Когда котенок кусается

Комната Рери тонула в предвечерних сумерках, словно засыпая сама собой. Слабый свет уличного фонаря за окном пробивался сквозь пыльное стекло, выхватывая из полумрака хаотичные груды бумаги. Воздух был густым и спертым, пропахшим древесной пылью, краской от ватманов и сладковатым паром от электронной сигареты. Рери лежал на кровати, раскинувшись звездой, и наблюдал, как дым от его пода ленивыми кольцами стремился к потолку, чтобы раствориться в темноте подвесного светильника, уже много месяцев служившим пристанищем для паутины. Комната больше походила на склад продуктов деревообрабатывающей промышленности, чем на жилое помещение. Использованные и непригодные ватманы, чертежи в разных стадиях завершения, острые углы готовален и циркулей — всё это создавало ландшафт, знакомый каждому пленнику инженерной специальности. Рери мысленно дал себе слово, что обязательно разгребёт этот творческий хаос после сессии. Не сейчас. Сейчас он позволял себе просто лежать, прислушиваясь к назойливому, неприятному звону старого холодильника. Этот звук, похожий на комариный писк, превратился в вечный саундтрек их быта, он никогда практически не заканчивался, сливаясь с гулом в ушах от усталости. Мысли его блуждали где-то на фоне, бесцельно и вяло. Веки наливались свинцом, а тело обмякло, готовое погрузиться в долгожданный сон. Шёл десятый час, клонило к ночь, и уже можно было мысленно переворачивать табличку с «Бодрствует» на «На боковую». Но в этот миг дверь с тихим, но предательски громким в тишине скрипом отворилась — вернулся его сосед и просто друг — Дайнслейф. Отношения с ним у Рери были весьма интересные, сложные, как чертёж со множеством нестыковок. Дайн был на курс старше, но той же, что и у него, специальности. Сам парень был откровенно замкнут, и в его молчаливой нелюдимости сквозила некая старческая умудренность, создавалось ощущение, будто ему под шестьдесят, а не чуть за двадцать. Эти старческие нотки особенно ярко проскакивали в те моменты, когда младший, то есть Рери, в нарушение всех неписаных правил их сосуществования, таскал к ним в комнату свежих, пахнущих духами и свободой первокурсниц-омег. Те щебетали добрую половину ночи, развлекая Рери и, изредка, вызывая у его соседа лишь усталое, снисходительное подергивание брови, а еще реже - проблески коммуникации. Они оба были альфами-ровесниками, красавцами и мамиными гордостями — на инженерный же поступили, а это вам не хухры-мухры. Сидят, что-то учат, пыхтят над сложными расчётами. Ну, ещё иногда «дымку с искрой» подкинуть можно для вдохновения — в общем, стараются, пробиваются к светлому будущему через дебри сопромата и начерталки. Но молодой и горячий организм все же слабок перед искушениями плоти, поэтому ничто земное никому из них, в принципе, не чуждо. Кроме, разве что, уважаемого Дайнслейфа, чья аскеза казалась Рери то ли подвигом, то ли диагнозом. Рери не раз ловил себя на этой мысли, вглядываясь в профиль соседа, склонившегося над кульманом. Ведь по идее, они должны понимать друг друга в этом вопросе как никто другой. Однако ужиться с горем пополам, поделив квадратные метры и обязанности, у них получилось, а вот в деликатном вопросе межличностных отношений, в их взгляде на жизнь и её радости, как-то у них не срослось с самого начала. Он жадно любил общество, любил быть ярким и эффектным, центром притяжения всеобщего внимания. Жажда этого внимания преследовала его неотступно, и он всегда останавливался, чтобы подождать её, упиваясь восхищёнными или заинтересованными взглядами. Дайнслейф же, казалось, эту жажду в себе давно и тщательно вытравливал, предпочитая ей тишину одиночества и строгие линии чертежей. Мысли текли лениво, как тот дым от электронки. Рери в очередной раз мысленно поднял тему этой фундаментальной разницы между ними. Они оба — альфы. Один биологический код, одни и те же инстинкты, заложенные природой: доминировать, добиваться, покорять. Для Рери это выражалось в лёгком флирте, в желании быть желанным, в том, чтобы его присутствие в комнате ощущалось не только как физическое, но и как энергетическое. Он был как яркая, возможно, даже немного аляповатая акварельная краска, которую брызнули на чёрно-белый инженерный чертёж. А Дайнслейф... Дайн был этим самым чертежом. Точным, выверенным до микрона, где каждая линия имела значение, а любое пятно считалось браком. Его молчаливая нелюдимость была не слабостью, а неким внутренним решением, обдуманной позицией. Он не избегал общества — он его игнорировал, как устаревший стандарт, не прошедший проверку на прочность. Когда в комнату влетали его рандомные друзья, Рери видел