Тень Ласточки

      Кейд, надо отдать должное, до последнего оставлял себе пространство для сомнения, удерживая мысль о том, что происходящее можно объяснить случайностью — несовпадением маршрутов, банальной невнимательностью, чем угодно, кроме очевидного. Но эта жалкая лазейка захлопнулась с мерзким хрустом в тот самый миг, когда он увидел Энн в конце коридора.       Заметив его присутствие, она на долю секунды превратилась в статую, и этого крошечного зависания Кейду хватило, чтобы смекнуть: умная, черт бы ее побрал, головушка лихорадочно чертила траекторию: какова дистанция? Куда сбежать? Какой угол выбрать, чтобы ее не заподозрили в бегстве?       Отлично срежиссировала, ничего не скажешь. Жаль только, аплодисментов не заслужила, ибо роль жертвы исполняла куда убедительнее.       А потому результат оказался столь же предсказуемым, сколь и убогим. Энн резко передумала идти туда, куда направлялась секунду назад, и зашагала к женскому туалету.       Врать себе Энн не умела принципиально. В подвале она пробовала, но выходило жалко — голос дрожал, глаза бегали. А теперь, на свободе, отточила мастерство до уровня виртуозного обмана. Словно эти три недели были не пыткой, а актерским курсом. После которого она теперь лгала другим с таким размахом, что даже у Кейда, повидавшего разное, возникало нездоровое желание поаплодировать.       Да, ласточка, видимо, решила, что натуральность заключается в том, чтобы бить наотмашь. Но, зараза, перестаралась. Ее искусственность была настолько очевидной, что могла бы дать фору любительскому театру.       Артистично, детка. Если бы я не знал о твоих тайных желаниях, купился бы.       Кейд, разумеется, не побежал за ней с дурацкими воплями вроде «постой, нам нужно поговорить». Напротив, замедлился и с чувством собственного достоинства, которое в данной ситуации выглядело почти комично, сложил руки на груди, провожая ее судорожно удаляющуюся спину тяжелым взглядом.       Раздражение не заставило себя ждать. Не то чтобы он удивился — нет, сюрпризом здесь и не пахло. Просто есть нечто особенно мерзкое в том, чтобы осознавать: тебя обходят по кривой, как назойливого попрошайку, даже не удостоив внятным объяснением. Ни «прости, так нужно», ни «ты, конечно, хороший, но». Ничего. Просто безмолвное, трусливое бегство.       Высший пилотаж дури.       То, что ласточка его избегает, уже давно не требовало расшифровки. Ей удалось то, что не удавалось никому: сделать его, того, кто всегда был на шаг впереди, предсказуемым и жалким в своем ожидании. Он сидел и гадал, что она сделает, вместо того чтобы диктовать свои условия. Любовь, мать ее, превратила его в статиста при собственной жизни. За последнюю неделю данный факт оброс такой доказательной базой, что игнорировать его мог бы разве что клинический самоуверенный идиот. Кейд, как ни крути, не относился ни к тем, ни к другим.       Тара при этом осталась рядом — это был факт, не подлежащий обсуждению. А вот Джейк оказался вытеснен с такой естественностью, будто выполнял роль третьего лишнего в затянувшемся любовном треугольнике. Не полностью, конечно, но достаточно, чтобы это заметил даже самый беглый наблюдатель. Что уж говорить о том, кто привык следить за каждым движением компании недотеп.       Билли же остался на том же уровне — то есть существовал где-то рядом, но почти не поднимал взгляд от телефона.       И вроде бы все логично. После всего, что случилось во время той злополучной отработки перевязок, подобное поведение выглядело предсказуемым. Любой другой на месте Кейда, наверное, пожал бы плечами и принял это как данность, не тратя нервные клетки на бесполезное нытье.       Но вот только никто не был на месте Кейда, которого такой расклад совершенно не устраивал, потому что в этой дурацкой конструкции он оказывался вынесен за скобки, как объект, от которого необходимо дистанцироваться в первую очередь. Словно он был заразным чем-то, вроде чумы.       Ирония судьбы: он сам собирал этот пазл. Деталь за деталью, взгляд за взглядом, «отойди, ты мне мешаешь» за «отойди, я тебя боюсь». Получил ровно то, что заслужил. Только вот осознание собственной правоты ни хрена не греет, когда вместо привычного тепла под ребрами разрастается мерзкая пустота.       Да уж, сам нажал на курок, а теперь удивляется, что руку прострелило. Гениально, Кейд. Твой план — идеальный пример того, как стратегический гений превращается в тактического идиота при первом же столкновении с реальностью.       Он ожидал, что она будет избегать людей, пугаться каждого шороха за спиной и вздрагивать при любом звуке в коридоре. Ведь монстр в ее голове был безликим и мог оказаться кем угодно — им, Билли или даже уборщиком. Но, черт возьми, она этого не делала.       Ласточка позволяла другим находиться рядом — Таре, Билли, даже Джейку с его вытесненным статусом, — и только его присутствие вызывало то самое мгновенное отступление. Будто где-то в глубине ее дурной головушки уже засела уверенность, что именно он является главным источником всех ее проблем.       Что ж, по всей видимости, он допустил просчет. В который уже раз, если быть честным до конца. И, закладывая страх как основной сдерживающий фактор, как-то умудрился упустить из виду элементарную истину: в ее конкретном случае страх не парализует, а переориентирует, превращаясь в готовность лезть под пули ради других. Причем вполне себе буднично, будто она всю жизнь только этим и занималась — спасала кого-то, жертвуя собственным спокойствием.       Героиня, мать ее. Тьфу, — мысленно съязвил Кейд, чувствуя, как от досады начинает зудеть кончик языка.       Разумеется, использовать для разговора предлог с забытой тетрадью он не хотел. Слишком уж похоже на идиота, который потерял управление и теперь не ситуацией управляет, а покорно подстраивается под нее, вымаливая объедки со стола чужого внимания.       И все же он прокручивал этот вариант. Дважды. Трижды. И каждый раз, когда он его отметал, в голове оставался противный, назойливый осадок: «а что, если сработает?»       Нет, ну серьезно? Тетрадь?       Внутренний голос, гаденький и настойчивый, тут же шепнул:       «А что, есть идеи лучше?»       «Есть?»       «То-то же».        