Когда котенок кусается

Дверь в их комнату с тихим щелчком закрылась, отсекая внешний мир, любопытные взгляды и остатки формальностей. Рери, не выпуская Флинса из объятий, прислонился к косяку, на мгновение закрыв глаза. Адреналин отступал, сменяясь новой, нарастающей волной — осознанием, что теперь они одни, и тонкая плёнка самоконтроля, сдерживавшая его все эти месяцы, окончательно порвана. Флинс, казалось, начал приходить в себя от приступа ревности и отчаяния. Он слабо попытался отстраниться, его дыхание, ещё недавно ровное и сонное, снова участилось. — Рери... — его голос прозвучал сипло и неуверенно. — Дайн... он ведь... — Ушёл, — твёрдо прервал его альфа, наконец переступая порог и направляясь к своей кровати. — Сознательно и добровольно. Так что сейчас здесь только мы. Он усадил Флинса на край кровати, но не отпустил его, встав перед ним на колени так, чтобы их глаза были на одном уровне. Комната тонула в полумраке, освещённая лишь полоской света из-под двери и тусклым уличным фонарём за окном. — Ты понял, что сказал там, на кухне? — тихо спросил Рери, его пальцы осторожно легли на заживающую метку на его собственной шее. — Ты заявил права. По-настояшему и теперь отступать некуда. Флинс вздрогнул, его взгляд упал на тёмную корочку на коже альфы, и он попытался отвернуться, но Рери мягко, но неумолимо вернул его лицо к себе. — Нет, смотри. Смотри на то, что ты сделал. Ты думаешь, мне было не всё равно на тех девчонок? Да мне хоть трава не расти, Флинс. Я только о тебе и думал. Всё время. А ты... ты просто молчал. И тогда в нём что-то сорвалось. Вся накопленная нежность, ярость от его непонимания, дикая, первобытная радость от этого укуса — всё смешалось в один порыв. Он наклонился и прижался губами к его губам. Это был не нежный поцелуй, а жёсткий, требовательный, почти отчаянный. Поцелуй-заявление, поцелуй-наказание и поцелуй-обет. Флинс на секунду замер, а затем ответил с той же яростью, впиваясь пальцами в его плечи, его тело выгнулось навстречу, словно растение к солнцу. В воздухе, густом от запаха крови, старой бумаги и их общих феромонов, зазвучало новое урчание — низкое, вибрирующее, полное желания и полной капитуляции. Рери оторвался, его собственное дыхание сбилось. Он провёл большим пальцем по его распухшим губам. — Всё, — прошептал он хрипло. — Игры кончились. Его руки потянулись к его кофте, снимая её с непривычной, почти робкой торжественностью, обнажая бледную, горячую кожу. Флинс не сопротивлялся, его стеклянный взгляд теперь пылал, отражая уличный свет, как у дикого зверя, попавшего в западню, но не желающего из неё вырываться. И когда его пальцы альфы нашли его уже твёрдый, чувствительный член, Флинс откинул голову назад с тихим, сдавленным стоном, его тело выгнулось, полностью отдаваясь на волю того, кого он сам выбрал своим своим альфой. Всхлипы стали громче, превратившись в сплошную, беспрерывную вибрацию, говорящую больше, чем любые слова. Рери смотрел на него, зачарованный этим зрелищем — его строгий, собранный омега, разложенный на части желанием, доверчиво и требовательно отдающийся ему. Он знал, что будет больно. Он знал, что Флинс крикнет. Но он также знал, что это будет самый честный разговор за всё время их странных, мучительных и прекрасных отношений. И он был намерен провести его до конца. Он остановился, его взгляд, полный мрачного огня, скользнул с его лица вниз, к явственной напряжённости Флинса. В его глазах вспыхнуло что-то первобытное и голодное. — Знаешь, от чего ты становишься самым красивым? — его голос был низким, обволакивающим. — От этого. От того, как ты хочешь меня. Ты от этого просто светишься изнутри, котёнок. И этот свет принадлежит только мне. Это было зрелище, от которого у Флинса перехватило дыхание. Сильный, доминантный альфа, всегда такой наглый и неуправляемый, теперь стоял на коленях у его ног, и в его позе не было ни капли унижения — только чистая, сконцентрированная одержимость. — Подожди, ты... — попытался запротестовать Флинс, но его голос сорвался, когда пальцы альфы потянули за резинку его домашних штанов и нижнего белья, обнажая его. Холодный воздух комнаты обжёг кожу, но тут же его сменило пылающее дыхание Рери. — Тихо, тихо, мой строгий мальчик, — прошептал он, и его губы были в сантиметре от его напряжённой, пульсирующей плоти. — Просто расслабься и получай удовольствие. Дай мне насладиться