила она.       Кейд на секунду замер, будто фиксируя ответ, но не комментируя его, и просто продолжил, слегка изменив давление, адаптируясь без лишних вопросов.       И это снова оказалось хуже.       Энн смотрела на его макушку — на темные, чуть растрепанные волосы, на линию шеи, где под кожей едва заметно двигались мышцы, на плечи, которые оставались напряженными, собранными, как будто он тоже удерживал контроль, просто иначе, не так очевидно.       — Почти готово.       Его пальцы сместились, корректируя бинт на сгибе колена, и затем, почти невесомо, скользнули дальше, за пределы формально необходимого движения, по задней стороне, туда, где кожа тоньше и любое касание ощущается яснее.       Энн дернулась всем телом, и колено, потеряв точку фиксации, резко пошло вверх.       Удар пришелся прямо в лицо.       Кейд коротко охнул, отшатнулся назад, теряя баланс, и почти сразу же схватился за нос.       — О господи! — она вскочила, стул с глухим скрипом отъехал назад, прочертив ножкой по полу. — Кейд… я… я нечаянно. Ты как?       Кейд поднял голову. Из носа текла кровь.       — Ты разбила мне нос.       «Дорогуша».       Голос вплелся в реальность так органично, что на секунду Энн показалось, что она вернулась в первый день подвального заточения.       — Прости, — протараторила она. — Я не хотела… ты просто… ты коснулся, и я…       Идиотка! — мысленно сокрушилась Энн. — Тупица. Не способная контролировать свое тело и желания. Ты — причина его боли. Сначала монстр избил его из-за тебя. Теперь ты сама.       — Успокойся, — сказал Кейд, зажимая нос рукой и чуть наклонив голову вперед, чтобы остановить кровь. — Сейчас пройдет.       Энн на секунду потеряла ориентацию в собственной реакции — импульс разошелся в две стороны сразу, почти симметрично: смеяться, потому что абсурд происходящего достиг той точки, где логика перестает работать, или плакать, потому что по ее внутренней системе оценок это было очередное подтверждение — она опасна.       Она отвернулась резко, как будто смена угла могла что-то отменить, и случайно зацепилась взглядом за Нико, который сидел через два стола и смотрел на Кейда с такой ненавистью, что у Энн на секунду перехватило дыхание. Затем он перевел взгляд на нее, секунда — и он отвернулся к своему напарнику по заданию.       Да, Нико всегда был говнюком и недолюбливал Кейда, особенно после того, как тот поквитался с ним на глазах у всех. Но в обычной ситуации он бы скорее расхохотался, выкидывая мерзкие шуточки, а не смотрел так, будто вот-вот кинется на Рида или сам начнет биться головой о парту.       Разумно было задаться вопросом, что Нико знает про Кейда, чего не знает она. Но Энн озаботилась другим: почему изменения произошли именно после ее возвращения. Чем Кейд мог вызвать у него такую злость? И какова вероятность того, что ненависть Нико может выражаться не только во взгляде?       «Кто-то подошел сзади, когда я возвращался ночью, после того как мы курили. Я не успел обернуться».       — Энн, Кейд, у вас все в порядке? — спросил учитель, нехотя отвлекаясь от экрана ноутбука.       — Да! — Кейд ответил быстрее, чем она успела вдохнуть. — Все отлично.       Слишком быстро. Он не дал ей пространства. Не позволил сформулировать и не оставил выбора.       «Чертовски знакомое ощущение, ласточка?»       — Дай посмотрю, — проигнорировав голос, она все равно потянулась к Кейду, отодвигая его руку: кровь уже замедлялась, но нос все равно заметно припух. — Нужно в медпункт.       — Не надо, — ответил Кейд. — Просто дай салфетку.       Она замерла на секунду, как будто ей требовалось дополнительное усилие, чтобы переключиться с логики «исправить» на логику «подчиниться», а затем зачем-то оглянулась.       