Кейд мысленно послал этот голос в известном направлении и продолжил прикидывать варианты дальнейших действий.       Так или иначе, сохранять текущую ситуацию было невозможно. Ведь бездействие в его случае действовало как медленное утопление: оно постепенно выводило ее из зоны влияния, позволяя новому паттерну закрепиться настолько, что потом любое следующее воздействие потребовало бы усилий в десять раз больше. А у него, при всем его упрямстве, не было ни малейшего желания, ни тем более избытка времени на подобные цирковые танцы с бубном.       По сути, проблема заключалась не в отсутствии поводов — их можно создать в любой момент, — а в качестве вмешательства. Ошибка на этом этапе могла окончательно зацементировать ее реакцию как избегание, перевести ее из временной стратегии в устойчивое поведение. И тогда все, что он так долго планировал, не будет иметь абсолютно никакого смысла. Превратится просто в насилие — голое, глупое и никому не нужное. Даже ему самому.       Кейд медленно выдохнул, провел языком по внутренней стороне щеки, задержал его у зубов, пробуя на вкус собственное бессилие, и на секунду прикрыл глаза, прокручивая варианты.       Да, бездействовать он больше не мог, но ломка из-за нехватки ее внимания мешала нормально думать.       В пылу внутренних споров с самим собой он чуть было не сорвался на Маркусе, когда тот докопался до него на выходе из столовой — в коридоре, где поток людей неизбежно замедлялся и дробился, создавая короткие, но достаточные для того, чтобы кто-нибудь испортил тебе настроение, паузы.       Маркус, до этого топтавшийся у стены с нарочито расслабленным видом, который, впрочем, не скрывал целенаправленного ожидания, сместился вперед и перекрыл траекторию движения.       — Кейд, привет, слушай… — начал он, явно рассчитывая на диалог, а не на то, что его попытаются обойти.       Кейд сместился в сторону, выбирая более узкий проход между столами и людьми, но Маркус повторил движение, снова оказываясь на пути и сокращая дистанцию до уровня, при котором игнорирование становилось неэффективным.       О господи. Только не это.       — Я слышал, что та девчонка… ну ты понял. — Он ухмыльнулся, слегка наклонив голову, будто предлагая разделить с ним некое знание. — Рассталась со своим парнем.       Кейд замедлился, решая, стоит ли тратить ресурс на ответ.       — И?       — Да так… просто подумал, что теперь у тебя, типа, больше шансов.       Кейд протяжно выдохнул.       — Освободи проход.       Маркус на секунду замер, соображая, что разговор завершился до того, как начался, затем отступил в сторону, но не удержался:       — Да ладно тебе, я ж нормально сказал, — бросил он вслед. — Просто совет.              — Ага. Спасибо.       Интонация означала завершение взаимодействия, которое, по всем параметрам, уже должно было исчерпать себя, но, как и следовало ожидать, Маркус не уловил этой границы и, едва Кейд увеличил дистанцию, тут же ускорился, сокращая ее обратно.       — Ладно-ладно, — протянул он, переводя разговор в более доверительную плоскость. — Да просто… ну, я подумал... может, мне с ней поговорить? Так, аккуратно, по-дружески, знаешь… — Маркус развел руками, изображая невинность. — Скажу, какой ты там… сильный, умный, интересный. Вдруг заинтересуется?       Сильный. Умный. Интересный.       Кейд едва не рассмеялся прямо в лицо наивному щенку, который всерьез полагал, что его проблема кроется в недостатке рекомендаций.       — Ты что, референтное лицо для женщин? — спросил Кейд. — У тебя есть опыт успешных знакомств? Или ты просто решил, что мир вращается вокруг твоих гениальных советов?       Маркус сдулся. Плечи обвисли, улыбка сползла.       — Я просто хотел помочь…       — Не надо. — Кейд шагнул ближе. Теперь между ними было меньше метра. Достаточно, чтобы Маркус почувствовал, как от него веет холодом. — Мне не нужна помощь. И ей — тем более. Если я узнаю, что ты хоть слово ей сказал, Маркус…       Он сделал паузу.       — ...наша дружба закончится раньше, чем ты успеешь пожалеть о своей инициативности.       Кейд не стал уточнять, что именно сделает, ведь это было и не нужно. Маркус и так все понял. Это было видно по тому, как побелели его щеки и задрожали пальцы, вцепившиеся в край куртки.       — Ты… ревнуешь, что ли? — выдавил парнишка, пытаясь вернуть разговор в привычное русло.        Да уж, смешно пытаться, когда язык заплетается и голос срывается на писк.       Кейд на секунду задумался. Ревнует ли он?       Член, будь он неладен, дернулся — мол, конечно, ревнуем. Но не к нему.       — Да, Маркус. — устало произнес Кейд. — Я ревную. Ты себя видел? А у меня, знаешь ли, низкая самооценка. Комплексы, детские травмы и прочее дерьмо.       Кейд пожал плечами, развернулся и пошел прочь, спиной ощущая растерянный, застывший взгляд. Маркус что-то пробормотал вслед — то ли извинение, то ли еще какую-то чушь. По всей видимости, сказанное окончательно выбило его из равновесия, не оставив ни одной устойчивой точки, за которую можно было бы зацепиться. Кейд буквально слышал, как в голове парнишки не складывается последовательность эмоций: сначала неуверенность, затем резкий скачок в страх, и, наконец, финальный срыв в состояние, где ни одна из интерпретаций больше не работает, потому что последняя реплика перечеркивает предыдущую динамику, оставляя только шок и нечто вроде смущения. Эмоциональные качели остановились не в точке равновесия, и, что, вероятно, было для Маркуса наиболее невыносимым, добавочное осознание, просочившееся сквозь все остальное: сама возможность того, что причиной ревности может оказаться он.       Идиот. Какой же идиот.       Ты или он?       Оба!       Дойдя до конца коридора, у поворота в библиотеку, Кейд заметил мелькнувшую тень и замер. Сердце пропустило удар.       Он узнал бы эту тень из тысячи: волнистые волосы, рассыпавшиеся по плечам, тонкие ноги и длинная шея.       Ласточка.       Кейд думал о том, что еще не все потеряно. А затем вдруг разозлился на отца, который продолжал свои грязные игры с миссис Шоу, в то время как он, тот, кто по сути и обеспечил ему развлечение с этой женщиной, мог рассчитывать только на самоудовлетворение в душе после случайно брошенных ласточкой фраз и взглядов.