тобой. Я ведь так давно мечтал об этом. Он не стал медлить. Его язык, широкий и влажный, медленно, с наслаждением провёл по всей длине его члена, от основания до головки, собирая каждую каплю выступившей влаги. Флинс вздрогнул, как от удара током, его пальцы впились в одеяло. Он пытался откинуть голову назад, но Рери схватил его за бедра, прижимая к кровати, не давая спрятаться. — Нет-нет, золотце, смотри на меня, — приказал он, и его глаза, полные тьмы и желания, встретились с его глазами. — Я хочу видеть твои глаза. Хочу видеть, как они темнеют, когда ты понимаешь, что это твой альфа доводит тебя до такого состояния. И он взял его в рот. Не просто принял, а поглотил, опуская голову так глубоко, что Флинс закричал, его тело выгнулось дугой. Рери не давал ему передышки. Его рот был адским, божественным инструментом — язык обвивал и ласкал, губы сжимались, голова двигалась в идеальном, развратном ритме, который он, казалось, знал интуитивно. Одной рукой он продолжал держать его за бедро, а другой обхватил его основание, работая кулаком в такт движениям губ. Звуки, доносившиеся с кровати, были неприличными — хлюпающие, влажные, прерываемые сдавленными стонами Флинса, который уже не мог ничего контролировать. Его руки метались, одна вцепилась в волосы Рери, не отталкивая, а притягивая, вторая зажала себе рот, пытаясь заглушить крики. Рери оторвался на секунду, его губы блестели, дыхание было тяжёлым. —Не молчи, я же просил. Дай мне услышать этот сладкий звук. Ты не представляешь, как я сходил с ума, представляя эти стоны. Они ещё прекраснее, чем я думал. И он снова принялся за него, уже быстрее, отчаяннее, яростнее. Он заглатывал его до самого горла, давясь, но не останавливаясь, и каждый спазм его глотки сводил Флинса с ума. Он чувствовал, как нарастает невыносимое, сладкое давление внизу живота, как мир сужается до этого горячего рта, до этого влажного взгляда, до этого хриплого рычания, которое вибрировало прямо в его плоти. — Рери... я сейчас... — он попытался предупредить, оттолкнуть его голову, но альфа лишь глубже забрал его в себя, и его взгляд говорил яснее любых слов. — Да, сделай это, мой хороший, — просипел он, его губы скользили по его длине. — Кончи мне в рот. Я так этого хочу. Хочу почувствовать твой вкус, забрать всё, что ты можешь мне дать. И Флинс кончил. С громким, срывающимся криком, его тело затряслось в неконтролируемых судорогах, а Рери принял всё, каждую каплю, его горло сжималось, глотая, а он не отрывал взгляда от его лица, запечатлевая каждую секунду этого абсолютного саморазрушения. Рери не спешил, его пальцы скользили по горячей коже, исследуя каждую дрожь, каждый вздох. Он чувствовал, как бьется сердце омеги — частый, отчаянный стук, сливающийся с гулом в его собственных ушах. Он снова поцеловал его, уже мягче, глубже, заглушая возможные протесты, которых не последовало. Только тихий, прерывивый стон и пальцы, впившиеся в его спину. Рери медленно поднялся с колен, его взгляд пристальный и тёплый. Он не набросился сразу, давая Флинсу прийти в себя после шквала ощущений. Вместо этого он лёг рядом, притянул его к себе и начал водить ладонями по его бокам, бёдрам, спине — медленные, разминающие движения, будто сглаживая каждую напряжённую мышцу, каждый остаток дрожи. — Всё хорошо, — тихо бормотал он, касаясь губами его виска, щеки, уголка губ. — Всё хорошо, я тут. Просто дыши. Его пальцы вплетались в его волосы, нежно массируя кожу головы. Другая рука скользила по его животу, ладонь полностью прилегала к коже, чувствуя, как учащённое сердцебиение Флинса понемногу успокаивается, ритм дыхания выравнивается. Он покрывал его лицо и шею лёгкими, как пух, поцелуями — не требующими, а утешающими, утверждающими. — Ты так прекрасен вот так... расслабленный, — прошептал Рери, его губы коснулись закрытого века Флинса. — Весь мой и я сейчас позабочусь о тебе. Постепенно его ласки стали меняться. Из успокаивающих они превращались в исследующие. Его прикосновения стали более целенаправленными, более голодными. Он перевернул его на бок, к себе, и его рука снова легла на его ягодицу, но уже не сжимала, а нежно поглаживала, пальцы слегка задевали чувствительную кожу внутренней стороны бедра, вызывая новую, ленивую волну возбуждения. — Чувствуешь? — его голос стал ниже, в нём снова зазвучала знакомая хрипотца. — Ещё не всё кончилось. Ты снова