остаться

      Джинкс нравится исследовать Экко, каждую его трещину и шрам, наблюдать, как от ее прикосновений впервые что-то исцеляется, а не трескается.       Как становится чаще его дыхание, как взгляд мутнеет и темнеет, превращаясь из янтаря в крепкий виски, как весь он теряется и совсем идет искрами.       Искры — мерцание в ее венах.       Она осторожно ползет пальцами по гладкой коже, задирает майку, что ей шепчет чужими именами, и плевать, Бездна, плевать! потому что Экко шепчет только ее, в отличие от майки, он — только о ней, это она исследует каждую трещину вдоль и поперек, каждый шрам, каждую незажившую рану, где-то — их причина, а где-то — исцеление.       — Джинкс, что ты?.. — Экко распахивает глаза, когда ее пальцы меняют маршрут, не вверх, а вниз, вдоль линии пресса, ещё ниже — жесткие волоски, не такие, как на голове, но тоже светлые.       — Захотелось, — хитро улыбается она, потому что можно не бояться, ведь он сказал, если все сломается, починят — вместе.       И потому Джинкс позволяет своим прикосновениям рассыпаться по коже Экко тут и там, ему самому — рассыпаться.       Потому что починят — вместе.       Пальцы зигзагами идут все ниже, минуя жесткие волоски, к горячей коже, к переплетениям вен и — в них бы не запутаться, Джинкс не путается, но выдохи Экко путаются в ее волосах, такие судорожные, такие совсем невероятные, и она полнится ими от края до края, почти разливается — вся.       Ей хочется, чтобы разлился, рассыпался и Экко, но не трещинами — искрами, как она от мерцания в венах.       А потому пальцы — на неизведанной территории, но Джинкс не путается. Ей хочется в это верить.       Бездна, ну сколько девчонок в «Капле» болтали о подобном во время вечеринок и концертов? Силко, конечно, потом оттаскивал ее от таких компаний почти за косы, но у нее все равно была парочка знакомых, с которыми она пересекалась из раза в раз.       Они не боялись ее любви ко всему взрывательному, а она не боялась того, что они вот-вот взорвутся сами — пьяным смехом и откровенными разговорами. Этим они ее и привлекали, этим, в том числе, привлекается и Экко — он вот-вот взорвется.       И все же это — откровеннее всех разговоров, всего подсмотренного и услышанного у мадам Бабетты, это — Экко задыхается выдохами и даже не может найтись в словах, как она совсем недавно.       Джинкс думает — это почти как собрать какой-то механизм по готовому чертежу, вот — линии и контуры, движение вверх, потом вниз, задевает взбухшую головку, и в Экко что-то то ли ломается, то ли встает на место, потому что вместе с выдохом он издает что-то похожее на скулеж.       Она отвлекается от своего исследования, резко поднимает взгляд, пересекается с янтарем, который уже скорее виски.       — Все хорошо? — спрашивает, потому что ну столько раз все ломала, а вдруг они не починят? Хотя он обещал, но все же — вдруг?       — Очень, — хрипло выдыхает Экко, пялясь на нее мутным взглядом. Криво, но нежно улыбается. — Но ты уверена, что…       — Я уверена, — отсекает Джинкс незаконченную мысль — Бездна! Ни капли она не уверена! Но это ее исследование, это почти как собрать какой-то механизм по готовому чертежу, только — собрать Экко. От трещины к трещине — она.       Как тут не попробовать?       Еще раз вверх и вниз по напряженному члену, снова почти случайно задеть пальцами головку, запутаться взглядом в переплетениях вен, напряженных и темных, будто от мерцания, но нет, не от мерцания — от нее!       Джинкс собирается продолжить движения ладонью в том же темпе, как вдруг — хриплый наполовину выдох, наполовину стон почти ей в ухо, и Экко горбится, взглядом — ей в глаза, а затем отбирает ее дыхание своими губами.       Ей так давно хотелось их коснуться, несмотря на все «почему», и вот — она делает это в который раз, прикусывая и оттягивая, потом — проходится языком, а в венах кипит кровь, сердце — пулеметной очередью и мерцание — искрами под кожей, но не потому что ей хочется ускориться и сбежать, а потому что ей хочется замедлиться и остаться.       Хотя эксперимента ради кое в чем ускориться Джинкс бы попробовала! Исследования показали, что ускоряться у нее способны любые мышцы, мерцание просто заставляет сокращаться их быстрее, и что, если… Бездна!       — Я хочу попробовать кое-что еще! — довольно восклицает она прямо в поцелуй. — Считай, что это будет мой эксперимент.       Экко смотрит недоуменно, но так — так они уже делали, и это было ровно так же неловко, как в услышанных в «Капле» пьяных разговорах, но совсем не больно и не страшно, потому что мышцы сводило от нежности, а кровь кипела и скулила, совсем как ее призраки, которых больше нет.       