***

      Кейд сидел на заднем дворе, плотнее запахнув куртку и слегка втянув голову в плечи, надеясь на то, что это поможет яснее думать.       Мысли, однако, не желали укладываться аккуратными рядами, а лезли со всех сторон, как пьяная родня на похоронах: требовали внимания, путались под ногами и норовили разрыдаться в самый неподходящий момент. Кейд отчетливо ощущал происходящее, но не стал паниковать, ведь криво собранные мысли все равно оставались мыслями, просто требовали больше времени на переваривание. А время у него было.       Погода, надо сказать, соответствовала настроению: ветер бил порывами, срывал последние листья, швырял их в лицо и лез под воротник. Но Кейд не двигался, упрямо пережевывая одну и ту же мысль:       Она придет.       Не потому что он хочет — хотя отрицать это было бы глупо. А потому что все дороги, которые она себе нарисовала, ведут к нему. Даже та, где он якобы не двигается с места.       Кейд сжал челюсть. Какая дурацкая иллюзия — думать, что бегство куда-то ведет.       Слюна собралась под языком. Он проглотил и снова застыл.       Джейк становился от нее все дальше. Кейд отметил это без особых эмоций, хотя, если быть честным, этот параметр он недооценил. Предполагал, что разрыв произойдет быстрее. Например, в первую неделю после возвращения, когда психика еще не успевает выстроить защитные надстройки и решения принимаются сгоряча.       Интересно, и что она только в нем нашла?       Да какая разница?       Уже никакой.       Он оборвал внутренний диалог на стадии зарождения — подобные отвлечения не несли практической пользы, только засоряли голову.              Практическая польза вообще была штукой редкой и неблагодарной: стоило зазеваться — и вместо нее в голову заползали сомнения, похожие на мокриц. Мелкие, противные, шуршащие. Кейд отлавливал их по одному, щелкал, как семечки, но каждый раз новая выползала из щели, где пряталась под табличкой «а вдруг она права, и бегство — это не трусость, а умный ход».       Так, о чем это он?       Точно.       Пока Джейк паковал чемоданы, Тара и Билли были вновь заняты копанием в прошлом.        До чего же чудные.       Их зацикленность на деле Лоры казалась Кейду избыточной, но это было даже удобно, ведь отвлекало их внимание и снижало плотность присутствия рядом с Энн.        Он не понимал их мотивации, да и не пытался, потому что это не влияло на результат. А результат был прост: при текущем распределении связей, уровне давления и ограничений все ее внимание сужалось и выстраивалось в линию, которая упиралась прямо в него.       Кейд отмечал это как рабочую гипотезу, которую можно просчитать, использовать и встроить в дальнейшее поведение. Но именно в этот момент, вопреки собственной логике, поймал себя на неосознанном движении: корпус выпрямился, плечи расправились, пальцы прошли по волосам и задержались у воротника, поправляя то, что не нуждалось в поправке. Будто внешность имела какое-то значение для монстра в мешке, который сейчас должен был сидеть неподвижно и равнодушно, чтобы ни у кого не возникло глупой мысли назвать это ожиданием.       Он остановил себя сразу. Просто отсек действие как бесполезное в текущем контексте — потому что подстраивание противоречило выбранной позиции. Он должен был оставаться неподвижным элементом, относительно которого все остальные обретают движение и направление. А любая попытка заранее подготовиться к ее появлению снижала контроль и, что особенно неприятно, выглядела унизительно — как если бы он был подростком перед первым свиданием.       Конструкция была выстроена правильно, логика не давала сбоев, но и не закреплялась, потому что в расчет изначально не был заложен один дурацкий параметр: он не мог рассматривать происходящее со стороны, точно также как и не мог сделать вид, что Энн для него просто объект анализа, а не человек, от вида на которого скручивает все внутренности.       Кейд тихо выдохнул, вновь провел языком по внутренней стороне щеки, на секунду сжал кожу зубами в попытке удержать очередную мысль: она придет, остановится, начнет делать вид, что оказалась здесь случайно, и, скорее всего, попытается сохранить дистанцию, искренне веря, что таким способом спасает его.       Глупышка.       Пять минут, десять, тринадцать — и вот наконец он услышал шаги. Энн прошла мимо дерева, сместилась к тропинке, задержалась на границе решения, но все-таки пошла дальше.       Кейд не повернул головы, сознательно удерживая ее в зоне периферического зрения, где информации, вопреки интуитивному ожиданию, было больше: слишком глубокий вдох, пальцы, вцепившиеся в лямку сумки, и забегающий по сторонам взгляд, который пытался выглядеть рассеянным — но получалось плохо.       Она сделала вид, что не заметила его. Милая попытка. Но внимание было, осознание было, контроль тоже был — недостаточный, запоздалый, собранный наспех и потому особенно интересный.       Ведь Энн знала, что он здесь, точно так же как он знал, что она придет.       Он смотрел в то место, где секунду назад еще держалась ее тень, и чувствовал, как внутренности стягиваются в тугой узел.       Этого внимания было недостаточно.       Он выстроил все, последовательно убрав лишние переменные и сократив пространство выбора, доводя ситуацию до состояния, в котором любое движение должно было вести к нему, и потому итог последних дней выглядел почти издевательски.       Кейд вновь разозлился. На этот раз на себя — за просчет, за то, что не учел один из ключевых параметров: ее склонность к геройству, которая оказалась чертовым механизмом защиты, работающим без сбоев. На нее — за то, что она использует этот механизм так последовательно и изобретательно. И, что было особенно неприятно, на отца — за то, что снова приходится обращаться к нему, впускать его в уравнение, где Кейд предпочел бы обойтись без внешних ресурсов.       Но сейчас важен был вопрос не принципа, а результата. У Кейда просто не осталось выбора, потому что ситуация вышла из-под управления и требовала ресурсов, которых у него не было.