готов для меня. Твоё тело... оно просто не может насытиться мной, хах. Его дыхание стало чаще, горячее. Он притянул Флинса ещё ближе, и тот почувствовал твёрдое, влажное возбуждение альфы, прижатое к его бедру. Рери начал медленно, почти незаметно двигать бёдрами, имитируя ритм секса, мягко теряясь о его ногу. — Я не могу больше ждать, — прошептал он, и в его тоне уже не было места нежности, только чистое, неподдельное желание. — Я должен быть внутри тебя. Сейчас. И это «сейчас» прозвучало как приговор и как обещание. Он перевернул Флинса на спину, его руки раздвинули его бёдра, и в следующее мгновение он приник к нему, его тело полностью накрыло его, а губы прижались к его шее в безмолвном, но красноречивом требовании. — Ты... — снова выдохнул Флинс, но теперь в его голосе не было ни капли неуверенности. Только жаркая, влажная мольба. — Я здесь, — прошептал альфа в ответ, проводя губами по его челюсти, шее, ключицам. — Всё, я здесь. Он медленно, давая ему привыкнуть, вошел в него. Флинс резко вскрикнул, его тело напряглось, ногти впились в кожу Рери. Боль была острой, неизбежной. Но альфа не останавливался, не давая отступить, заполняя его собой, своей тяжестью, своим жаром. Он прижимал его к матрасу, чувствуя, как то самое урчание, прерванное на секунду, возобновилось с новой силой — уже не как звук покоя, а как голодный, требовательный гул. — Мне так тяжело терпеть..., — с трудом выдавил Рери, двигаясь внутри него с медленной, неумолимой силой. Каждый толчок был клятвой. Каждый стон Флинса — ее подтверждением. Омега закинул голову, его глаза были закрыты, по щекам текли слезы — от боли, от переполнявших его чувств, от полного крушения всех стен. Его ноги обвились вокруг бедер Рери, притягивая его глубже, и это было самым честным ответом. Их ритм ускорился, рождаясь из общего дыхания, из синхронного биения сердец. Рери прижал лоб к его плечу, его собственное тело было на грани. Он смотрел на него, на его разомлевшие черты, на полуоткрытые губы, на метку на своей шее, которую он чувствовал теперь каждой клеткой. Когда пик настиг их, Флинс закричал, глухо и отчаянно, вцепившись в него, а Рери, с рычанием, похожим на триумф, излился в него, навсегда стирая границы между «своим» и «чужим». Тишина, наступившая потом, была оглушительной. Альфа, тяжело дыша, чуть приподнялся, не в силах отпустить его, и снова притянул к себе. Рери провел рукой по его мокрым волосам и понял, что никогда в жизни не чувствовал себя таким полным и таким... правильным. И все погрузилось в туман разврата и желания. Эта передышка длилась совсем мгновение. Он вновь вошел медленно, но без колебаний, заполняя его собой — неумолимо, как прилив. Флинс вскрикнул, и его крик был резким, обожжённым, но пальцы не оттолкнули, а впились в плечи Рери, притягивая его ближе, глубже. Внутри него было невыносимо тесно, жарко и влажно, каждый сантиметр его плоти яростно сопротивлялся и в то же время жадно впускал, приспосабливаясь к форме, размеру, самому существу альфы. — Тише... держись, котёнок... — хрипло прошептал Рери, чувствуя, как его собственное тело горит, а в висках стучит кровь. Он замер, давая ему привыкнуть, и склонился над ним, покрывая его лицо, шею, грудь мелкими, горячими поцелуями, смешанными с солёным вкусом его слёз. И тогда тело Флинса начало меняться. Напряжение, сковывавшее его, стало таять, уступая место новой, незнакомой пластичности. Внутренняя дрожь, сначала болезненная, переросла в ритмичные, едва уловимые пульсации, которые обволакивали Рери, затягивая, призывая его двигаться. Влажная, обжигающая плоть сжималась вокруг него с такой силой, что у альфы помутнело в глазах. Это уже не было сопротивлением. Это была просьба. — Вот так... вот так... — бормотал альфа, теряя остатки контроля, и начал двигаться, находя угол, который заставил омегу выгнуться с глухим, захлёбывающимся стоном. Каждый толчок был глубже, каждый звук, вырывавшийся из груди омеги, — слаще. Воздух наполнился густым, пряным запахом их общего возбуждения, смешанным с запахом пота, крови и дикой, первозданной близости.