взгляд Дайна — не осуждающий, нет. Скорее, отстранённо-аналитический, словно он изучал под микроскопом шумный и не самый интересный вид инфузорий. В этом было что-то обидное и восхитительное одновременно. «Может, он просто зануда?» — проносилось иногда в голове у Рери. Но это было слишком простое объяснение, а всё гениальное, как известно, просто, но не всё простое — гениально. Нет, в Дайнслейфе была какая-то глубокая, непробиваемая уверенность в своём выборе. Он не был серой мышью; он был скалой, вокруг которой носятся яркие, но беспомощные кораблики. И эта его «старческая» умудрённость, эта манера держаться, будто он уже прожил три жизни и на четвертой решил просто отдохнуть от суеты... Это не от скудости эмоций. Это от их избытка, настолько жёстко упорядоченного, что снаружи казалось холодом. Рери вздохнул, перевернувшись на бок. Он ловил себя на том, что иногда слишком много думает о своём соседе. Может, это от недостатка впечатлений? Или, наоборот, его буйная натура натыкалась на неподвижную глыбу натуры старашего альфы и, не в силах её сдвинуть, начинала её изучать? Они сосуществовали как два разных химических элемента в одной колбе: Рери — бурлящий и шипящий, Дайн — инертный и стабильный. И их общая комната была полем для тихого, ежедневного эксперимента, исход которого был пока неизвестен. Он наблюдал, как Дайн, не проронив ни слова, аккуратно переставил с его стула на пол пачку ватманов, которую Рери свалил там утром. Движение было точным, экономичным, без тени раздражения. Просто приведение пространства в порядок. Их порядок. И в этом жесте не было ни протеста, ни упрёка — лишь молчаливое принятие того, что его сосед по своей природе не может быть таким же аккуратным. И в этой терпимости была своя, особенная форма уважения. Может, именно в этом и был их общий знаменатель? Не в понимании жажды внимания, а в молчаливом соглашении позволять друг другу быть разными. Пусть и с лёгким вздохом со стороны Дайна и парой колкостей — с его стороны. Шорох одеяла и пледа из угла, где устроился Дайнслейф, вернул Рери к реальности. Ночь за окном сгустилась окончательно, и звон холодильника теперь казался чуть громче. Впрочем, скоро он перестанет его замечать, как и всегда. Как привык не замечать многого в их странном, но прочном сосуществовании. Тишину, нарушаемую лишь гулом холодильника и шуршанием страниц в углу, внезапно взорвали снаружи. Сначала донеслись приглушённые взрывы девичьего смеха, потом быстрые шаги по коридору, и вот — в дверь их комнаты постучали, но не дождавшись ответа, тут же распахнули её. В проёме, озарённые светом из коридора, стояли две фигуры. Симпатичные близняшки, с его потока, две омеги, от которых сейчас исходило волнение беззаботной энергии, сладкого винного запаха и парфюма. Щёки их порозовели, глаза блестели, а сами они словно вибрировали от какого-то внутреннего восторга. Те явно пришли погреть уши и послушать комплименты - он был знаком с ними не так давно, однако их слава шла впереди них. Был один забавный случай, появившийся не так давно и он сам был свидетелем тому. Эти две озорные девочки - местный эталон омежьего поведения, такие сахарные и нежные, аж одно место слипается. И как полагается близняшка, был у них бзик - во все быть одинаковыми. И какое-то время у них это получалось с фантастическим успехом, даже самые близкие знакомые не могли понять кто из них кто. Но ничто не вечно под луной и в один злосчастный день зерно раздора проросло. Понравился им один альфа-старшекурсник - даже в этом они решили быть одинаковыми - и бегали они по очереди с ним на свидания. А этот парень видимо тугим оказался и не видел подмены, а нежное нутро девушек тем временем стало чувствовать взаимную конкуренцию. Стали они меряться тем, что чуть ли не в математических графиках вести счет, к кому этот бедолага проявляет больше заботы и внимания. И так домерялись, что и парня бросили и расстались с идеей быть похожими во всем. Каждый из них психанул по своему - одна волосы под каре отрезала, а другая перекрасилась в брюнетку, угробив родной блонд. Единственный плюс в том, что теперь нету этого жгучего комбо с подставой и в принце жить стало проще. — Рери-ри-ри! — протянула брюнетка, заплетаясь порогом и цепляясь за косяк. — А мы тебя ищем! Тут Флинс, этот... бука этажный, чуть не съел нас взглядом у кухни! Мы мусор вынести забыли, представляешь? — Представляю, — Рери тут же приподнялся на локте, и на его утомлённом лице проступила привычная, гостеприимная улыбка. Усталость как рукой сняло. Его стихия сама пришла к нему. — Я так понимаю, пришли сюда спасаться от Флинса, ну, тогда заходите. Девушки