Тень Ласточки

      Ударило прямо по темени. Энн показалось, будто кто-то с размаху приложил ее по голове чугунной сковородкой — не настолько сильно, чтобы милосердно вырубиться, потеряв сознание, но вполне достаточно, чтобы мозг наконец-то встал на место. То самое проклятое место, которое всю ее сознательную жизнь отвечало за идиотскую привычку верить в лучшее, словно мир вообще когда-либо давал ей основания для подобного оптимизма.       Удар — и страх свернулся в груди колючим комком, лениво перекатываясь с боку на бок.       Удар — и пелена, сотканная из трусости и самообмана, спала.       Какая же мерзкая ирония... Энн беззвучно рыдала от вывернутого наизнанку облегчения, потому что ей наконец-то — Господи, наконец-то! — не нужно было больше круглосуточно врать себе. Возводить эти хрупкие конструкции из «а вдруг», «а если» и «может быть», которые рассыпались при первом же несоответствии фактам.       Да, правда, какой бы смердящей, уродливой и токсичной она ни была на самом деле, всегда продуктивнее, чем неделями заниматься изощренным психологическим мазохизмом, сидеть в собственной голове и с ослиным упрямством делать вид, будто ты ничего не замечаешь.       Что ж, жизнь обладала отвратительным чувством юмора: тебя бьют по голове, уничтожая гордость, а ты стоишь разбитая и до безумия рада. Ну не комедия ли?       И теперь, чем дольше она смотрела на Кейда, тем отчетливее она понимала абсурдность своей прежней ментальной акробатики. Все это время она пыталась провернуть интеллектуальный фокус, достойный безумца, который тонет, но убеждает себя, что вода и океан — разные вещи.       Перед ней сидел Кейд — тот самый Кейд, тихий, неловкий, до смешного нелепый парень, который всегда так старательно утыкался взглядом в раскрытые книги, словно искренне надеялся однажды провалиться между страницами и больше никогда не взаимодействовать с пугающим его человечеством.       Ужас ситуации, выворачивающий все внутренности, заключался в том, что это чудовище не пряталось где-то рядом и не маячило зловещей тенью за его спиной — нет, это был именно он. Один-единственный человек, одна биография и руки, которые сейчас спокойно покоились на коленях. Те же глаза, голос и губы.       Неопровержимый дуализм его природы уничтожал остатки ее устойчивости куда безжалостнее любого самого признания. Ей хотелось расхохотаться от того, как долго она искала подвох, пока монстр просто сидел перед ней и читал книжку.       До сегодняшнего дня ее сознание занималось самой обычной, трусливой контрабандой смыслов, с завидным трудолюбием перетаскивая все хорошее в одну коробку, а все страшное и деструктивное — в другую.       В этой аккуратно каталогизированной реальности Кейд всегда отправлялся в одну сторону, вызывая привычное, щемящее тепло и заставляя с трепетом ждать каждой новой встречи, в то время как безликий монстр из подвала изолировался в противоположной стороне, парализуя ее первобытным ужасом. Это было очень удобно и так предсказуемо по-человечески.       Вот только теперь вся эта громоздкая конструкция рухнула с такой легкостью, что Энн ощутила жгучий стыд за собственный интеллект.       Ее затрясло. Она обхватила себя руками за плечи, впиваясь ногтями в собственную кожу, пытаясь удержать расползающиеся по швам границы собственного «я».       Ведь никакого чистого Кейда, тщательно отмытого от крови и монструозности, никогда не существовало в природе, как не существовало и тайного чудовища, хитро скрывающегося за ее спиной. Был только один единый, неделимый, больной ублюдок, который каким-то непостижимым образом сумел стать одновременно ее самой глубокой, неизлечимой травмой и жизненно необходимым эмоциональным объектом.       — Нет, — прошептала она, беспомощно пятясь назад и выплевывая бессмысленную фразу, которая лишалась всякого значения на фоне того, что непоправимое уже произошло. Его лицо никуда не исчезало, послушно оставаясь в фокусе ее зрения, ведь реальность в принципе обладала отвратительной привычкой существовать независимо от того, насколько сильно не устраивала бьющегося в панике человека.       Когда лопатки наконец встретили стену, а штукатурка грубо царапнула кожу, Энн, повинуясь импульсу, зашарила ладонями по холодной шершавой поверхности, будто там внезапно мог обнаружиться тайный выход в альтернативную реальность.       — Не подходи ко мне... слышишь?! Не подходи... я закричу... я убью тебя, клянусь, не подходи!       Тот факт, что Кейд оставался абсолютно неподвижен, пугал и дезориентировал. Ведь будь он демонстративно зол, упивайся он своей властью или показывай хоть какую-то внятную эмоцию — ей было бы понятно из чего выстраивать защиту.       Но в удушающей тишине, повисшей между ними, отсутствовала необходимость оправдываться, манипулировать или переубеждать. Даже базовой, жалкой надежды быть когда-нибудь понятым не проглядывалось.       Разница реальности и ожиданий парализовала, ибо классические чудовища в представлении Энн были обязаны яростно спорить, извиваться, отрицать очевидное. А он сидел перед ней с таким обыденным видом, будто катастрофа случилась много месяцев назад, и только она, Энн, по какому-то нелепому недоразумению узнала обо всем последней.       В этот момент первобытная паника наконец-то догнала заторможенное шоком сознание, и что-то внутри дернулось, заставляя ее рвануть к выходу — не потому, что разум рассчитывал на успешный побег или потому, что она искренне верила в спасение, а просто потому, что ее физическая оболочка внезапно вспомнила стратегию выживания и решила взять управление на себя.       Бежать. Как можно дальше от этой удушливой комнаты, от него, от токсичных наслоений памяти и последних месяцев изощренного самообмана и, если получится, от самой себя.       Но стоило пальцам коснуться дверной ручки, как мир вокруг совершил резкий, тошнотворный кульбит: тяжелая рука бесцеремонно обвилась вокруг ее талии, лишая опоры. Энн закричала еще до того, как успела осмыслить факт захвата, принялась беспорядочно, остервенело биться в его руках, нанося удары локтями, пятками и затылком.       Кейд же, не издав ни единого звука, развернул ее лицом к себе и прижал к груди с такой силой, что уже через мгновение она обнаружила себя сидящей у него на коленях, на стуле.       Все пространство вокруг было усеяно смятой одеждой, сброшенными в порыве страсти одеялами и упавшими со стола вещами — неопровержимыми доказательствами того, что еще какой-то час назад ее воспаленное воображение классифицировало все как сакральную близость.       — Отпусти... пусти, тварь! — правый кулак с размаху впечатался ему в ключицу. — Отпусти меня... ублюдок...       Какая же уморительная картина: она бьет монстра по груди, на которой все еще чувствуется ее запах. Требует свободы у человека, которому добровольно, по кусочкам отдала все ключи от своего разума.       Естественно он не отпускал, лишь методично сжимал ее запястья — не причиняя физической боли, но лишая малейшего шанса на побег.       Энн осознавала, насколько глубоко и порочно ее кожа помнила его тепло. Мышцы, предав разум, послушно расслаблялись, демонстрируя лояльность монстру, несмотря на то, что сознание разрывалось от истошного крика отторжения.       Она замерла, парализованная внутренним расколом, а затем снова рванулась всем телом — слепо, бесполезно, с трагическим упорством мухи, бесконечно бьющейся о стекло.       Уже через минуты кулаки вновь разжались сами собой, окончательно проиграв перед его неоспоримой силой. Пальцы вцепились в его мягкие, растрепанные волосы, через которые она всего несколько минут назад с замиранием сердца пропускала свои ладони в наивной, инфантильной попытке нащупать осязаемую грань между желаемым и реальным кошмаром.       Его волосы были оскорбительно шелковыми. Энн сжимала их так сильно, словно пыталась удержаться за ускользающий рассудок, но вместо спасения лишь глубже погружалась в интимность его присутствия.       — Тебе ведь… — выдавила она сквозь душащие слезы, — тебе ведь даже не жаль? Ни капли, да?       Он посмотрел на нее.       — Ты действительно хочешь услышать от меня это «жаль»? — Кейд скривился. — Ласточка, что бы я ни произнес, чтобы утешить тебя, тебе все равно не станет легче.       Энн ощутила противоестественное желание запрокинуть голову и расхохотаться прямо ему в лицо.       — Не называй меня так, — едва слышно выдохнула она, чувствуя, как глубоко в подреберье все судорожно сжимается.       — А как тебя называть? Энн? — Кейд медленно провел подушечкой большого пальца по ее скуле, размазывая соленую влагу. Ласка ощущалась физически омерзительной и выворачивающей душу наизнанку. — Любимая? Моя девочка? Как тебе больше нравится?       — Заткнись, — она предприняла слабую попытку дернуться, но он тут же еще крепче прижал ее к своей груди, фиксируя в пространстве.       — Ну же, не будь скромнягой, детка. Спроси… — он намеренно сделал паузу, давая ей время захлебнуться собственной беспомощностью.        Энн знала, что он хочет услышать, ведь его извращенная натура всегда требовала одного и того же — чтобы она признала поражение и своими руками открыла ту самую дверь в ад, которую он услужливо перед ней удерживал.       — За что? — слова застревали в пересохшем горле. — Зачем ты это сделал со мной?       — А разве не очевидно? — он усмехнулся. — Ты хотела меня годами, но при этом панически боялась задержать взгляд дольше, чем на секунду.       — И поэтому ты решил, что имеешь полное право запереть меня в подвале? — голос окончательно сел, превратившись в жалкий хрип.       — Я решил, что имею право сделать тебя своей, — ответил он со сбивающим с толку абсолютным спокойствием. — Я взял то, что ты никогда бы не решилась отдать сама, из-за своей трусливой праведности.       Вспышка ярости на секунду вытеснила страх: Энн резко подалась вперед и наотмашь полоснула его ногтями по щеке. На его коже мгновенно взбухли три красные полосы, из которых лениво выступили капли крови. Но руки на ее талии по-прежнему не ослабли.       — О чем бы я ни думала… это не давало тебе права ломать мою жизнь.       — А что мне оставалось? — безжалостно перебил он, не давая ей выстроить защиту. — Покорно смотреть, как ты через пару лет выйдешь замуж за Хеллера и будешь каждую гребаную ночь тихо ненавидеть себя за то, что даже не попробовала?       — Я бы не ненавидела, — ее интонация предательски дрогнула, выдавая внутренний крах. — Я бы просто стерла тебя, забыла о твоем существовании.       — Де-е-тка, — издевательски протянул он, — ты физически не могла меня забыть. Ты прокручивала мысли обо мне каждую ночь в своей постели. Я знаю это.       — Мразь! — Энн попыталась выкрутить предплечья из его хватки, до боли выламывая кисти, но пальцы Кейда держали ее как стальные тиски, безжалостно впиваясь в лучевые кости. — Ты... ты просто проецируешь свои больные фантазии на меня.       — Хорошая мысль, — он наклонился ближе, почти касаясь губами мочки ее уха, и его голос стал еще тише, превращаясь в гипнотический шепот, проникающий под черепную коробку. — Но давай будем честны: ты устроена точно так же, как и я… помешанная на деталях, одержимая инфантильным желанием быть единственной и безгранично любимой.       Энн злобно оскалилась, в ее глазах вспыхнула чистейшая ненависть. Ей хотелось плюнуть в его спокойную, уверенную физиономию, разбить ее в кровь.       И она действительно плюнула, прямо в его издевательски прищуренные глаза. Слюна попала ему на скулу. Не разжимая хватки на ее запястьях, Кейд вытер лицо о свое плечо и устало выдохнул.       — Надо же, какой тонкий психоанализ от маньяка, — выплюнула она. — Надругался над телом и мозгом и гордишься. Ну до чего же примитивно.       — Я лишь вытащил наружу то, что уже изначально гнило в твоем подсознании, — его ладонь властно легла на ее затылок, а пальцы грубо запутались в ее волосах, фиксируя голову. — Ты отчаянно жаждала внимания, металась в поисках того, кто заметит твою изнанку. Я заметил и дал тебе такой ошеломляющий спектр эмоций, которого ты не получала никогда прежде, — протяженно выдохнув, он провел кончиком языка по нижней губе. — Я стал твоим спасителем, а ты пытаешься судить меня по законам общества, которое сама всегда презирала. Разве это честно по отношению ко мне?       — Спасителем? Издеваешься? Ты дал мне боль, страх и унижение.       — А еще — чистейшее наслаждение, — с легкой усмешкой обронил он. — Помнишь, как ты умоляла меня не останавливаться? Я помню каждый твой стон.       Энн мотнула головой. Горькая желчь подступила к самому горлу. Она завертелась, пытаясь ударить его лбом в лицо, переломать этот аккуратный нос, но Кейд предугадал движение: ладонь впечаталась ей в затылок, вжимая ее лицо в свое плечо и лишая возможности сделать хоть какое-то движение.       — Это... это была сугубо примитивная физиология, животный триггер и ничего больше, — она отчаянно замотала головой, щекой прижимаясь к его груди.       — Ты испытывала подобное раньше? С кем-то еще, кроме меня?       Он не ждал ответа — продолжал смотреть на нее в упор, и в глубине его зрачков плавало что-то настолько тяжелое, что Энн физически не выдержала этого ментального давления.       — Зачем ты это делаешь?       — Что именно, малышка? — он слегка наклонил голову набок. — Зачем трахаю тебя или трачу время на разговоры?       — Зачем ты копаешься в моей голове? — она сильнее вцепилась пальцами в его волосы, уже сама не понимая, пытается оттолкнуть его или, напротив, судорожно притягивает к себе в поисках точки опоры. — Зачем переворачиваешь все мои ориентиры, заставляя сомневаться в собственной вменяемости?       Энн дергала ногами, старалась достать ступней до его паха, но они были слишком тесно переплетены на этом несчастном стуле, который противно скрипел, пока Энн извивалась, тратя последние крохи кислорода на бесполезное сопротивление.       — Я делаю только то, что ты сама мне позволяешь.       — Нет... ты ... ты помешанный на мне извращенец.       — Да, — он послушно кивнул, даже не утруждая себя попытками выстроить моральные оправдания. — Но я тот самый извращенец, которого ты желаешь больше всего на этом свете.       — Нет... Я не... Ты сломал меня, изнасиловал мою личность, сделал меня такой, но я…       — Так оставайся такой, — его ладонь мягко скользнула по ее волосам. Жест, сука, был таким искренне нежным— и одновременно таким омерзительным, что у Энн закружилась голова. — Со мной тебе не нужно притворяться, понимаешь? Я приму тебя любой — разорванной, грязной, сломанной.       — Мне не нужно твое принятие, — она попыталась оттолкнуть его руку, и он снисходительно улыбнулся. — Мне нужно только одно — чтобы ты навсегда исчез из моей жизни.       — Ты действительно веришь, что в таком случае перестанешь каждую ночь подрываться в холодном поту от того, что тебе чудится мой голос? — его интонация оставалась ровной, но каждое слово врезалось в ее сознание с эффективностью гильотины. — Или ты всерьез надеешься, что перестанешь кончать, мысленно визуализируя мои руки на своем теле?       — Я не... — попыталась вставить она, но этот лепет был мгновенно раздавлен его спокойным:       — Кончаешь и представляешь. Потому что единственный мужчина, которого твое сумасшедшее нутро жаждет до дрожи — это я. Ты уже призналась в этом, ласточка.       От грязной, раздевающей донага правды Энн задохнулась. И не зная, что делать, подалась вперед, со всей дури впиваясь зубами в его плечо и прокусывая кожу. Кейд глухо вздохнул, позволяя ей эту вспышку агонии, но хватку не ослабил ни на миллиметр.       — Мерзавец... какая же ты самовлюбленная тварь! — сплюнув вкус его кожи, похрипела она, брызгая слюной и слезами ему в лицо. — Любой дворовый пес кончит, если сука будет течь рядом. Ты не уникален, Кейд. Ты просто дрессировщик, который выучил, на какие кнопки нажимать, чтобы сломать чужое тело. Но ты никогда, слышишь, никогда не получишь то, что внутри. Там для тебя только рвотный рефлекс! Поэтому не смей говорить о том, чего я хочу!       — Хорошо, тогда скажи мне сама — чего ты хочешь? — Он мягко взял ее лицо в свои горячие ладони. — Скажи, и я сделаю абсолютно все, что ты попросишь.       — Я… — она сглотнула горечь во рту. — Я хочу, чтобы ты сдох!       Несколько бесконечных секунд он просто изучал ее лицо — пристально, с сожалением. Так, будто она в очередной раз не оправдала его надежд.       — Знаешь, что во всем этом раздражает сильнее всего?       — Абсолютно все в твоем существовании раздражает меня, — огрызнулась она.       Кейд разочарованно покачал головой.       — Меня утомляет то, как отчаянно и глупо ты пытаешься превратить нашу общую трагедию в банальную арифметику.       — Какую, к черту, арифметику? — она не улавливала вектор его мысли, но интуитивно знала: сейчас он сформулирует то, что окончательно сотрет ее личность в порошок.       — Очень примитивную, линейную арифметику. Логику из разряда: раз я сделал плохие вещи — значит, ты обязана меня ненавидеть. Если причинил тебе боль — значит, весь остальной пласт нашего притяжения автоматически перестает существовать.       Энн задыхалась, пытаясь выпрямить локти, оттолкнуть его от себя, но руки ходили ходуном от мышечного истощения.       — Потому что в нормальном мире так и должно быть! — она почти выкрикнула это, срывая голосовые связки.       —После всего пережитого, ты продолжаешь тешить себя иллюзией, что ты обычная? — он усмехнулся.       — Не смей...       — Сколько еще ты будешь убеждать себя в том, что до нашей встречи была совершенно другим человеком.       — Была, — Энн вновь сжала пальцы в его волосах, едва не выдирая пряди с корнем.       — Нет, не была, — он покачал головой, а затем запрокинул ее так, что несколько десятков волосков остались в ее пальцах. — Просто до меня никто и никогда не смотрел в твою бездну достаточно внимательно.       — Господи... Ты же намеренно разрушил мою жизнь.       — Разумеется.       Энн замерла, ее дыхание перехватило.       — Что?.. — едва слышно выдохнула она.       — Ты прекрасно меня слышала.       — Ты...       — А чего именно ты ожидала? Что я сейчас упаду на колени и начну лепетать жалкие оправдания, списывая все на аффект? Нет, малышка. Я с самого начала понимал все последствия и цену, которую придется заплатить.       Она ударила его, но траектория вышла смазанной — кулак просто бессильно соскользнул по его груди. А затем прерывисто задышала ему прямо в подбородок.       — Психопат...       — Безусловно, — он охотно согласился с диагнозом. — Но разве при любых других обстоятельствах ты смогла бы полюбить меня так сильно?       — Прекрати.       — Да, ты бы могла заинтересоваться мной...       — Замолчи, пожалуйста, замолчи...       — Возможно, со временем, даже бы привязалась.       — Хватит!       — Но ты бы никогда в жизни не позволила мне занять столько места внутри себя.       Это был безупречный, эталонный ментальный садизм: он препарировал ее так легко, словно читал лекцию в университете, и Энн с ужасом чувствовала, как ее память начинает подкидывать вещдоки в его пользу. Все те ночи, вся та удушающая тяга… Боже, он читал ее, как открытую книгу, пока она считала себя умнее всех. Сознание трещало по швам, не в силах переварить этот абсурд: ее уничтожали, лишая права даже на собственную независимую ненависть.       — Закрой свой рот! — она закричала в полный голос, но слова утонули в рыдании.       — Потому что обычная любовь, Энн, всегда вынуждена делить жизненное пространство с чем-то еще.       — А то, что сотворил ты...       — Именно, — он понимающе кивнул. — То, что сделал я, исключило всякую конкуренцию.       — Кейд, ты... — она зажмурилась, но слезы все равно пробивались сквозь ресницы, обжигая щеки.       — Не перебивай меня, послушай, — попросил он нежно, почти заботливо. — Ты в силу своей логики думаешь, будто мне нужно было лишь твое тело. Но разве это не слишком примитивная цель для того, кто видит тебя насквозь?       — Ты отвратителен... — прошептала она в пустоту.       — Я хотел стать тем, о ком ты не сможешь не думать ни одной секунды своего бытия.       — Это не имеет ничего общего с любовью.       — Но финальный результат нашего эксперимента все равно оказался восхитительно любопытным, не находишь? — он безразлично пожал плечами.       — Каким? — спросила она вопреки остаткам здравого смысла, просто потому что разум уже полностью подчинился его нарративу и не мог не спросить.       — Ты ненавидишь меня сейчас в сто крат сильнее, чем способна была бы ненавидеть любого врага в своей жизни, — Кейд сделал паузу. — И любишь при этом тоже сильнее, чем раньше в принципе была способна.       — Нет, — одними губами выдохнула она.       — Энн... Посмотри на меня.       — Нет.       — Ты сама это прекрасно знаешь, — он вновь осторожно провел большим пальцем по ее мокрой щеке. — Все, чем ты сейчас занимаешься, — лишь попытки найти удобную версию событий, в которой я окажусь исключительно однозначным чудовищем.       — Ты и есть чудовище.       — И тебе глубоко плевать на мои мотивы, правда?       — Да.       — Точно так же плевать на всю мою любовь к тебе.       — Да.       — Но тебе ни черта не плевать на то, что вся эта чудовищная история говорит о тебе самой!       Фраза нанесла очередной удар по разуму. Внутренний голос застонал.       — Не смей... не смей лезть мне в голову, — из последних сил выдохнула она.       — Слишком поздно, ласточка, — он плавно наклонился и запечатлел на ее лбу долгий поцелуй. — Ты сама, совершенно добровольно и навсегда поселила меня там.       Кейд аккуратно перехватил ее обмякшее тело и поднялся. Мир плавно качнулся, и через секунду она ощутила прохладу перекрученных простыней, когда он усадил ее на край постели.       Но вместо того, чтобы нависнуть сверху, демонстрируя торжество палача, монстр совершил странный, ломающий всю ее геометрию ужаса поступок — медленно опустился вниз и сел на холодный пол, подле ее ног.       