Скрещённые палочки

«Вновь кошмары», — была первая, слизкая и холодная мысль, просочившаяся в сознание, прежде чем Гарри Поттер успел понять, что он уже не спит. Он не проснулся с криком. Кричать получалось редко. Он просто вынырнул из бездны, словно утопленник, тело сковывал ледяной пот, а в ушах стоял оглушительный гул — отзвук заклинаний, которые уже давно отзвучали. Рука инстинктивно потянулась к тумбочке, к очкам, и этот жест был таким же привычным, как и тяжесть на сердце. Простыня с другой стороны кровати была холодной и нетронутой. Так было всегда. Он провел ладонью по грубому льну простыней, ища хоть каплю тепла, но наткнулся лишь на пару рыжих кошачьих волосков. Годрик. Даже кот, этот капризный рыжий комок шерсти, предпочитал его обществу крыш и подвалов Гриммо 12, особенно в те ночи, когда от Гарри пахло бурей, а воздух в спальне трещал от непроизвольной магии. Животное, казалось, чувствовало его внутренних демонов за версту и благоразумно ретировалось. Гарри не винил его. Он и сам с радостью сбежал бы от себя. Сон растворился, не оставив конкретных образов — лишь чувство. Чувство потери, падающих тел, зеленого света и всепоглощающей вины, что жгла изнутри, словно кислота. Он даже не пытался вспомнить детали. Зачем? Это повторялось из ночи в ночь, из года в год. Война не закончилась со смертью Волан-де-Морта; она лишь ушла вглубь, в подкорку, и теперь вела свою партизанскую войну в темных уголках его разума. А после войны не осталось ничего, что могло бы залатать эти раны — ни семьи, ни тихого счастья с рыжеволосой девушкой, чья улыбка когда-то казалась спасением. Все это разбилось о его молчаливые кошмары и ее право на нормальную жизнь. Спустя несколько часов, уже облаченный в мантию авроров, он возвращался не домой, а в место, что домом никогда не было. Гриммо 12. Скрип двери был похож на стон умирающего. Воздух внутри был спертым, холодным и густым, пахнущим пылью, старой магией и призраками. — Как же бесит! — Рыкнул Поттер, с силой стукнув кулаком по стене прихожей. Это был не просто жест раздражения. Это был выброс той самой энергии кошмара, сжатого в комок бессилия, что он принес с собой. Магия, не слушаясь его, рванулась наружу вместе с ударом. Стоило убрать руку, как на выцветших шелковых обоях проступило черное, обугленное пятно, от которого тянуло дымком. С ближайшей стены на него уставилась леди Вальбурга Блэк. Ее портрет не ожил — она и так редко спала, предпочитая бодрствовать в вечной ярости. Она не стала кричать. Вместо этого ее взгляд, полный ледяной, аристократичной брезгливости, медленно скользнул с его лица на дымящееся пятно на стене. Она покачала головой, тихо, с презрением фыркнула и дернула за невидимый шнур. Шторы на ее портрете с грохотом захлопнулись, отрезая его от своего общества. Она не желала тратить слова на «жалкого выскочку, не способного обуздать даже свою магию». Эта немая сцена била больнее любого ее визга. Он прошел глубже, в гостиную, где когда-то жил Сириус. Гарри почти физически ощущал его здесь — не призрак, а эхо. Слышался отзвук его смеха, чувствовалась легкая рябь в воздухе на том месте, где он любил развалиться в кресле. Эти призраки были куда реальнее, чем портреты. Они были его виной. Он не мог злиться на них. Как можно злиться на мертвых? На тех, кого не смог спасти? Ярость к ним была кощунством. Она превращалась сразу в саморазрушение, чего нельзя было допускать. Он остановился перед большим, темным зеркалом в позолоченной раме. И увидел не Поттера-Победителя, не героя, чье лицо смотрело с газет. Он увидел изможденного мужчину лет тридцати с влажными, всклокоченными волосами и фиолетовыми тенями под глазами, прорезанными морщинами усталости. В его глазах не было огня, лишь плоское, потухшее отражение потолочного светильника. Этот мужчина в зеркале был незнакомцем, носившим его шрамы и его имя. И в этот момент, как вспышка, в сознании возникло другое лицо — бледное, с острыми чертами и платиновыми волосами. Малфой. Драко Малфой. Ядовитый, надменный, вечно встающий у него на пути. И знакомое, горячее чувство ненависти затопило Гарри, смывая на миг ледяную апатию. Это была чистая, простая, направленная ярость. Безопасная ярость. Он понял это с пугающей ясностью: его бесконечные стычки с Малфоем были не работой, не продолжением школьной вражды. Это был клапан. Выпускной коллектор для всей его непрожитой боли, всей ярости на войну, на смерть, на несправедливость мира, на рухнувшие отношения, на это вечное, гнетущее одиночество. Он не мог позволить себе гнев на Снейпа, на Дамблдора, на Волан-де-Морта, на себя, на Джинни за то, что она ушла. Но на Малфоя — можно. Малфой был живым, дышащим громоотводом, идеальной мишенью, созданной самой судьбой. — Почему же так больно и пусто? — прошептал он, уже сидя на краю пустой чугунной ванны. Он смотрел пустым взглядом на кафельную стену, но не видел ее. Внутри была тишина — не мирная, а мертвенная. Он не ощущал покоя уже несколько лет. Было чувство, что его внутренний огонь, когда-то пылавший так ярко, теперь лишь тлел, и только адреналин схваток на заданиях и ядовитые перепалки с Малфоем заставляли его вспыхивать, заставляли чувствовать себя по-настоящему живым, хотя бы на краткий, ослепительный миг. Гарри опустил взгляд на водную гладь у своих ног и с горечью усмехнулся. Он не отдавал команды, не произносил заклинания. Но его подавленная ярость, его ледяное отчаяние нашли выход сами. Тонкая, ажурная корочка льда стремительно поползла от краев ванны к центру, покрывая воду хрустальным, звенящим панцирем. Лед переливался синевой и зеленью, словно замерзшие слезы. Магия вновь вышла из-под контроля, подчиняясь не его воле, а его боли. Он тяжело вздохнул, встряхнул головой, словно отгоняя наваждение, и резко поднялся. Вода подо льдом скупо хлюпнула. На сегодня с водными процедурами и самоанализом было покончено. Он бросил взгляд на пустой домик для кота в углу комнаты. «И тебя тоже нет, предатель», — беззлобно подумал он. Завтра — новый рабочий день. Новая возможность снова скрестить палочки с тем, кто стал для него единственным разрешенным способом чувствовать что-либо, кроме всепоглощающей пустоты. С его личным призраком в мантии аврора.