ввалились в комнату, словно вихрь, наполнив пространство хохотом и своими феромонами, напоминающими какие-то ягоды. Блондинка с каре сразу плюхнулась на край его кровати, отчего пружины жалобно скрипнули, а ее сестра, более осторожная, прислонилась к столу, заваленному чертежами. — Вы тут как в пещере, — засмеялись обе, оглядываясь. — Ой, Дайнслейф, здравствуйте! — помахали руками в сторону угла. Тот лишь поднял глаза от книги, кивнул с тем же безразличным выражением и снова углубился в чтение. Казалось, его личная атмосфера была заключена в невидимый защитный купол, который ни один звук или запах не мог пробить. — Не обращайте на него внимания, — с лёгкой иронией в голосе сказал Рери, перехватывая взгляд блондинки. — Он у нас в медитации. Рассказывайте лучше, в чём провинились перед нашим дорогим старостой этажа? — Да мы ничего! — вступила Катя, играя уголком ватмана. — Он просто сам сегодня какой-то злой, как кипяток. Ходит мрачнее тучи, всех заставляет убирать. Мы мимо пробегали, а он нам: «После себя разбросали? Убирайте». А мы всего лишь чай пили. — Тиран, — с притворным ужасом констатировал Рери, и девушки снова захихикали. Он ловил каждое их слово, каждую реакцию, поддакивал, смеялся, его уставшее тело наполнялось энергией от этого простого общения. Он был в своей тарелке. В то же время боковым зрением он отмечал абсолютно неподвижную фигуру Дайнслейфа. Тот не проявлял ни раздражения, ни интереса. Он был как скала, о которую разбивался этот шумный, но такой приятный для Рери прибой. Та, что с карешкой, разгорячённая вином и вниманием альфы, решила проявить инициативу. —Дайнслейф, а вы к нам не присоединитесь? — позвала она, слегка качнувшись вперёд. — Мы анекдот знаем про двух сопроматов... или как там... Старший альфа медленно, будто бы с некоторым усилием, снова оторвался от книги. Его взгляд скользнул по её лицу, затем перешёл на Рери, и в нём на мгновение мелькнуло что-то усталое, почти отеческое. — Благодарю, — его голос прозвучал ровно и сухо, как осенний лист. — Но я пас. Мой юмор проходил аттестацию в прошлом веке, не рискну конкурировать с современными стандартами. Рери фыркнул. Это была типичная для Дайна отмазка — вежливая, но не оставляющая пространства для манёвра. Омега надула губки, но не стала настаивать. Атмосфера в комнате разделилась на два слоя: тёплый, динамичный у кровати Рери и холодный, статичный — в углу у стола Дайнслейфа. И глядя на эту картину, Рери снова подумал, что их сосуществование — это самый странный и самый прочный чертёж, который он когда-либо видел. Чернильные линии молчаливого соглашения, пунктиры взаимной терпимости и чёткие углы личного пространства, которые они научились не пересекать. Даже когда в это пространство врывался вихрь из хмельных подружек и звонкого смеха. Смех близняшек, такой звонкий и беззаботный, вдруг ударил в уши Рери не просто звуком, а чем-то острым и чужеродным. Ещё секунду назад он наслаждался этим вниманием, этим шумом, заполнявшим пустоту его вечера. Но сейчас в его груди что-то кольнуло, резко и болезненно, словно лопнула невидимая струна, натянутая внутри. Всё его настроение, это возбуждённое, легкомысленное веселье, рухнуло в одно мгновение, скатившись в какую-то бездонную яму. Ему вдруг стало невыносимо слышать этот щебет, чувствовать их присутствие. Он ощутил, что теряет что-то важное — не их компанию, а что-то внутри себя. Покой? Самоуважение? Он и сам не мог понять. — Слушайте, красотки, — его голос прозвучал неестественно ровно, хотя на губах всё ещё держалась остаточная улыбка. — Вы классные и всё такое, но у меня тут... чертёж горит. К завтрашнему утру. Кароче, вы уж меня извините, но я вам пора покорять другие горизонты. Девушки захныкали, покосились на неподвижного, как статуя, Дайнслейфа, видимо ожидая, что смогут перехватить его внимание, но, видя, что энергия в комнате сменилась, послушно поднялись. Рери проводил их до двери, бросил на прощание пару небрежных комплиментов и захлопнул створку, отсекая тот мир. Комната снова погрузилась в тишину, теперь показавшуюся громкой после недавнего гама. Он повалился на кровать, чувствуя странную опустошённость, и снова закурил. Дым был горьковатым. Он закрыл глаза, пытаясь поймать ускользающие остатки спокойствия. И тут в дверь постучали. Тихий,но отчётливый звук. Одиночный. Вежливый. Рери мысленно выругался. «Кого чёрт сюда, блять, снова принёс?» — пронеслось в голове с вспышкой привычного раздражения. Он не двигался, надеясь, что непрошеный гость уйдёт. Но стук не повторился. За дверью стояли и молча ждали. Терпеливо. Без намёка на наглость, без попыток дёрнуть ручку или постучать