***

      На следующее утро объявление появилось, как по волшебству: аккуратно приколотое к информационной доске канцелярской кнопкой, которая держалась на честном слове.       «Ежегодный благотворительный ужин. Приглашаются спонсоры, выпускники и друзья "Оазис Хиллз". Суббота, 19:00».       Благотворительность, искренность, единство. Словно они все были одной большой счастливой семьей, а не сборищем больных людей, которых сплавили в закрытый интернат подальше от греха.       Кейд стоял у доски, делая вид, что читает, хотя на самом деле, как обычно, наблюдал: кто задерживается у доски, кто проходит мимо, кто реагирует.       Большинству было все равно — скользнули взглядом, отвернулись, побрели дальше по своим дурацким делам. Некоторые проявили интерес — притормозили, вчитались, обменялись парой фраз. Кто-то скривился, ибо перспектива провести субботний вечер в компании учителей и спонсоров явно не входила в их планы на выходные.       Энн не подошла. Но он знал, что она знает, так как Тара подходила дважды.       Зацепка сработала, но если динамика не изменится, к субботе она просто найдет способ не прийти. Придумает причину по типу усталости, неловкости перед Джейком, который, кстати, вряд ли вообще появится на этом фарсе или же банально сошлется на головную боль и запрется в комнате.       Нужно было другое.       Кейд отошел от доски, сунул руки в карманы и зашагал по коридору. Мысли вертелись, сталкивались, разбегались. Он перебирал варианты почти весь день — на занятиях, в столовой, на заднем дворе, где снова курил в надежде, что она выйдет.       Отбрасывал очевидное. Грубое давление — нет. Прямое вмешательство — нет. Повторение подвального сценария — тем более нет. Сейчас это было бы не просто неэффективно, а опасно.       Нужен триггер. Что-то такое, что выбьет ее из колеи, заставит забыть о страхе и дурацком самопожертвовании.       Самый простой из доступных вариантов — ревность.       Примитивная глупая ревность, работающая там, где логика пасует, а инстинкты берут верх.       Вопрос был только в выборе объекта.       Мила подходила идеально. Заметная, достаточно смелая, чтобы поддержать игру — и при этом безопасная. Не умнее, чем нужно, и после их последнего общения не настойчивее допустимого.       Просто инструмент. Как отвертка, носок или мешок.       Кейд подошел к ней после занятий, когда коридор был заполнен людьми. Спросил про домашнее задание — мол, не понял, к какому числу его нужно сдать. Мила ответила, он кивнул, сделал вид, что запоминает.       Потом вдруг похвалил ее доклад.       Содержание не имело значения. Важны были лишь расстояние, интонации и паузы — все то, что он оттачивал годами, наблюдая за людьми, изучая их реакции и складывая в свою воображаемую коллекцию.       Он наклонился ближе, задержал взгляд на ее губах, буквально на полсекунды, не больше.       Мила очевидно не ожидала от него такой инициативы, а потому поначалу растерялась. Но затем быстро поймала нужный лад и быстро включилась: улыбнулась, небрежно поправила волосы, как бы невзначай, но при этом весьма красноречиво.       Картинка сложилась сама.       Кейд знал, как выглядит со стороны. Парень, который наконец-то заметил девушку, которая давно на него засматривается. Элементарная, банальная, предсказуемая история. Которая, если в нее поверить, может закончиться чем угодно — от совместного кофе до утреннего смущения в чужой постели.       И знал, кто это видит.       Энн стояла у выхода, прижимая учебники к груди.       Он заметил ее еще до того, как она замерла. Все же, периферическое зрение — штука полезная. Особенно когда нужно зафиксировать реакцию, не поворачивая головы.       Кейд уловил момент, когда ее лицо изменилось. Побледнело. Взгляд вцепился в него, потом перешел на Милу, а затем снова вернулся к нему, отмечая едва заметную полуулыбку, которую он с трудом натянул на лицо.       В следующее мгновение Энн покраснела, потому что Мила решила, что взаимодействие перешло в новую фазу, и позволила себе маленькую фамильярность, коснувшись пальцами рукава его рубашки.       Если в ту секунду у Кейда возникло желание броситься через весь коридор и зацеловать ласточку до смерти — впиться в ее губы, сжать в объятиях так, чтобы кости хрустнули, — то сама Энн не смогла выдержать происходящее.       Он видел, как она развернулась, ударилась плечом о косяк и, выронив из рук учебники, быстро побежала к выходу.       Он позволил себе лишь короткую улыбку, хотя хотелось закатить глаза в наслаждение.       — Если хочешь, я могу помочь тебе с заданием, — полный надежды голос Милы прозвучал рядом.       Кейд перевел на нее взгляд.       Мила стояла близко — ближе, чем нужно. И весь ее вид буквально кричал: «я здесь, я согласна, и мне плевать, что было в прошлый раз».       Черт. Как же жалко это выглядит.       — Да нет, не нужно, — ответил Кейд без всякого намека на благодарность и с очевидным желанием закончить разговор. — Ты уже помогла.       — Знаешь, я ведь не дура, — добавила Мила, чуть наклонив голову. — И видела, на кого ты смотрел, прежде чем подойти.       Кейд приподнял бровь, давая понять, что тема не для обсуждения.       — Между прочим, она не одна такая, — Мила скрестила руки на груди. — Есть и другие... Которые не убегают при виде тебя.       Кейд сжал губы, успокаивая себя тем, что все слова Милы были пропитаны банальным желанием быть еще более заметной, и какой-то личной неприязнью к Энн. Кейд давно заметил, что та буквально выходит из себя из-за того, что ласточка своим исчезновением и возвращением привлекла к себе слишком много внимания.       — Ты права, — прошептал Кейд, наклонившись настолько близко, что касался своим носом ее щеки. — Но я предпочитаю долгую прелюдию.       — Я могу хоть всю ночь держать тебя на грани, — промурлыкала Мила, подняв голову. — Но после того раза, больше не проявлю инициативы.       — Какая жалость.       Ткнув его пальцем в грудь, Мила сделала шаг назад. На мгновение их взгляды встретились.       — Знаешь, Кейд, ждать, когда тебя заметят, — удел серых и незаметных. Я умею дожидаться только того, что уже мое.       Она развернулась и ушла, больше не проронив ни слова, а Кейд перевел взгляд на книги, которые уже начала собирать какая-то первокурсница.       Ему было плевать на Милу, на первокурсницу, на книги, на Нико, который, кусая губы, наблюдал за этой сценой из-за угла, и которого он не заметил — на все, кроме одного.       Энн увидела и среагировала.       А это значит, что теперь она будет думать о нем вплоть до самого ужина. А когда увидит его там одного, без Милы, просто стоящего у окна с бокалом в руке…       Он усмехнулся.       ...подойдет сама.       Он вышел на улицу. Свежий воздух обжег легкие, но не прочистил голову — мысли остались там же, в коридоре.       Нужно признать очевидное, Мила была великолепна во всей этой игре и сделала ровно то, что от нее требовалось.       А Энн?       Энн убежала, дав ему реакцию, которую он и хотел увидеть.       Кейд остановился у скамейки, достал сигарету, покатал в пальцах, вдавил фильтр в подушечку большого пальца.       Если бы она знала, как мало значит Мила. Если бы понимала, что весь этот спектакль — просто щелчок пальцами перед ее носом.       Он усмехнулся, чувствуя удовлетворение от маленькой победы. Ласточка побежала, а он остался стоять. И это было справедливо: она тратила силы на бегство, он копил их для того, что будет дальше.       Любопытно, кто из них устанет первым?       Кейд все еще не знал ответа, когда поднялся в комнату.        До глубокой ночи проворочавшись на кровати, он так и не смог заснуть.             Вновь перевернувшись на живот, он вжался членом в матрас. Бессонница выедала мозг. Хотелось выть, встать, пойти — упасть перед ее дверью на колени, открыть рот и ждать. Только бы она сжалилась и оказалась рядом. Просто лежала на его кровати, дышала в затылок. Он бы и не притронулся — честное слово.       Фантазии лились рекой, но итог был один — он так и остался в пустой комнате, с пересохшим ртом и стояком, с которым не справился даже холодный душ.