Когда его ладони коснулись ее колен, Энн инстинктивно дернула ноги назад, пытаясь поджать их под себя. Но сил не осталось. Ее стопы безвольно скользнули по матрасу обратно, и она осталась сидеть — распятая его покорностью, с горящими от ссадин запястьями и саднящим от поцелуев ртом, не в силах даже убрать свои ноги от его лица.       — Ты часами кричишь о том, что я монстр, Энн, — тихо произнес он. — Захлебываешься слезами, обвиняя меня в принуждении, в том, что я сломал жизнь... И при этом не имеешь ни малейшего понятия, какой абсолютной властью обладаешь надо мной, — он коротко усмехнулся. — Думаешь, что это ты заперта в клетке? Ласточка, я с потрохами принадлежу тебе. Я уничтожил твой мир только потому, что без тебя моего собственного просто не существовало.       Игра была окончена. Она сидела на кровати, а чудовище, разрушившее ее, смиренно сидело у ее стоп, демонстрируя полную преданность.              Разум Энн собирался закрыть все двери, вырыть могилу для ее прежней личности и воздвигнуть на этом месте монумент чудовищу.       Нет!       Черта с два!       Этого не будет!        Он все еще сидел на полу, уткнувшись лицом в ее колени. Энн ощущала, как его уверенность плавится. Это была опасная покорность хищника, который добровольно подставил шею под ошейник, зная, что в любой момент может перекусить его вместе с рукой хозяйки.       Ты сам произнес это, тварь.       Твоего мира без меня нет? Отлично. Давай проверим, насколько глубока твоя кроличья нора.       Что ты сделаешь, если я начну играть по твоим правилам?       Преодолевая тошнотворный барьер отторжения, она опустила ладонь на его растрепанные волосы. Тепло его макушки обожгло пальцы, когда она ласковыми движениями начала перебирать пряди, заставляя его запрокинуть голову и посмотреть на нее снизу вверх.       — Твоя вселенная замкнулась на мне, верно? — умиротворенно произнесла она. — Ты разрушил мою жизнь только потому, что твоя собственная оказалась слишком ничтожной и пустой без моего присутствия? Какая красивая, ублюдочная сказка.       В глубине темных глаз вспыхнуло фанатичное торжество: казалось, он поверил, что его ментальный садизм наконец-то принес плоды, что ее праведность сломалась в нужную ему сторону.       — Это не сказка, ласточка, — тихо ответил он, и его горячие, сухие ладони поднялись чуть выше, почти невесомо, одними подушечками пальцев очерчивая контуры ее лодыжек. — Это математика. Я выжигал все лишнее вокруг тебя, чтобы ты наконец-то увидела, кто стоит перед тобой на самом деле.       — И кто же передо мной? — Энн наклонилась к нему так, что ее лицо оказалось в нескольких сантиметрах от его лица. — Монстр, который запер меня в подвале, как скотину, или трусливый, закомплексованный мальчик, который просто не нашел другого способа заставить женщину смотреть на него дольше двух секунд? Кто ты, Кейд? Бессердечный гений или неудачник с манией величия?       Он едва заметно дернул желваками на щеке. Красные полосы от ее ногтей на его коже вздулись сильнее. Ее слова ранили, попали прямо в скрытый комплекс неполноценности, но пальцы, продолжающие медленно гладить его шелковые волосы действовали как парализующий яд. Он заглатывал эту наживку, упиваясь ее близостью, не в силах разорвать контакт.       — Ты пытаешься уязвить меня, Энн? — он издевательски прищурился, но в голосе проскользнула едва заметная хрипота. — Хочешь вернуть себе контроль через оскорбления? Это так предсказуемо, — он закатил глаза, когда ее пальцы сжали пряди на его затылке. — Одно не исключает другого. Я принял обе свои половины. И теперь твоя очередь. Перестань цепляться за свою праведность. Где твоя мораль? Зачем она, если ты дрожишь, ощущая мое дыхание на своей коже?       — Просто мне холодно…       Энн сидела перед ним совершенно раздетая, посреди смятых простыней и раскиданных вещей. Кожа стала гусиной, плечи мелко дрожали, демонстрируя полную беззащитность.       — Мне холодно, Кейд — повторила она, медленно убирая руку от его волос и демонстративно обхватывая себя за плечи, утыкаясь подбородком в ключицы. — Твоя любовь выкачала из комнаты все тепло…        Взгляд монстра сканировал ее лицо, судорожно выискивая подвох. Но обнаженное дрожащее тело, ссадины на запястьях и капли его собственной крови, размазанные по ее нижней губе, были слишком убедительными.        Ослепление любовью лишило базовой бдительности. Он поверил в то, что она сдалась, и теперь ищет его защиты.       