снова. И этот стиль — этот чёртов, уникальный стиль ожидания — был знаком ему до боли. Так делал только один человек. Сердце Рери болезненно сжалось, будто его взяли в ледяной ком. Одновременно с этим по его телу разлилось странное, предательское тепло, согревающее изнутри. Противоречивые чувства сковали его на мгновение. Он сделал последнюю затяжку, и, сдавленно вздохнув, поднялся с кровати. Рука сама потянулась к щеколде. Дверь открылась, и в проёме стоял он. Флинс. Его мальчик. Тот самый омега-староста, из-за которого в груди могла одновременно застывать льдина и разливаться жар. Вид у Флинса и впрямь был холоднее, чем обычно. Взгляд, обычно прямой и четкий, сейчас был устремлен куда-то мимо Рери, вглубь комнаты, словно он делал визуальную инвентаризацию. Плотно сжатые губы, легкая бледность, и от него веяло таким ледяным отчуждением, что воздух в коридоре казался теплее. — Рери, Дайнслейф, — кивнул он скупо, едва склонив голову. Его голос был ровным, лишенным каких бы то ни было интонаций, официальным объявлением по радио. И этот тон, эта ледяная маска вызвали в Рери мгновенную, почти животную реакцию. Он не раздумывая шагнул вперёд, его рука обвила тонкую, но напряженную талию омеги, и он легко, почти без усилий, втянул Флинса в комнату, прижав к себе. — Ну вот и наш котеночек пожаловал, — прошептал он ему на ухо, но голос его звучал уже без привычной игривости, а с какой-то новой, хрипловатой нотой. —Отпусти. Я пришёл не по своему желанию. - Флинс весь напрягся, как струна, и резко, с силой, которой Рери от него не ожидал, оттолкнул его. Он выпрямился, отряхнул рукав свитера, будто стряхивая невидимую пыль, и снова уставился в пространство над плечом Рери. —Вы оба в списке дежурных на сегодня. Кухня в состоянии, близком к катастрофе. Ваша очередь убирать. Я обязан был проинформировать. Рери замер, изучая его. Эта нарочитая холодность, этот взгляд в никуда... И тот самый едва уловимый, сладковатый запах, что пробивался сквозь ледяную стену отчуждения — знакомый и дурманящий, как первое предательство. Что-то щёлкнуло в сознании Рери, сложилось в единую, мучительную картину, от которой перехватило дыхание. «Врёшь, котёнок», — пронеслось в голове у Рери, и его собственные губы дрогнули в подобии улыбки, в которой не было ни капли веселья. Он сделал шаг вперёд, вынуждая Флинса отступить глубже в комнату. — Обязан? — тихо, почти ласково повторил Рери. — Ну, раз уж ты здесь по долгу службы... — Его рука вновь легла на талию омеги, но на этот раз жест был не столь порывистым, а более властным, не допускающим возражений. — Тогда долг велит мне тебя задержать. Для... инструктажа. Флинс снова попытался вырваться, но его движение потеряло прежнюю резкость, в нём проскользнула неуверенность. Он отвернулся, но Рери успел заметить, как дрогнули его ресницы и как напряглась тонкая шея. Из угла комнаты донёсся едва слышный звук — Дайнслейф перевернул страницу. Казалось, этот звук вернул омеге частичное самообладание. — Рери, прекрати. Я не шу... — ...не шутишь? — перебил его альфа, его голос снова приобрёл ту сладковатую, язвительную нотку, которая сводила Флинса с ума - в данной ситуации явно не с приятной стороны. Рука Рери не отпускала его, но и не причиняла боли, просто удерживая на месте, будто невидимым поясом. — Я вижу. Ты весь в работе. Служение общежитию до последней капли крови. Ну, раз уж ты здесь, давай проверим твою бдительность. Рери повернул голову в сторону угла. —Дайн, наш дорогой староста утверждает, что кухня в состоянии катастрофы. Ты веришь в это? Может, это заговор, чтобы лишить нас священного права на вечерний покой? Дайнслейф медленно поднял взгляд от книги, посмотрел на Флинса, застывшего в неловкой позе, на Рери, держащего его с дурацкой ухмылкой, и безразлично произнёс: —Не верю, потому что вчера дежурила комната филологов, они до скрежета зубов аккуратисты и не допустили бы подобного. — Вот видишь! — воскликнул парень, снова обращаясь к Флинсу, чьи щёки начали покрываться знакомым алым румянцем. — Дайн, человек с непогрешимым авторитетом, подтверждает. Но ты, я смотрю, говоришь обратное. Думаешь, мы не справились с дежурством? — Я думаю, что ты издеваешься надо мной, как обычно, — сквозь зубы выдавил омега, наконец-то встретившись с ним взглядом. И в его глазах была не просто досада, а целая буря — раздражение, усталость, и что-то ещё, что Рери не мог пока назвать, но что заставляло его сердце биться чаще. — Я? Никогда! — Рери притворно-возмущённо прижал руку к груди, наконец-то ослабив хватку, и Флинс тут же отпрыгнул на шаг, как ошпаренный, выпрямляя свою кофту. — Я — самый серьёзный человек на этом этаже. Просто... — он сделал шаг вперёд, заставляя Флинса инстинктивно отступить к двери, — ...