Скрещённые палочки

В доме на Гриммо 12 пахло хвоей, корицей, жареными каштанами и свежим яблочным штруделем, что было поразительным достижением, учитывая, что жилище обычно предпочитало ароматы пыли, старой магии и легкой скорби. На этот раз скорби не было. Была суета, смех и гул голосов, наполнявших когда-то безмолвные залы. Посреди гостиной, где некогда сиживал Сириус, теперь красовалась огромная, слегка кривая ёлка. Её украшали странный симбиоз стилей: изящные фамильные шары Малфоев в серебре и изумрудах соседствовали с самодельными гирляндами из разноцветной бумаги, блестящими обертками от шоколадных лягушек и крошечными моделями мётел. На самых видных местах красовались два новых украшения: аккуратный волк из серебряной фольги (работа Тедди) и яркая, нелепая птица с перьями из розовой и бирюзовой пряжи (шедевр Лиры). — Малфой, если ты ещё раз поправишь этого волка, он не оживёт и не убежит, а вот я… — Успокойся, Поттер, — перебил его Драко, не отрывая взгляда от пытающейся взлететь розово-бирюзовой птицы. — Я просто пытаюсь предотвратить падение целой ветви из-за твоего… энтузиазма в креплении. Твои «упрочняющие чары» больше похожи на объявление войны гравитации. На диване, укутанная в тёплый плед, Андромеда Тонкс смотрела на них поверх кружки с глинтвейном, и в её мудрых, чуть грустных глазах светилась тёплая усмешка. — Не меняетесь, — произнесла она тихо, и её голос, привыкший к тишине одинокого дома, звучал здесь удивительно уместно. — Как будто и не было этих двадцати лет. — Они и не меняются, бабушка, — с лёгким смешком отозвался Тедди, чьи волосы в этот вечер были спокойного каштанового цвета, лишь с одной синей прядкой у виска — дань празднику. Он расставлял на низком столике тарелки с печеньем. — Это их способ проявлять нежность. Через споры о декоре. Внезапно из кухни донёсся громкий хлопок, шипение и довольное мурлыканье. Годрик, массивный рыжий кот, вальяжно выкатился в дверной проём, облизывая морду и оставляя за собой след в виде рассыпанной муки и блесток. За ним, как миниатюрный ураган в передничке, пронеслась Лира с взъерошенными тёмными волосами и знакомыми изумрудными глазами. — Папа! Дядя Дра! Бабушка Анди! Тедди! — Лира визжала от восторга. — Смотрите, Годрик помог мне сделать волшебный снег! Он теперь блестит! «Волшебный снег», представлявший собой смесь сахара, муки и всего содержимого разорванного пакета с праздничным глиттером, покрывал теперь пол кухни, кота и саму Лиру с головы до ног. Гарри застыл, глядя на это бедствие, но прежде, чем он успел что-то сказать, Тедди уже оказался рядом с сестрой. — Вау, настоящая метель! — с энтузиазмом сказал он, подхватывая её на руки и поднимая вверх, так что блёстки посыпались с неё золотым дождём. — Но, кажется, главная снежинка нуждается в лёгкой отчистке. Что скажешь, дядя Гарри? Гарри вздохнул, но в его глазах светилась усмешка. — Думаю, нам понадобится заклинание «Терпи и люби». И ванна. На помощь, Малфой, это твоя очередь отвлекать её историями про благородных горностаев, пока я отмываю пол. — Не пытайся перекинуть на меня свои обязанности, Потти. Я в прошлый раз занимался Лирой, поэтому идите уже с Эдвардом и маленькой снежинкой чиститься. Пока Гарри с Тедди возились с бурно протестующей, но смеющейся Лирой и ворчащим, но покорно следующим за ними котом, Драко ловкими движениями палочки и с налётом театрального вздоха привёл кухню в относительный порядок. Андромеда наблюдала за ним, и на её лице появилась та же мягкая, понимающая улыбка, что когда-то была на лице её дочери. — Ты хорошо справляешься, — тихо сказала она, когда он вернулся в гостиную. Драко, обычно такой невозмутимый, на мгновение смутился, лишь кивнув и поправив идеально чистые манжеты — жест, выдавший лёгкое волнение. — Учусь, — коротко ответил он, и в этом слове было больше искренности, чем в любых длинных речах. Позже, когда дом окончательно погрузился в предновогоднюю ночную тишину, они собрались в гостиной. Лира, чистая и уставшая, заснула на ковре у ног Андромеды, прижимая к себе нового плюшевого гиппогрифа. Тедди, растянувшись в кресле, лениво перебирал струны небольшой маггловской гитары, напевая какую-то тихую мелодию. Гарри и Драко сидели на диване, их плечи почти соприкасались, а в камине потрескивал огонь. — Знаешь, — тихо сказал Гарри, глядя на огонь, — я иногда всё ещё жду, что что-то пойдёт не так. Что проснусь, и этого всего не будет. Всей этой… шумной целостности. Драко не ответил сразу. Его взгляд скользнул по гирляндам, по спящей дочери, по лицу седой Андромеды, дремлющей в своём кресле, по сосредоточенному Тедди. Он видел не идеальную картину, а живую, немного потрёпанную, невероятно дорогую мозаику. Их мозаику. — Это было бы глупо, — наконец произнёс он, и его голос в тишине звучал твёрдо и ясно. — И чертовски расточительно. Даже я не настолько самонадеян, чтобы разрушать то, на создание чего ушло столько… — он запнулся, подбирая слово, — …потерь, чтобы в конечном итоге обрести это. Гарри не стал отвечать словами. Он просто наклонился, и его плечо плотнее прижалось к плечу Драко. То самое, когда-то раздробленное балкой. Теперь оно было целым, сильным и тёплым — опорой. Снаружи, на улицах Лондона, завывал ветер и начинал падать снег. А внутри, в когда-то мрачном и холодном доме Блэков, было тесно, шумно, пахло имбирным печеньем, глинтвейном и счастьем. Ровно в полночь, под далёкий, доносящийся сквозь стены бой маггловских курантов, Драко повернул голову и тихо, так, чтобы не разбудить остальных, поцеловал Гарри в висок. — С Новым годом, идиот. Гарри улыбнулся в полумгле, его рука нашла руку Драко и сжала её. — И тебя тоже, заноза. В своём кресле Андромеда приоткрыла один глаз, и в нём блеснула старая, озорная искорка, так напоминающая её дочь. Она накрыла пледом крепче спящую у её ног внучку и перевела взгляд на двух мужчин на диване, на своего взрослого внука с гитарой. Её лицо, хранившее столько боли, в этот миг было безмятежным. Война давно закончилась. Семья, хрупкая, странная, собранная из осколков разных миров, — выжила. И зацвела вот таким тихим, уютным, блестящим праздником. Это было не забытьё, а мир. И он был прекрасен.