***

      Все шло по плану. Кейд выстроил схему так аккуратно, что она работала почти без сбоев — как швейцарские часы, которые идут себе и идут, пока кто-нибудь не сунет в механизм палец. Или, в данном случае, целую руку. Или, что еще хуже, рыжую, вечно лезущую куда не просят тушку.       Казалось, что еще немного и Кейд начнет ходить по коридорам вприпрыжку, потому Энн снова начала баловать его быстрыми взглядами. Он замечал каждый. Запоминал, раскладывал по времени, ситуации и продолжительности. Три секунды утром в коридоре. Две — в столовой, когда она делала вид, что смотрит на меню. Полторы — на лестнице, когда их пути разминулись, но она обернулась.       Система работала, черт возьми, работала как надо.       Вот только появилась переменная, которую он не учел в своих многоходовых построениях.       Нико.       У которого были все шансы остаться незаметным. Сидеть тихо, не отсвечивать, делать вид, что он просто безобидный балбес, который ничего не видел и вообще в ту самую ночь крепко спал в своей комнате. Это было разумно. Даже умно — для человека, который однажды уже получил по зубам.       Но Нико, видимо, решил, что трусость — это скучно. А вот геройство — то что нужно. Вот оно, рядом, стоит только протянуть руку. Что он, Николас, может стать спасителем, рыцарем без страха и упрека, который укажет бедной заблудшей овечке на настоящего волка.       Идиот. Лучше взял себя в руки и начал нормально питаться.       Но нет же, сам расклеивался, но все же продолжал маячить там, где их случайные пересечения с ласточкой в любой момент могли перерасти в нечто большее. Например, в разговор или же в монолог по типу «Энн, я должен тебе кое-что сказать — Рид ублюдок!».              Балбес. Жалкий, нервный, нелепый балбес. Даже подойти толком не может — трясется, заикается, потеет. Какая из него угроза?       Но в том-то и дело, что самая страшная угроза — не та, что рычит и скалится. А та, что сидит тихо, мучается от чувства вины, продолжает молчать, но в один прекрасный момент все-таки срывается и…       Кейд оборвал мысль, не желая додумывать, но картинка встала перед глазами сама: Нико перехватывает Энн в пустом коридоре, зажимает в углу и шепчет что-то бессвязное. «Он опасен. Держись от него подальше. Я могу тебя защитить». А она смотрит на него с любопытством и внимает каждому слову.       Что ж, такой расклад был вполне реален, если учитывать, что однажды Нико таки начал что-то лепетать.        Кейд не слышал слов, но лица читались как открытая книга. Энн — растерянная, с легким испугом, Нико же — напряженный, с капельками пота на лбу.        «Ты должна знать» — читалось по губам.       О да, она должна узнать. Вот только не от тебя, приятель.       Кейду, на его счастье, хватило пары шагов и одного тяжелого взгляда, чтобы Нико сдулся — быстро и жалко. Отступил и исчез за углом, поняв, что его поймали с поличным.       Молодец, хоть соображает, когда надо спасать шкуру.       Однако, осадок все равно остался, потому что Энн потом долго смотрела на Нико. Да с такой заинтересованностью, что у Кейда свело скулы.       Сука. Только этого мне не хватало.       В тот момент он ясно понял: Нико становится неконтролируемым. Не сейчас, может быть, не завтра, но процесс запущен. И происходящее с каждым днем будет только расти, превращаясь постепенно в доверие, а доверие в разговор, который вскроет карты раньше нужного.       Больше всего бесило то, что Нико, похоже, искренне считал себя героем. Строил из себя тайного мстителя, Робин Гуда с прыщавым лицом. В его глазах так и читалась эта идиотская решимость «спасти невинную деву».       Глупец, себя бы спас для начала, ибо Кейд уже нарек его прямой угрозой, с которой нужно разобраться, как можно скорее. А все потому что не угадаешь, что тот выкинет в следующую минуту: сядет на уши Энн, побежит к директору. Или же вовсе шлепнет письмо в полицию.       Да, конечно, можно запугать снова. Прижать к стенке, прошептать на ухо пару ласковых, напомнить, кто здесь главный. Но толку? Нико затаится на неделю, другую, а затем все равно полезет.       Кейд перебирал варианты. В сотый раз, в сто первый. Отбрасывал очевидное — подставить, запугать, купить. Ничего не работает. Нико не возьмешь деньгами — у него своего навалом.       Оставался только один выход.       Кейд не хотел его принимать. Правда. Он не был убийцей, и никогда не собирался им становиться. Но другого выхода просто не оставалось.