мне кажется, ты слишком на себя взвалил. Староста, отличник, светоч нравственности... Не лопнешь? Он протянул руку, чтобы поправить воротник Флинса, но тот снова отшатнулся, наткнувшись спиной на дверной косяк. —Не твоё дело. И не касайся меня. — А что моё дело? — Рери мягко парировал, не отводя пристального взгляда. — Убирать кухню? Хорошо. Но только при одном условии. —Каком? - Флинс смерил его взглядом, полным подозрения. — Ты останешься здесь. Нас проконтролировать. А то мало ли... мы, горячие альфы, вместо того чтобы мыть пол, устроим хаос. Тебе же хуже будет, котёнок. Твой же долг. Он знал, что Флинс не останется. Знал это, кажется, даже полуживой таракан за плинтусом. Но сама игра, эта дурацкая, изматывающая пляска вокруг да около, была тем, что заводило Рери больше любого алкоголя. И по тому, как дрогнули ресницы Флинса, он понимал — они оба в этой игре. Из угла комнаты раздалась короткая, сухая усмешка. Дайнслейф отложил книгу, и его взгляд, полный немого сарказма, скользнул по обоим. —Вас ждёт эпическое противостояние с засохшей пастой и загадочными лужами на полу, — произнёс он, поднимаясь. — Принимать в нём участие я, пожалуй, воздержусь. Раз у тебя, Рери, сегодня столько энергии и желания геройствовать, — он сделал паузу, подчёркивая свой следующий ход, — то, полагаю, в твоих силах отработать за двоих. Со тобой уж как-нибудь я рассчитаюсь позже, найду способ. Рери на мгновение задержал взгляд на соседе, оценивая. Это был не просто уход от обязанностей, а своеобразное признание: Дайн давал ему поле. Чистое, без свидетелей. Играть в его дурацкие игры с омегой-старостой. —Договорились, — легко согласился молодой альфа, и его ухмылка стала ещё шире. — Готов принять эстафету добровольного мученичества! Он снова обхватил рукой Флинса за плечи, намереваясь уже по-хозяйски вывести его в коридор. Но омега, к его удивлению, снова резко дёрнулся, выскользнул из-под его руки и, отпихнув Рери, отошёл на шаг. —Я сам пройду, — отрезал тот, скрестив руки на груди в защитной позе. Его взгляд был исподлобья, губы поджаты, но он не ушёл. Он стоял, словно ожидая. Альфа почувствовал, как у него внутри всё слегка напряглось. Этот внезапный, более жёсткий отпор был не совсем в их правилах. Обычно Флинс ворчал, но позволял. Сегодня — нет. Но Рери не подал вида. Его «внезапный карнавал хорошего настроения» должен был продолжаться любой ценой. Ведь его большая и светлая, хоть и вечно колючая, любовь заглядывала к нему так редко и исключительно по собственному желанию. И такие моменты, даже состоящие из отталкиваний и колкостей, были для Рери особенно ценными. — Как знаешь, котёнок, как знаешь, — пропел он, делая театральный жест рукой в сторону двери. — Шествуй. А я пойду следом — полюбуюсь. Вдруг ты по пути ещё кому-нибудь указ зачитаешь. Не хочу пропустить это зрелище. И он пошёл за ним, следя за его прямой, напряжённой спиной, чувствуя, как смесь досады, нежности и азарта клокочет у него внутри. Игра продолжалась, и ставки, как ему казалось, росли с каждой секундой. Рери шёл за прямой, как стрела, спиной Флинса по коридору, не в силах унять дурацкую ухмылку. Этот омега был ходячим противоречием: отталкивал, но не уходил; требовал, чтобы его не касались, но своим присутствием провоцировал на самое отчаянное дурачество. Они подошли к кухне, откуда действительно несло затхлым запахом немытой посуды и чего-то подгоревшего. — Ну что, приступим к подвигу, котено... — начал альфа, но парень резко остановился, и слова застряли у него в горле. — Не называй меня так. У меня есть имя. Рери вздохнул, но не сдался. Он шагнул вперёд, в пространство кухни, и легко, почти невесомо, притянул Флинса к себе, устроив свой подбородок на его макушке. Идеально. — Устал? — спросил он уже тише, чувствуя, как напряжена каждая мышца в теле омеги. Флинс вздрогнул, когда ладони альфы обвили его, но на этот раз не оттолкнул сразу. Лишь прошипел: —Отпусти. Мне нужно составить акт о нарушении санитарных норм. — Ой, какие мы сегодня злые и ещё играем в недотрогу, — Рери развернул его к себе — и здесь он словно маленький, да твою ж мать, всегда чувствовал себя этим вечным мальчишкой рядом с его серьезностью. — Ты сейчас напоминаешь мне моего дотошного соседа, что с книжкой в сидит вечно, не расставаясь. Но надо отдать Дайнслейфу должное — он был единственным, кто знал об их непростых, спрятанных ото всех отношениях. Возможно, догадывался кто-то ещё, но благоразумно делал вид, что не замечает. Именно поэтому Дайн так дипломатично «отступил» с