Класс смотрел. Произошедшее автоматически превратилось в центр внимания, вытеснив все остальное. Мила прикрыла рот рукой, едва сдерживая смех, кто-то из дальних рядов приподнял брови, демонстрируя чисто наблюдательский интерес, и только Нико сидел с опущенной вниз головой и сжимал кулаки.       — Энн, — позвал ее Кейд. — У тебя есть салфетка?       — Да… да, сейчас.       Она достала из кармана платок, стараясь минимизировать контакт, но все равно задевая его руку, потому что расстояние было слишком маленьким, чтобы этого избежать.       Кейд прижал ткань к носу, фиксируя ее на месте, слегка наклонив голову вперед. На несколько секунд между ними повисло несоразмерное молчание, в котором было слишком много несказанного для такой простой ситуации.       — Ты всегда так реагируешь на прикосновения? — спросил он. Она не подумала. Не успела даже зафиксировать момент, в котором еще можно было промолчать.       — Только на твои, — выпалила Энн.       И в ту же секунду внутри что-то обрушилось.       Это было не просто «сказала лишнее» — это было ощущение неконтролируемого прорыва, как если бы где-то в глубине не выдержало давление и пошла трещина, и через нее хлынуло все сразу, без возможности остановить процесс или хотя бы скорректировать направление.       Она сказала это. Вслух. При нем. И теперь уже невозможно было сделать вид, что этого не было.       — Что? — переспросил Кейд, переводя на нее взгляд с той выверенной долей недоумения, которая выглядела естественной, но при этом требовала от него непостижимого усилия.       В течение занятия и всех прошлых дней он держал себя в рамках — не идеально, не без сбоев, но достаточно, чтобы внешне это выглядело как обычное, ничем не примечательное присутствие: минимальные реакции, сдержанные жесты, контроль над взглядом, который он намеренно не задерживал на ней дольше, чем позволяли обстоятельства. И при этом он все равно видел, как ласточка едва сдерживается от того, чтобы броситься к нему в объятия.       Но получив это маленькое непроизвольное признание, вдруг сам оказался в шаге от того, чтобы прямо сейчас упасть к ее ногам и остаться там навсегда. Кейду нестерпимо сильно захотелось покрыть ее тело поцелуями, сопровождая каждое касание губ клятвой о любви и обещанием вечной преданности.       Вот так вот. Еще минуту назад мысленно утешал бедняжку и рассказывал, что он испытывал то же самое, что она сейчас — прежде чем научился себя контролировать. А затем одна ее фраза — и вся его выстроенная защита сложилась как карточный домик. Ситуация сделала кульбит. В одно мгновение он перестал быть тем, кто утешает, и оказался там же, где она: наг, беззащитен и готов служить, лишь бы она повторила это снова.       Энн же покраснела до корней волос.       — Я не это имела в виду.       Ложь. Именно это она и имела в виду.       Энн не знала, что теперь говорить, потому что любое слово в текущей ситуации только усугубило бы положение, добавило бы еще одну оговорку к уже сказанной. Поэтому она просто отвернулась и начала собирать со стола бинты, жгут, антисептик — все подряд, лишь бы занять руки чем-то и не позволить себе обернуться, проверяя, как он смотрит на нее после услышанного.       Звонок стал освобождением. Она схватила сумку и вылетела из класса, даже не взглянув в сторону Кейда. Лавировала между студентами, не чувствуя ни прикосновений, ни толчков — только собственное сердце, которое колотилось где-то в горле, мешая дышать.       Дура! Дура! Дура!       Споткнулась о чью-то ногу — упала бы, если бы не вцепилась в перила. Не оборачивалась. Не видела, смотрит ли Кейд ей вслед. И не знала, чего хочет больше: чтобы не смотрел — или чтобы бросился следом.       Она просто бежала.       Бежала, как тогда из подвала, только теперь спасалась не от монстра — от себя. И от того, что она только что сделала.       Оказавшись в более или менее свободном коридоре, Энн прислонилась лбом к холодной стене и закрыла глаза.       Вдох — выдох!       