Глупо.       Наивно.       Искренне.       — Конечно, — почти набожно произнес он, медленно поднимаясь на ноги.       Энн не шевелилась, но ее взгляд зафиксировал траекторию каждого его шага. Кейд подошел к старому скрипучему деревянному стулу, возле которого валялась его огромная черная толстовка. Поднял.       Энн сглотнула, ведь почти в такой же она ходила все те недели, пока он держал ее в подвале, лишая солнечного света, нормальной еды и права на собственное имя.       Он вернулся к кровати, бережно расправляя тяжелую ткань в руках.       — Надень, — приказал он, протягивая ее Энн. — Она теплая и полностью пропитана мной, ласточка. Тебе станет легче.       Энн подняла руки вверх, послушно позволяя ему натянуть плотный черный кокон через ее голову. Ткань скользнула по лицу, шее, груди, обдавая ее запахом его тела. Оказавшись внутри этого черного мешка, Энн едва не закричала от ужаса, ведь фантомные боли подвала начали пронизывать тело, напоминая о том, что она не может снова проиграть ему.       Когда ее голова показалась из широкого растянутого ворота, она аккуратно выпрямила руки. Толстовка была настолько огромной, что доходила ей до самых колен, полностью скрывая наготу и делая ее визуально хрупкой и обманчиво беззащитной.       Кейд смотрел на нее с восхищением, граничащим с экстазом. На его лице блуждала безумная, счастливая улыбка психопата, который наконец-то нашел понимание и был принят объектом своего безумия.       — Тебе идет моя одежда. В ней ты выглядишь… правильно, — он снова опустился на пол, коснулся губами ее колена.       — Да, — тихо отозвалась она, наклоняя голову так, чтобы растрепанные волосы полностью закрывали лицо.       Правая рука осторожно скользнула в глубокий сквозной карман-кенгуру толстовки. Ничего…. Абсолютно пусто. Ни оружия, ни предмета, который она могла бы использовать для побега.       Единственным ключом к выходу, который у нее оставался, был его разум и ее хитрость — способность сыграть так виртуозно, чтобы кукловод сам, добровольно ослабил нити.       — Возможно, ты прав... — она подняла на него глаза. —Я действительно слишком долго строила из себя ту, кем не являюсь. Моя… гордость и принципы— это просто страх перед собственной изнанкой.       — Ты действительно так думаешь? — спросил он, прижимаясь щекой к ее бедрам.       Что тут говорить? Он был полностью дезориентирован. Врожденная бдительность отключилась, и защитные барьеры рухнули под напором эйфории.       — Скажи это еще раз. Скажи, что ты моя.       — А разве это не очевидно? — Энн сделала глубокий вдох. Левая ладонь плавно поднялась и легла ему на шею, прямо на пульсирующую артерию, заставляя его вздрогнуть от неожиданно интимного жеста. — У меня никого нет, кроме тебя. Ты уничтожил всю конкуренцию, помнишь? И... если ты действительно принадлежишь мне … докажи это.       Он глухо вздохнул. Карие глаза подернулись влажной пеленой экстаза, и Кейд полностью, окончательно потерял всякую связь с реальностью — растворялся в ее голосе и тактильности. Видел перед собой покорную ласточку, которая решила остаться в его раскрытых ладонях.       — Я твой… — его губы коснулись ее подбородка. — Я сделаю все, что ты хочешь… Абсолютно все…       — Тогда замолчи, — выдохнула она в его губы, чувствуя, как закипает ярость. — Замолчи и поцелуй меня.       Соскользнув с кровати на пол, Энн накрыла его рот своими губами, скользнула языком внутрь, прошлась им по его зубам. Поцелуй вышел долгим, пропитанным горькой желчью ее накопленной ненависти, солью беззвучных слез и металлическим, солоноватым вкусом крови.       Она целовала его с той порочной жадностью, которой его извращенное, больное нутро жаждало с самого первого дня их знакомства. Отдавала страсть, заставляя его захлебнуться иллюзорной взаимностью.       Он глухо застонал, пальцы впились в ткань толстовки на ее талии, притягивая ее к себе. Он терял всякую ориентацию в пространстве и времени. Был на вершине своего Олимпа, упиваясь любовью.       В тот момент, когда его веки были плотно сомкнуты, а разум полностью парализован ее губами, Энн отстранилась, а затем резко подалась корпусом вперед и со всего размаху ударила его лбом прямо в переносицу.       Раздался отвратительный хруст ломающегося хряща.       Пусть с третьей попытки, но все-таки сломала.       