поля битвы, оставив их наедине. Разгребать свои чувства — их личная работа. Ну и, конечно, ему категорически не улыбалось слушать сладкий бред влюбленного альфы, параллельно оттирая застывший соус с плиты. Флинс на это промолчал. Он лишь глубже вздохнул, отворачивая лицо и переводя взгляд куда-то в сторону заляпанной раковины. И альфа сразу почувствовал, что дела как-то идут не по плану, а стремительно скатываются в никуда. Весь его карнавал настроения наткнулся на глухую, непробиваемую стену отчаяния. — Так, — Рери отпустил его, но взял за подбородок, мягко, но настойчиво повернув его лицо к себе. — Говори, что случилось, иначе мне придётся опорочить твой образ святого старосты — укушу и демонстративно пронесу тебя по всему этажу, показывая, с каким негодяем связалась твоя светлая душа. Обычно это был самый непробиваемый аргумент в его пользу, вызывавший хоть сдержанное возмущение, хоть смущённую улыбку. Но сейчас он увидел лишь… пустоту. Флинс смотрел на него стеклянным, отсутствующим взглядом, и эта кислая, отрешенная реакция открыто говорила, что тому сейчас всё это было до лампочки. От такого альфа аж охнул и выпал в осадок. Его лучшие атаки потеряли весь урон и превратились в пустой звук. — Флинс? — его голос сорвался на шепот. И тогда он разглядел. Парень был бледен, его зрачки были чуть шире обычного, а в глубине глаз плавало что-то мутное, нездоровое. Пока альфа был в секундном ошеломлении, омега резко опомнился, с силой оттолкнул его и сделал шаг назад, к выходу. — Мне нужно идти, — выдавил он, и голос его дрогнул. И тут всё разом стало на свои места. Вся эта несвойственная резкость, бледность, стеклянный взгляд, обострившийся, сладковатый запах, пробивавшийся сквозь обычный аромат его кожи… Его омега. Его строгий, несгибаемый староста. У него банально предтечный синдром - гормоны капризничают, ну и он вместе с ними. Флинс молчал. Он лишь сжал губы, отворачиваясь от альфы, и сделал несколько шагов в другую сторону, к подоконнику, где аккуратным, слишком правильным почерком уже лежала почти заполненная форма для акта и ручка. Каждый его жест кричал о желании отгородиться, уйти в формальности, в долг. Он потянулся к бумаге, его пальцы уже почти коснулись ручки... И тут его резко потянули назад. Сильная рука альфы обвила его талию, и через мгновение он снова оказался в теплых, надежных объятиях Рери. На этот раз в них не было ни дурачества, ни театральности. Только твердая, неоспоримая сила. — Хватит, — тихо, но властно произнес Рери прямо у его уха. Его голос потерял все следы насмешки. — Хватит бегать. Флинс попытался вырваться, но его движение было слабым, почти декоративным. Вся его воля, все его сопротивление, казалось, растворились в нарастающей волне физического недомогания. Он обмяк в этих объятиях, его спина прижалась к груди альфы, а голова сама собой откинулась ему на плечо. — Отпусти... — прошептал он, но в его голосе уже не было прежней стальности. Скорее отчаянная, беспомощная мольба. — Нет, — ответил Рери, и его рука нежно легла на лоб Флинса, проверяя температуру. Кожа была теплой и слегка влажной. — Ты сейчас дрожишь, как осиновый лист. И думаешь, я не понимаю почему? Он повернул омегу к себе, заглянул в его расширенные зрачки, в которых плескалась мука и стыд. — Ты действительно думаешь, что какой-то там акт о нарушении санитарных норм сейчас важнее? — Рери говорил почти шепотом, его губы касались виска Флинса. — Глупый мой котенок. Самый несчастный и самый упрямый на свете. И омега сдался. Вот умел Рери найти эту неуловимую грань между огнём дерзости и теплотой искренней заботы. Всё напряжение разом вышло из Флинса, оставив после себя лишь дрожь и оголённые нервы. Он ощутил, как предательски подступают слёзы, делая глаза влажными, и, не в силах им противостоять, глухо всхлипнул, уткнувшись лицом в тёплую шею альфы. Его пальцы вцепились в футбоолку Рери с такой силой, будто он был единственной опорой в рушащемся мире, единственным якорем, удерживающим его от полного распада. Альфа не стал ничего комментировать. Никаких колкостей, никаких насмешек. Он просто крепче прижал его к себе, и, подхватив на руки, словно ребёнка, начал медленно, покачивая, расхаживать по грязной кухне. Тихое убаюкивающее покачивание, ритмичный стук его сердца под ухом — это был единственный язык, который Флинс был готов слушать сейчас. Он обязательно уберётся здесь. Позже. Часом позже, если надо будет, ночью, неважно. Сейчас он был занят. Занят своей колючей, сложной, самой большой любовью. Ему даже показалось, что Флинс стал засыпать — тяжёлое, прерывистое дыхание понемногу выравнивалось, становилось глубже и ровнее. Тело, прежде напряжённое до дрожи, постепенно обмякло, полностью доверившись ему. И в этой тишине, нарушаемой лишь их дыханием и гулом холодильника, Рери замер, поражённый как громом. Из груди омеги, прижатой к его собственной, донёсся тихий, едва уловимый, но совершенно отчётливый звук. Глубокий, вибрирующий, идущий из самой глубины.