Не работает.       Черт побери, никогда не работает!       Вдох — выдох!       Вдох — выдох!       Вдох — выдох!       Ничуточки не помогает! Дыхание все еще частое, как у глупого зверька, который самостоятельно загнал себя в угол.       Но зверек почему-то уже знал: он захочет повторить. Снова.       Потому что слова, которых она боялась больше всего на свете, были самыми правдивыми из всех, что она произнесла за последние недели.       Ложью было все остальное, в том числе и ее бегство.       — Энн! — голос Джейка прорезал тишину.       Она вздрогнула. Не ожидала. В первый момент захотелось просто спрятаться — забиться в угол, побежать дальше, сказать: «Не сейчас, пожалуйста, не сейчас».       — Мне сегодня приходить? — спросил он.       Энн не сразу поняла, о чем речь. Точно. Занятия. Он обещал помочь с пропущенным. Она кивнула — машинально, как кукла, у которой дернулась ниточка, — всеми силами стараясь не показать, что прямо сейчас внутри нее идет война.       — Да... приходи вечером.       Джейк расслабился и натянул на лицо улыбку.       — Буду у тебя в семь.       Она ждала, что он спросит, почему она запыхалась, почему красная, почему не смотрит в глаза. Но он не спросил. Только чмокнул в макушку и ушел — побоявшись того, что оттолкнет его.

***

      Джейк пришел ровно в семь — не раньше и не позже, как будто точность во времени могла компенсировать все остальное, структурировать то, что внутри нее распадалось на несоединимые части.       Стук в дверь прозвучал негромко, аккуратно, и уже в этом было все: его привычка не давить, не вторгаться, не требовать больше, чем ему готовы дать. Вот только Энн смотрела на дверь, которая только что закрылась, и думала о том, что их отношения — это тоже некая форма насилия.       Ведь Джейк был идеальным.Настолько, насколько это вообще возможно в заданных условиях: заботливый, внимательный, терпеливый, всегда в пределах допустимого, никогда не переходящий границу, даже там, где границы не были обозначены. Он ждал ее возвращения тогда, когда большинство уже даже не вспоминало, держался за ее образ, за ее «до», за ту версию, которая, возможно, уже не существовала, и продолжал действовать в соответствии с этим образом.       Он делал все правильно и именно это было проблемой. Потому что в этой логике не было места для ее текущего состояния — для сбоев, для противоречий, для того, что она не могла соответствовать, не могла воспроизвести ту же модель в ответ.       Она смотрела на него и ощущала не благодарность, а странное, иррациональное раздражение, направленное не столько на него, сколько на саму ситуацию, в которой от нее ожидалось что-то, чего у нее больше не было.       — Давно меня тут не было.       — Да... есть такое, — ответила Энн, садясь на стул у стола.       Джейк устроился рядом и начал раскладывать тетради, учебники, какие-то распечатки, собранные за те дни, пока ее не было. Движения были привычно упорядоченными, почти педантичными, в них чувствовалась подготовка, заранее продуманный план, как будто он не просто пришёл помочь, а выстроил целую систему восстановления, в которой ей отводилась определённая, понятная роль.       — Можем начать с химии, — сказал он, перелистывая страницы. — Но если хочешь, можем с биологии. Ты по ней больше пропустила.       — Давай с биологии.       Джейк кивнул, быстро нашел нужные листы, развернул их перед собой, и в этот момент Энн поймала себя на том, что смотрит на его руки не так, как на руки Кейда: отстраненно, отмечая лишь то, что они делают.       Никакой реакции.       Никакого сдвига и желания коснуться.       — Энн? — вдруг спросил он, потому что по всей видимости Энн упустила момент, когда он начал объяснять. — Ты слушаешь?       — Да. Просто… задумалась.       Он вздохнул. Закрыл учебник.       — Мы не занимаемся уже полчаса. Ты явно не слушаешь.       — Я…       — Не надо, — он поднял ладонь в сдерживающем жесте.— Я не злюсь. Я просто… не понимаю, как до тебя достучаться.       Он коснулся ее руки — предельно деликатно, почти условно, оставляя ей пространство для немедленного выхода из контакта, если она этого захочет.       Энн не отстранилась. Не потому, что не хотела, потому что отказ выглядел бы избыточно показательным и нарушил бы ту хрупкую имитацию нормативности, которую она поддерживала       — Джейк… — начала она, уже заранее зная, что не сможет довести мысль до логического завершения.       — Тш-ш, — он наклонился ближе, постепенно сокращая дистанцию, надеясь, что это не спровоцирует отторжение. — Ничего не говори. Просто… позволь.       Стоило его губам накрыть её, как пальцы сомкнулись в плотный кулак. Энн терпела. Считала до десяти. Потом до двадцати. Теплые мягкие губы на ее губах, ласковые пальцы на ее щеке, спокойное дыхание — но там, где по логике телесной памяти должен был возникнуть хотя бы минимальный импульс, пусть неуверенный и запаздывающий, было только желание прекратить это.       Она не выдержала. Отстранилась, уперевшись руками ему в грудь.       Джейк выдохнул.       — Я так не могу, — он взял ее за ладони, слегка сжал их и опустил вниз. — Прости. Я действительно думал, что смогу дать тебе время. Что ты… захочешь объяснить. Что если я подожду все выровняется.       Энн убрала руки, обняв себя за предплечья.       — Но ты не объясняешь, — продолжил он. — Я вижу, как тебе… трудно. С моими прикосновениями. С тем, что для других пар просто происходит само собой. Ты…       Он на секунду запнулся, выбирая между честностью и безопасностью — и, очевидно, выбрал первое.       — Энн, ты действительно допускаешь, что я могу причинить тебе вред? — Он выдохнул, провел рукой по затылку. — Ты же знаешь меня. Я… всегда старался быть терпеливым. Никогда не давил. Не настаивал на том, чтобы зайти дальше того, к чему ты готова.       Слова давались ему с трудом — каждая следующая формулировка все сильнее обнажала то, что он пытался держать под контролем.       — Я могу откатиться, — добавил Джейк , пытаясь поймать ее бегающий взгляд. — На любое расстояние. Сколько угодно шагов назад. Если тебе это нужно.       Он сделал паузу, понимая, что сейчас прозвучит то, что способно разбить ее окончательно.       — Просто скажи мне… — он сглотнул, едва заметно. — Билли ведь не ошибся?       Энн опустила глаза, а затем вдруг коснулась своих губ, на которых Джейк оставил невидимый след. Отвращение. Чистое, неразбавленное отвращение к прикосновению человека, который был ей дорог.       И любовь? Куда она делась? Испарилась? Или ее никогда не было?       В одно мгновение Энн стало настолько стыдно, что захотелось сжаться в комок, стать маленькой и невидимой. Джейк стоял перед ней, готовый начать все сначала, а она не могла дать ему даже простого «да». Самого маленького, самого крошечного «да».       Он заслужил правду, а она кормила его молчанием и фальшивым знанием «вместе». Боль от стыда жгла изнутри, подбиралась к горлу, заставляла глаза щипать. Но Энн сдержалась, понимая, что не имела на них права. Она заслужила эту боль. Джейк — нет. Он был достоин девушки, которая будет жаждать его поцелуев и радоваться объятиям.       Но он получал: сломанную, преданную и нуждающуюся не в том, кто будет терпелив, а в том, от кого бросает в дрожь и подкашиваются колени.       — Билли не прав, — сказала она. — Я сбежала. Правда.       Джейк замер.       — Я сбежала, — повторила она. — Но… не потому, что… — она запнулась, сглотнула. — Просто я больше не могла притворяться.       — Притворяться? — переспросил он.       — Что все нормально. Что я счастлива. Что я… что я люблю тебя так, как ты заслуживаешь.       