Есть только они вдвоем и комната Коротышки, которая давно уже стала общей. Все вокруг постепенно переставало существовать по отдельности, был его шарф, который она носила как топ, были ее свитера, в которые он кутался, когда Заун настигали Серое небо и промозглая сырость, а еще было что-то общее — не только комната, но и проблемы, и страхи, и мысли.       Но вот сейчас Джинкс выбирает думать за двоих — это ее исследование! И с настоящим исследовательским интересом она тянется за смазкой, упаковка которой забилась куда-то в угол кровати.       В глазах Экко мелькает узнавание — знакомая территория, и она ему с готовностью кивает, пусть думает, что все знает, а она его снова удивит. Джинкс любит удивлять — и в приятном, и в неприятном смысле, но в неприятном — все рушится, все ломается, она все ломает, а ей хочется склеивать, а потому она возвращается от мыслей к действиям.       Холодком по пальцам, от пальцев — к напряженной коже, вдоль переплетений вен, Экко шипит от контраста температур, но Джинкс тут же согревает его член своим дыханием, а потом — обратно наверх, к губам, в поцелуй, в хриплый стон — его или ее? они теперь тоже общие.       Наученная опытом, она понимает, что без смазки поначалу будет сухое трение, и, о, не то, чтобы ее страшит боль, Джинкс — сплошные осколки, но Экко тоже хочет ее склеить, Экко о ней беспокоится и, да, Экко страшится ее боли.       А Джинкс старается. Чтобы все не сломалось и все же не пришлось чинить.       И Экко ей позволяет — проводить эксперименты, отпускает контроль в кои-то веки, расслабляется, рассыпается от ее прикосновений и поцелуев, и, Бездна, как же Джинкс хочется, чтобы он рассыпался.       Чтобы в его мыслях — только она, ни призраков прошлого, ни настоящего, а будущего — в этот момент вообще не существует никакого будущего.       Джинкс цепляет его член у основания пальцами, — это почти как собрать какой-то механизм — направляет и насаживается на него, замирает, но потом Экко вновь касается ее сжатых губ своими, а еще отпускает руки, позволяя им гулять в уже привычном направлении, натыкаясь на облака дыма — рядом с ней всегда дым, дым и пепел, а теперь еще и искры — мерцание. Ребра щекочет его прикосновениями, и кожа идет мурашками.       Джинкс довольно жмурится, чувствуя, как напрягается все тело.       — И в чем эксперимент? — спрашивает он так легко, будто не его дрожащие пальцы скользят по ее животу, стекая все ниже и ниже.       — Сейчас узнаешь, — хмыкает Джинкс так же легко, будто не у нее каждая клетка подрагивает от предвкушения и сводящей мышцы спазмом нежности.       От трещины к трещине — она.       От выдоха к выдоху — ее имя.       Частота повторений усиливается, когда Джинкс начинает движение — как собрать механизм — вверх и вниз, тут у всего понятная логика, но логика отказывает в тот момент, когда она задерживает дыхание в попытке ощутить это разгоняющее кровь мерцание, высекающее искры под кожей, направить, и вот уже мышцы начинают сокращаться с нечеловеческой скоростью, сначала пресс, а потом… не только пресс.       Экко задыхается, и она задыхается, и это тоже у них — общее, одно на двоих, как и трещины, которые от ее прикосновений исцеляются, а не становятся еще больше.       Джинкс то и дело возвращается к его губам, почти пульсируя, почти взрываясь, и на пальцах — искры, а его пальцы… эти пальцы…       Теперь уже в смазке никакой надобности, потому что Джинкс вся перед ним — растекается и плещется, она — дым, пепел и искры, мышцы влагалища, сокращающиеся от мерцания и подступающего оргазма, и — тут у всего простая логика, движения вверх и вниз, только ускоренные, с нечеловеческой скоростью, но все же Экко удается ее поймать, пальцами — по взбухшему клитору, оголенными прикосновениями по нервным окончаниям.       Вверх и вниз, от выдоха к выдоху — искры мерцания.       Едко, быстро, хлестко, задыхаясь и одновременно же — нежно, до боли аккуратно, медленно и красиво. Ослепительный контраст.       И это все — общее, пока совсем не закончится дыхание, пока не останутся только отголоски ощущений, пока не собьется ритм — сердца и движений, и вот, Бездна! она совсем горит, совсем взрывается, и ощущения эти разноцветные, яркие и липкие — клеятся к коже, и вот уже на трещину меньше — у него или у нее? это тоже общее.       — Как тебе эксперимент? — позже спрашивает Джинкс, отыскивая среди вещей — его или ее? — футболку.       — Отличный, — хмыкает Экко, рассыпавшийся по кровати и одновременно слишком цельный. От трещины к трещине — она. — Но, думаю, стоит повторить, чтобы удостовериться в полученных результатах.       — Думаешь, в следующий раз они будут отличаться?       — Нет, — он хитро улыбается. — Но я все равно хочу повторить.       Джинкс тоже хочется — остаться.       Здесь.       С ним.       Насовсем.