***

      По итогу, последней надеждой Кейда стала тетрадь, в которой Нико по идее должен был написать домашнее задание, которое Кейд ему передавал.       Кейд рассчитывал, что Нико сделал его, потому что иначе ему пришлось бы подделывать почерк, а это лишний риск, который в его ситуации являлся непозволительной роскошью.       Кейд усмехнулся собственному понятию «роскошь». Потому что для большинства людей роскошью были машины, деньги или хотя бы нормальный завтрак. А для него роскошью оказалась честно выполненная домашка от вечно выпадающего из реальности Нико.       Положение, надо признать, паршивое, да настолько, что внутри все скручивалось, потому что одна дурацкая тетрадь решала больше, чем все его месяцы планирования.       Ладно. Так или иначе, сначала нужно заполучить злосчастные листы бумаги, а уж потом решать, что делать дальше. Благо хоть подходящая возможность появилась быстро.       На занятии по английскому преподаватель сказал: «Собираю тетради. Кто не сдаст — получит "неуд" и останется после занятий». Класс зашуршал, — кто доставал, кто переписывал, кто лихорадочно искал хотя бы что-то похожее на выполненную работу.        Кейд вызвался собрать и, не дожидаясь ответа учителя, встал со своего места.        Он не любил полагаться на случай, но сейчас пришел к выводу, что Фортуна решила, что он и так достаточно настрадался, а потому и подкинула ему удачную возможность.       Когда он дошел до Нико, тот даже не удостоил его взглядом и просто протянул тетрадь.       Кейд взял, пролистал, делая вид, что проверяет наличие работы. И о чудо — внутри оказался нужный текст.       Пройдя дальше, Кейд незаметно сунул тетрадь под толстовку и наконец расслабился.       Когда он закончил обход, на столе учителя лежала стопка тетрадей. Тетради Нико среди них не было. Тот числился в списке сдавших, но формально самой тетради никто не видел.       О том, чтобы Нико получил обратно свое имущество, Кейд позаботился лично — сунув тетрадку в щель между дверью и полом, когда в коридоре никого не было.       Часы показывали без пятнадцати одиннадцать.       Нико нашел ее через десять минут. Кейд, сидевший в темном углу в конце коридора, слышал глухой, сдавленный звук, похожий на всхлип. Придушенный, нелепый, какой-то по-детски беспомощный. Словно Нико не плакал, а учился этому заново, давясь собственным горлом.       Внутри кольнуло омерзительным любопытством. Он представил, как Нико сидит на кровати, сжимая тетрадь дрожащими пальцами, перечитывает ровные строчки, как лихорадочно листает страницы, проверяя каждую, и находит все, кроме написанного домашнего задания, которое он ему передавал.       Всхлип повторился. А затем — глухой удар о дверь.        Раз. Два. Три.       Кейд вздохнул.       Нужно было действовать дальше.