Она видела, как в его взгляде происходит постепенное смещение: от еще сохранявшейся надежды — к недоумению, затем к попытке переосмысления и, наконец, к боли, которую он при все желании не смог бы скрыть.       — Я влюбилась, Джейк. Безнадежно. В того, кто никогда не посмотрит в мою сторону.       Пауза затянулась. Джейк смотрел на нее и просто не мог выдавить ни слова — был в таком шоке, что даже не дышал. Энн знала, что каждое ее следующее слово причинит ему еще большую боль, и умирала от вины, но выбора не оставалось. Она должна была сказать правду. Не всю. Но такую, после которой он сам захочет уйти.       — Что? Ты ушла, потому что… потому что полюбила кого-то другого? — его голос сорвался на середине фразы.       — Да.       Джейк даже не шелохнулся, но Энн увидела, как его челюсть сжалась, а пальцы впились в собственную ладонь.       — И все это время… пока я не спал ночами, обзванивал больницы, пока я обыскивал лес… ты была с ним?       — Нет, я была одна, — тихо сказала Энн. — Пыталась разобраться в себе. И сейчас поняла, что больше не могу быть эгоисткой.       Она видела, как он буквально накалялся изнутри — вздувшиеся вены на шее, тяжелое дыхание, которое он пытался сделать ровным.       — Джейк…       — Не надо меня жалеть, — он поднял дрожащую руку, останавливая ее.       — Пожалуйста, поговори со мной, — Энн сделала шаг вперед. — Скажи, что мы можем остаться друзьями… или стать ими позже. Ты нужен мне.       Он закрыл глаза. Сделал глубокий, дрожащий вдох.       — Я перевожусь, — сказал он, не открывая глаз. — Подал заявление за пару дней до твоего возвращения. Хотел сказать раньше, но… все ждал подходящего момента. Видимо, это он.       — Что? Ты не можешь!       — Кто он? — глухо спросил Джейк, наконец поднимая взгляд.       — Это не важно…       — Нет, Энн, — он шагнул к ней, и она невольно отступила. — Я имею право знать. Кто тот человек, ради которого ты меня бросаешь?       Энн не сдержалась, уронила слезу.       — Я не могу...       — Не можешь? — он горько усмехнулся. — Или не хочешь?       — И то, и другое.       Джейк сжал кулаки. Энн видела, как его буквально трясет от напряжения. Но он просто выдохнул, подавляя в себе желание разнести все вокруг.       И Энн неожиданно поняла: даже не смотря на причину, по которой Джейка отправили в «Оазис», она ни разу не видела, как он срывается. Он всегда находил в себе силы сдержаться в ее присутствии.       Всегда.       Даже когда она заслуживала, чтобы на нее накричали. Даже когда врала ему в глаза. Даже сейчас.       — Я надеюсь, он тебя достоин, — тихо сказал он. — И я надеюсь, что ты будешь счастлива.       Он посмотрел на нее в последний раз. Энн увидела в его глазах что-то, от чего у нее замерло сердце: он все еще любил ее. Но это была уже не та любовь, которая согревает, а та, что жжет изнутри и не находит выхода.       Джейк развернулся и вышел, плотно закрыв за собой дверь. Энн стояла, не двигаясь, слышала его шаги в коридоре, которые в какой-то момент остановились, а затем — глухой, тяжелый удар по стене.       — Черт!       Еще один удар. И еще.       Энн зажмурилась. Каждый удар отдавался у нее в груди. Она представляла, как его кулаки врезаются в стену, как сдирается кожа, как он, наконец, выпускает то, что держал в себе все это время.       Боль в груди усилилась, ведь она знала: он не оскорблял ее. Он проклинал себя. За то, что не смог удержать. За то, что не понял раньше. За то, что любил не так, как было нужно.       Энн прислонилась к стене, сползла по ней на пол. посмотрела на стол, на котором остались учебники и тетради, и наконец позволила себе разрыдаться.       Теперь она осталась совсем одна.       Да, она и раньше считала себя одинокой. Но почему-то только сейчас подумала: а была ли она не одна всё это время? Или Джейк был просто стеной, за которой она пряталась от себя?       Теперь стена рухнула. Но под ней вдруг ничего не оказалось.