Флинс урчал, словно довольный, счастливый кот, нашедший, наконец, своё безопасное убежище. Он знал, теоретически, что омеги в состоянии полного покоя и абсолютного доверия могут издавать подобные звуки — этот тихий, глубокий горловой вибрис, идущий из самой глубины грудной клетки. Это был звук предельной, животной безопасности, знак того, что все защитные барьеры рухнули, оставив лишь чистое, безоговорочное доверие. Но знать — это одно. Слышать это, чувствовать эту вибрацию своей кожей, осознавать, что именно он, Рери, известный как не самая благородная личность, заставил несгибаемого Флинса расслабиться настолько... Чёрт возьми, это заводило его альфа-натуру так, как не заводило ничто иное. Это был примитивный, мощнейший инстинкт — сделал своего омегу счастливым и защищённым. И это было пьяняще. Ему стало плевать на весь мир. Плевать на заглядывающих в кухню студентов, которые, проходя по коридору, замирали у двери с округлившимися глазами. Кто-то неуверенно хихикал, кто-то ахнул, прикрыв рот ладонью, а парочка и вовсе отскочила, словно увидела привидение. Да, никто не был готов к тому, что эти двое — безбашенный душа компании Рери и строгий, принципиальный староста Флинс — окажутся... парой. И уж тем более, что второй будет так беспомощно и трогательно дремать на руках у альфы. Рери лишь прижимал его ещё крепче, закрывая своим телом от любопытных взглядов, и продолжал тихое покачивание. Его взгляд, встретившийся с парой шокированных знакомых, был красноречив: «Сделайте ноги отсюда. Пока живы». И они тут же ретировались. «Смотрите, смотрите все, — с дикой, гордой нежностью думал он, чувствуя, как непонятная теплота начала переполнять его. — Это моё. Мой несговорчивый, строгий, урчащий котёнок. И вам такого никогда не видать». Он наклонился к его уху, туда, где никому не было видно, и прошептал, разбивая слова между аккуратными поцелуями: —Слышишь?.. Ты мой... самый довольный... самый мой... И я сейчас... самый счастливый альфа на свете... понимаешь? Потому что ты... вот так вот. Кое-как, двигаясь как сиамские близнецы, Рери попытался одной рукой хотя бы сгресть остатки еды в раковину и тряпкой провести по самому заметному пятну на столе. Действовать приходилось вслепую, ведь вторая рука была занята — она поддерживала Флинса, который всё так же безмолвно висел на нём, уткнувшись лицом в его шею. Но через мгновение омега заворочался. Сначала это было лёгкое, едва заметное движение, затем — более резкое, нетерпеливое. — Что с тобой? — тихо спросил Рери, прекращая свои неуклюжие попытки уборки и полностью сосредотачиваясь на том, кого держал в руках. Флинс резко оторвался от его шеи. Его глаза, ещё минуту назад полные покоя, теперь пылали обидой и какой-то дикой, животной ревностью. — А что? — его голос сорвался на шёпот, хриплый и напряжённый. — Я мешаю? Тебе наверное нужно вернуться к тем... к тем трещоткам, что у тебя в комнате сидели? Может, с ними убирать интереснее? Они же такие весёлые, такие общительные... Он выпалил это всё на одном дыхании, и каждый звук урчания, издаваемый им секунду назад, теперь, казалось, жёг его самого изнутри стыдом. — Флинс, — попытался остановить его Рери, но было поздно. — Нет, я серьёзно! Иди к ним! А я... я... Он не договорил. Вместо слов его губы вновь прижались к шее альфы, но на этот раз не в безмолвном поцелуе, а в резком, болезненном укусе. Зубы сомкнулись с такой силой, что альфы аж перехватило дыхание от боли. Он не крикнул, лишь глухо выдохнул, чувствуя, как кожу пронзает острая вспышка, а по коже тут же разливается тёплая влага. Омега оторвался, его губы были испачканы алой кровью. На шее Рери зияла чёткая, кровоточащая метка. Не царапина, а именно метка. Примитивное, альфа-омежье заклинание: «Мой. Не тронь». Рери несколько секунд молча смотрел на него, оценивая и боль, и этот взгляд, полный отчаяния и собственничества. Затем он медленно, не сводя с Флинса глаз, провёл пальцами по ране, размазав капли крови. — Дурак, — прошептал он беззлобно, почти с нежностью. — Они мне нафиг не сдались и никогда не были нужны. И он снова притянул его, уже не обращая внимания на кровь, которая пачкала одежду. На этот раз Флинс не сопротивлялся. Он просто снова уткнулся в то же место, прямо рядом со свежей меткой, словно пытаясь залечить свою