***

      В пятницу вечером Кейд ждал отца у заднего входа.       Стемнело рано, холодный ветер гонял по двору прошлогодние листья. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на дорогу.       Отец появился без пятнадцати девять. Как всегда — ни раньше, ни позже. Будто сам Господь Бог лично следил за тем, чтобы Эммет Рид никогда не опаздывал на встречи с проблемным сынком.       — Держи, — сказал папаша, протягивая пакет.       Кейд взял, развернул, посмотрел.       — Спасибо.       Отец кивнул. Закурил. Выдохнул дым в небо, где не было ни одной звезды.       — Ты что-то задумал?       Кейд хотел придумать что-то, но язык не повернулся врать отцу, который привез ему орудие преступления, даже не спросив зачем.       — Да, — сказал он честно. — Но рассказывать не буду, потому что ты вряд ли оценишь.       Отец усмехнулся.       — Главное — не наследи.       Конечно, папа. Хотя... Глупая просьба — ты ведь прикроешь меня, как в тот раз, когда подчистил расследование? Или когда договорился с Уолшем? Или когда трахал мать ласточки в гостиничном номере, пока я держал ее дочь в подвале?       Кейд промолчал.       Зачем что-то говорить? У них все равно разные представления о чистоте.       Отец докурил, бросил окурок под ноги, растер носком ботинка, а затем повернулся и пошел к машине, не сказав больше ни слова.       Оказавшись в своей комнате, Кейд постирал мешок с мылом, повесил его на спинку стула, отвернулся, уговаривая себя не смотреть. Но взгляд возвращался снова и снова.       Темная тряпка на светлой спинке — ничего особенного. Обычный мешок. В таких носят картошку, лук, продукты из дешевого супермаркета. А еще в таких насилуют девушек в подвале.       Кейд подошел, провел пальцами по грубой ткани. Несколько секунд воспоминаний — и член уперся в ширинку, требуя немедленного удовлетворения.       Кейд сжал зубы, достал из тумбочки ее носок и, прикрыв глаза, принялся за дело. Быстро, грубо, без всякой нежности.       Кончил через минуту, но так и не получил должного удовлетворения. Тяжело вздохнув, Кейд натянул трусы, прополоскал носок и повесил его рядом с мешком.

***

      В субботу вечером, когда все готовились к благотворительному ужину, за окном вспыхнул свет.       Сначала Кейд подумал, что это фары машины, но свет не прижался. Когда он наконец понял, что это пожар, за окном уже пылало вовсю.       Кейд вышел на улицу вместе с большинством учеников. Пламя росло на глазах. Захватывало новые территории, лизало небо, вырывалось из-за деревьев.       Он нашел Энн взглядом почти сразу. Она стояла у самого края толпы, прижавшись к Таре, и смотрела на пожар с каким-то странным, почти отстраненным любопытством, будто происходящее ее не касалось. Хотя по сути ласточка была единственной, кто из всей толпы мог безошибочно назвать источник возгорания.              Кейд перевел взгляд на толпу, прошел глазами от начала до конца и вдруг понял: Нико нет.       Он обшарил глазами каждый угол двора, но рыжая голова так и не замелькала ни за чьей спиной.       Нет.       Совсем.       Интересно, Энн заметила?       Хорошо бы.       Получается, идеальная возможность, не так ли?       Посмотрев на Энн еще несколько секунд, Кейд развернулся и пошел к общежитию.

***

      Выровняв дыхание, которое почему-то начало сбиваться, Кейд прошелся по коридору, остановился перед дверью Нико и понял, что не готов. Не в том смысле, что боится увидеть кровь или смерть. Просто внутри него не было нужного настроя. Кейд хотел убить Нико. Взять и сделать так, чтобы тот перестал существовать. Но для этого нужно было поймать правильное настроение, которое никак не хотело приходить.       Мысленно он делал это неоднократно. Закрывал глаза и видел, как входит к нему в комнату, как тот пытается бежать, а он быстро ловит его. Представлял, как душит его подушкой — не до остановки дыхания, а до той степени, когда Нико станет достаточно податливым для того, чтобы выбросить его в окно.       В голове все было просто. Но на деле мешали эмоции, с которыми нужно было совладать.       Успокойся. Ты должен это сделать.       Я должен быть рядом с ней, а это... Это не входило в изначальный план.              Кейд протяжно выдохнул через рот и постучал. Никто не ответил. Он подождал несколько секунд, прислушиваясь. Ни шороха, ни шагов, ни кашля — ничего. Тогда он дернул ручку и с удивлением обнаружил, что дверь не заперта.       

***

      Нико не видел, кто вошел. Взгляд уже не фокусировался и мир расплывался в мутном, кровавом мареве, — но он услышал шаги и узнал их.       Рид.       Нико дернулся, веревка больно впилась в шею.        Рид пришел, а значит, не все потеряно. Значит, сейчас... сейчас Кейд перережет веревку, позовет на помощь.       Пожалуйста! Я передумал!       Он попытался что-то сказать, позвать, но из горла вырвался лишь хрип.       Нет.       Нико дернулся сильнее.       Помоги мне! Пожалуйста!        Ты же... ты же человек...       Кейд не шевельнулся.       В последний миг, когда ноги перестали дергаться, а руки безвольно повисли вдоль тела, Нико вдруг подумал: а знает ли Энн? Понимает ли, кого впустила в свою жизнь? Или она тоже просто смотрит, не желая видеть очевидное?       Он хотел предупредить. Хотел крикнуть: «Беги, дура, пока не поздно». Но по итогу струсил, позволил миру вокруг схлопнуться в маленькую точку, в которой нет ни надежды, ни воздуха, ни даже права передумать.