Кейд взвыл, моментально отпрянув назад и падая спиной на пол посреди разбросанных вещей, схватился обеими ладонями за лицо. Из-под плотно прижатых пальцев хлынула кровь, заливая его губы, подбородок и капая на грудь. Удар дезориентировал, ослепил разрывающей черепную коробку болью. В глазах поплыли багровые круги, лишая возможности координировать движения.       Энн не теряла ни секунды. Вспышка адреналина выжгла мышечную усталость. Она сорвалась с кровати, босые ступни шлепнули по холодному полу, когда она рванула к дверному проему, ведущему прочь из этой комнаты.       Секунду он стоял на коленях, зажимая рукой разбитый нос, и смотрел перед собой, затем тяжело поднялся на ноги. Нагнулся, подхватил с пола сползшую простыню и наспех обернул вокруг бёдер — не глядя, не поправляя, просто чтобы не идти за ней голым. Даже сейчас, когда кровь заливала подбородок, а в голове гудело, он не мог позволить себе явиться перед ней в таком виде. Смешно. Все остальное — мог.       — Энн!.. Ты!.. Я... — донесся со спины хриплый рык. Теряя равновесие, размазывая кровь по всему лицу, он вышел следом. — Горжусь тобой… — прозвучало шепотом, которого она не услышала.       Да уж, приехали… Маньяк искренне восхищался тем, как безупречно его обвели вокруг пальца.       Энн же было не до эмоций. Она рванула по коридору, стараясь передвигать ногами как можно быстрее. Огромные безразмерные рукава толстовки хлопали по воздуху, мешая двигаться. Впереди смутно белела высокая двустворчатая дверь, за которой начинались бесконечные галереи учебного корпуса интерната.       — Вернись! — неровные шаги уже громыхали позади. — Воздуха нет, ласточка! Весь мир за пределами этой комнаты — это я!       Добежав до конца коридора, Энн навалилась всем телом на тяжелую деревянную ручку. Дверь поддалась, выпуская ее на широкую галерею третьего этажа, увешанную портретами. Из зазоров между половицами, поднимаясь снизу, с нижних уровней здания, долетали звуки музыки и беззаботный гул голосов. Праздник шел полным ходом.       Боль в лодыжках пульсировала с каждым шагом, но сознание, подгоняемое ужасом, требовало только одного — людей. Света. Спасения.       Она бежала мимо закрытых дверей классов и витрин с кубками, оставляя на лакированном дереве бледные следы вспотевших стоп. Сзади вновь раздался грохот — Кейда мотало из стороны в сторону, но он продолжал двигаться за ней.       Впереди показался главный архитектурный узел интерната — грандиозная мраморная лестница, соединяющая этажи. Энн выскочила на лестничную площадку третьего этажа и, цепляясь левой рукой за резные каменные перила, практически скатилась вниз. А затем, преодолев последний пролет, со всей силы ударила спиной и плечами в массивные створки дверей.       Те с грохотом распахнулись, и она буквально вывалилась в залитый светом хрустальных люстр торжественный зал.       Музыка не смогла заглушить скрип, но гул мгновенно прекратился. Картина была жуткой не под стать вечеру: среди вечерних платьев, строгих смокингов, бокалов с пуншем и безупречных аристократических манер стояла она. Растрепанная, с безумными глазами, вся испачканная чужой кровью.       Сотни глаз уставились на нее в абсолютном шоке. Ближе всех, у фуршетной линии, замерли Тара и Билли. Тара медленно прижала ладонь к открытому в ужасе рту, бокал в руке Билли дрогнул, после чего разбился о паркет.       Чуть дальше, у судейских столиков, застыли бледные преподаватели. Но самый страшный раскол этой реальности происходил в центре танцевальной площадки.       Там, застыв в незавершенном па под замолкший вальс, была ее мать. Красивая, элегантная, и стоявшая рядом с бережно державшим ее за талию мистером Ридом — чье лицо в одно мгновение стало бледным.       — Энн? — прозвучал растерянный голос Лизы. — Что ты… что ты натворила?       Она смотрела на них всех. На мать, на отца Кейда, на Тару, на весь этот вечер, который был до издевательства невыносимым. Психика, державшаяся на железном адреналине всю эту ночь, окончательно треснула, не в силах переварить весь абсурд происходящего.       Энн сделала неровный шаг вперед, оставляя грязный след на начищенном до блеска паркете.       — А-А-А-А-А-А! — разрывающий связки крик отторжения и безумия вырвался из груди, взлетая к хрустальным люстрам.       В крике было все: недели подвального удушья, калечащая любовь, жуткое «Ласточка» и злость на безразличие почти что всех вокруг.