же рану, а его плечи вздрагивали от сдерживаемых рыданий. Уборка определённо подошла к концу. Рери не отпускал его, чувствуя, как сквозь футболку проступает влага от слёз и крови. Боль от укуса была острой и яркой, но странным образом она не вызывала в нём ни гнева, ни раздражения. Напротив, она была... целительной. — Слушай меня, — его голос прозвучал приглушённо, прямо у уха своего омеги. — И запомни раз и навсегда - я больше никогда не подпущу к себе никого. И хочу только тебя, понимаешь? Он чувствовал, как парень затих, прислушиваясь, его дыхание всё ещё было неровным. — И знаешь что? — Рери позволил себе тихую, счастливую усмешку. — Я так по-идиотски рад, что тебе не всё равно. Это была чистая правда. До этого не было ни сцен ревности, ни намёков на публичные отношения. Флинс всегда был закрыт, безразличен в своём внешнем проявлении, и альфа порой сомневался, а нужен ли он вообще этому омеге, или тот просто мирится с его присутствием из-за какого-то стечения обстоятельств. Он, бывало, нарочно заводил мимолётные флирты, подлавливал взгляды, пытаясь вывести Флинса из равновесия, получить хоть какую-то реакцию. И не получал ничего. Ничего, кроме ледяного молчания. А теперь... теперь он точно знал. Его маленький, строгий котёнок был далеко не безразличен. Он носил в себе бушующее море эмоций, просто предпочитал тонуть в них молча. И теперь стало страшно думать о масштабах тех обид, о тех тысячах молчаливых уколов, которые Рери, сам того не ведая, наносил ему все эти месяцы своими проверками на любовь. — Прости, — выдохнул Рери, и это было самое искреннее слово за весь вечер. — Прости меня. Он просто стоял, качаясь на месте, обняв свою самую большую проблему и свою самую большую любовь, чувствуя, как урчание, тихое и прерывистое, снова возвращается, смешиваясь с икотой после слёз. Всё остальное могло и подождать. Сейчас весь мир сузился до размеров этой кухни и тёплого, наконец-то доверившегося ему тела в его объятиях. Альфа аккуратно, одной рукой, закрыл кухню и сдал ключ дежурному, который, к счастью, оказался каким-то сонным первокурсником, которому дела не было до всего происходящего и он просто хотел лечь в кровать. Всё остальное время он нёс своё чудо — своё плачущее, кусающееся чудо — на себе. Флинс то цеплялся за него с тихими всхлипами, то затихал, уткнувшись лицом в его шею, словно пытаясь скрыться от всего мира в знакомом запахе. Мысль о том, что сосед ждёт их в комнате, не радовала. Дайнслейф, человек-крепость и адепт тишины, вряд ли оценит появление чужого омеги в бреду, который то плачет, то скулит, требуя внимания. Но оставить Флинса одного в таком состоянии — это было даже не обсуждалось. Рери стиснул зубы, готовый к битве за своё право заботиться о своём омеге. И тут, как будто сама карма, которую он втайне всегда считал испорченной, решила смилостивиться над ним. На лестничном пролёте, прямо у их двери, он столкнулся с Дайном. Тот, закутанный в свой тёплый плед, о чём-то негромко договаривался по телефону. Увидев их — Рери с окровавленной шеей и помятым свитером, и Флинса, беспомощно висящего у него на руках, — тот на секунду замер, а затем поспешно завершил разговор фразой: «Да, я скоро подойду». Он убрал телефон в карман, и его проницательный взгляд скользнул с лица Рери на спину Флинса, снова вернулся к крови на шее, и в его глазах мелькнуло нечто — не осуждение, а скорее... усталое понимание. — Ладно, — тихо и без всяких предисловий произнёс Дайнслейф. — Я всё понял сразу, поэтому на эту ночь я ухожу к одногруппнику. Комната ваша. Рери попытался что-то сказать, пробормотать благодарность, но , уже стараший поворачиваясь, мягко, но твёрдо добавил: — Но это на одну ночь. Дальше — сами ищите, где укрыться от последствий... всего этого. — Он сделал многозначительный жест рукой, охватывающий и их обоих, и всю сложившуюся ситуацию в целом. И как же Рери был бесконечно рад этому внезапному, почти мистическому пониманию со стороны своего вечно невозмутимого соседа. Это был подарок судьбы, знак, что всё, как ни странно, идёт правильно. — Спасибо, — хрипло выдохнул он ему вслед. Дайнслейф лишь махнул рукой, поднимаясь по лестнице, закутанный в свой плед, как отшельник в плаще. Рери занёс Флинса через порог, аккуратно закрыл дверь ногой и, наконец, почувствовал, как по-настоящему расслабляется. Теперь они были одни. Теперь ничто не мешало ему уложить своего измученного котёнка, протереть ему лицо, напоить водой и просто быть рядом, пока тот не уснёт, прижавшись к нему, под аккомпанемент своего тихого, доверчивого сопения. Всё остальное — уборка, лекции, любопытные взгляды — могло подождать до утра.