***

      Первое, что Кейд увидел, — ноги. Они висели в воздухе. Сантиметров пятнадцать от пола, может, двадцать.       Веревка была привязана к трубе отопления узлом, который любой, кто хоть раз вязал морские узлы, назвал бы позором. Она сползала буквально на глазах, сантиметр за сантиметром, и Нико уже почти касался ногами стула, который стоял рядом.       Еще немного. Чуть-чуть. Сантиметров пять, может, три.       Никак.       Носки доставали до сиденья, но не могли найти опору. Руки судорожно хватались за веревку, а пальцы скребли по узлу, пытаясь его развязать.       Кейд захлопнул дверь и застыл, пытаясь осмыслить происходящее: человек сам сделал петлю, затянул и шагнул со стула. А теперь пытается развязать?       Пока Кейд пытался найти логику во всем происходящем, Нико продолжал дергаться: расширенные белки покраснели, сосуды лопнули, зрачки забегали — то в потолок, то в стену, то на Кейда. Слезы и слюна смешались на лице, размазались по щекам до ушей, капали на футболку, оставляя мокрые пятна.       Правильно, Нико. Умирай. Так будет лучше для всех. Для меня — точно.       Но внутри — там, где он прятал то, что не показывал даже себе, — что-то царапнуло.       «Ты мог бы помочь. Срезать веревку, вызвать скорую и сказать: «Ты что это удумал, придурок?»       Мог помочь и попытаться договориться.       Мог бы.       Но так и не сдвинулся с места, проигнорировал невнятную мольбу о помощи. Просто стоял у двери, прислонившись плечом к косяку, и смотрел.       Нико дернулся сильнее, веревка качнулась, и на мгновение Кейду показалось, что тот сейчас упадет. Узел сполз еще на пару сантиметров, труба жалобно скрипнула под тяжестью тела. Кейд инстинктивно напрягся, готовясь к тому, что сейчас придется что-то делать, но Николас не упал. Продолжал судорожно цепляться за жизнь, от которой сам же хотел избавиться, когда затягивал этот дурацкий, плохо завязанный узел.       Время потеряло смысл где-то между третьим и четвертым ударом сердца, которые отдавались в висках с такой силой, что перед глазами плыли круги. А Кейд все стоял и смотрел, как утекает чужая жизнь.       Постепенно лицо Нико начало становиться фиолетовым, затем синим, а затем когда руки парня замерли в последнем бессильном жесте — серо-зеленым.       Все. Приехали.       Кейд выдохнул и только тогда понял, что все это время не дышал, из странного, почтительного замирания перед тем, что нельзя отменить.       Он переступил черту, ровно в тот момент, когда понял, что не позовет на помощь. И теперь осознавал, что его мир разделился на «до» и «после». До — там, где можно было отступить. После — где остается только идти вперед, не оглядываясь и не позволяя себе сожалений.       Сделав несколько шагов, он встал на стул, взглянул на Нико и на секунду испугался, что сейчас упадет, разбудит весь интернат, и тогда придется объяснять, почему он стоит на стуле рядом с висящим телом, держа в руках мешок.        Благо этого не произошло, стул выдержал и он с успехом натянул на голову Нико мешок, который притащил с собой. Расправил края, опустил на макушку, закрыл лицо — стараясь не касаться кожи руками, словно покойник мог почувствовать прикосновение и обидеться.       Вежливость по отношению к трупу, — ирония вышла горькой: он натягивал мешок на лицо человека, который только что сделал за него всю грязную работу.       И следом, словно в подтверждение этого утверждения, штаны Николаса намокли, а на полу разлилась зловонная лужа из фекалий и мочи.       Кейд поморщился и, с трудом подавляя рвотный рефлекс, затянул край под подбородком. Не сильно, просто чтобы мешок держался.       Спрыгнув со стула, он подошел к столу.       На столе, придавленная кружкой с остывшим чаем, лежала записка. Небрежно сложенный лист, вырванный из тетради, с убористым, торопливым почерком. Нико изложил все: ночные побеги, подозрения, уверенность в том, что Кейд «что-то сделал» с Энн. А следом — извинения перед родителями.       Кейд прочитал несколько раз, прежде чем понял, насколько вовремя оказался здесь — еще немного, и эта писанина могла стать его приговором.       Он сунул записку во внутренний карман куртки, заменяя ее листом, который вырезал из тетради Нико.       «Прости меня. Ласточка».       Придавил лист краем кружки, чтобы не сдуло. И прежде чем выйти, задержался на пороге, бросив последний взгляд на тело в мешке и стул, который так и остался стоять на боку.       Только не снись мне, пожалуйста.       В груди было пусто. Ни торжества, ни облегчения, ни ужаса. Только горьковатый привкус на языке, зловонный запах в носу и трясущиеся руки.       Ты не убивал его.       Он все сделал сам.       Ты просто не помешал, можно даже сказать помог.       Ты — благодетель, Кейд. Святой, мать его, благодетель.       Да?       Да! Ведь чего еще ждать от человека, который собственную шею сберечь не смог? Нико полез на рожон, не понимая, с кем связался. А теперь расплачивается, точнее, уже расплатился — веревкой и нелепым мешком на голове.       Символично, черт возьми.       Хотя, если честно, у бедолаги Николаса не было ни единого шанса выжить этой ночью. Он просто, сам того не ведая, оказал Кейду очередную услугу — самостоятельно сунув голову в петлю.       Спи спокойно, Нико.

***

      Кейд зашел в свою комнату, закрыл дверь, прислонился к косяку. Пальцы скользнули по выключателю — свет резанул по глазам. Он зажмурился, постоял секунду, потом прошел в ванную и открыл кран. Холодная вода хлынула на руки. Он смотрел, как струя смывает то, чего не было: крови, грязи, доказательств. Вода была чистой. Он — нет.       Кейд плеснул в лицо. Раз, другой, третий. Дышать стало легче, но внутри ничего не изменилось. Та же пустота и дрожащие руки.       Выключив воду, он вытер лицо полотенцем, затем сделал несколько шагов и вдруг сел на пол. Казалось, адреналин упал и осознание тяжести произошедшего наконец проникло в разум.       Он сидел, раскинув ноги, уронив руки вдоль тела, и смотрел в пустоту напротив.       Где ты? Почему не со мной?       Кейд откинул голову назад, прислонился затылком к стене. Хотелось пить, курить и чтобы она была здесь. Сидела рядом на полу и говорила.       Скажи мне, что все это не зря.       Скажи, что я справлюсь и с этим.       Ответа не было, и даже треклятый голос в голове молчал, словно разочаровался в том, что реакция на чужую смерть пускай и запоздала, но все же пришла.       Кейд закрыл глаза.       Ласточка.