Рери не выдержал. Сдержанность, которую он так старательно сохранял, лопнула под натиском этого молящего, отзывчивого тела. Он вогнал себя в Флинса до самого основания, заставив того издать звук, средний между рыданием и стоном наслаждения. Внутри было невыносимо — плотно, влажно и так горячо, будто сама плоть омеги превратилась в расплавленный шёлк, обволакивающий его, подчиняющий себе каждый нерв. Его бедра заработали в новом, яростном ритме, уже не сдерживаемые осторожностью. Каждый толчок заставлял пружинящую кровать отчаянно скрипеть, а Флинса — издавать всё более разбитые, беспомощные звуки. Его ноги, всё ещё обвитые вокруг поясницы Рери, судорожно сжимались, прижимая альфу ещё ближе, ещё глубже, словно он боялся, что тот остановится. — Мх...Рери... — его имя на губах Флинса было не мольбой о пощаде, а молитвой, полной отчаяния и одержимости. Рери наклонился, прикусил его распухшую нижнюю губу, чувствуя её солёный вкус, и прошептал прямо в его губы, с каждым отрывистым толчком: —Чей?.. Скажи... Чей? Флинс зажмурился, содрогаясь от нового, ещё более мощного спазма внутри. Его пальцы вцепились в простыни. —Твой... — вырвался у него сдавленный, разбитый шёпот. — Твой! Это признание, вырванное самой плотью, стало для Рери последней каплей. Он с рыком, в котором смешались бесспорная победа и неистовство, вогнал себя в него в последний раз, намертво пригвоздив к кровати, и его семя, горячее и густое, заполнило омегу, словно ставя последнюю печать на его праве. Флинс взвыл под ним, его собственное семя брызнуло на живот, а тело затряслось в долгих, нескончаемых конвульсиях, всё ещё сжимая Рери изнутри с такой силой, что у того начало вести разум с новой силой. Альфа рухнул на него, не в силах удержать собственный вес, всё ещё полный, всё ещё пульсирующий внутри него. Воздух в комнате был густым и тяжёлым, пахло потом, сексом и медленно остывающими телами. Под ним Флинс дышал прерывисто и часто, его грудь вздымалась, а пальцы всё ещё судорожно впивались в спину альфы. Они лежали так, может, минуту, может, десять, пока бешеный гул в ушах не начал понемногу стихать, сменяясь оглушительной тишиной. Рери, наконец, нашёл в себе силы приподняться на локтях, боясь раздавить его. Он заглянул в лицо Флинса. Тот лежал с закрытыми глазами, ресницы были мокрыми и слипшимися от слёз. По его вискам и шее струился пот, смешавшийся со следами крови от случайной царапины. Он был абсолютно разбит, опустошён, но на его лице не было ни тени прежней суровости — только усталая, почти детская беззащитность. Рери медленно, стараясь не причинить боли, вышел из него. Флинс вздрогнул и тихо ахнул, его тело снова сжалось в мимолётной судороге. Из него вытекло немного семени, тёплого и липкого, оставившее влажный след на внутренней стороне его бедра. Рери смотрел на это, и что-то в его груди сжалось — не жалостью, а чем-то гораздо более глубоким, почти благоговейным. Он сделал это. Он пометил его не только снаружи, но и изнутри. Его омега лежал перед ним, нося в себе его след, и это зрелище было сильнее любой метки на шее. Он наклонился и коснулся губами его влажного виска. —Всё, — прошептал он хрипло. — Всё, котёнок. Флинс не ответил. Но его рука, лежавшая на простыне, слабо пошевелилась, и его пальцы нашли руку Рери, сжав её с едва ощутимым, обессиленным давлением. Это было больше, чем любые слова. Он медленно поднялся с кровати, его мышцы приятно ныли. Он прошёл в крошечный санузел их блока, намочил полотенце под тёплой водой и вернулся. Флинс лежал в той же позе, словно не в силах пошевелиться. Его дыхание стало ровнее, но веки всё ещё были тяжелы. Рери сел на край кровати и начал вытирать его тело — сначала живот, испачканный его же семенем, затем внутреннюю сторону бёдер, где смешались их выделения. Он делал это медленно, почти ритуально, с непривычной для него нежностью. Омега вздрагивал от прикосновений, но не сопротивлялся, лишь тихо вздохнул, когда тёплая ткань коснулась самых чувствительных мест. — Всё, почти закончил, — бормотал Рери, больше для себя, чем для него. Он откинул мокрое полотенце на стул, потом осторожно перевернул Флинса на бок, чтобы смять и сбросить на пол запачканное покрыыало. То, что было под ним, оказалось чистым. Рери натянул его, уложил Флинса обратно и накрыл его одеялом, подоткнув края. Только тогда он лёг рядом, повернувшись на бок, чтобы видеть его лицо. Лунный свет из окна падал на скулу его мальчика, на тёмные ресницы, на расслабленный рот. Он дышал ровно и глубоко, казалось, погрузившись в сон сразу после оргазма. Но даже во сне его рука искала Рери, и её пальцы слабо сцепились с его пальцами. Рери смотрел на него и чувствовал не просто удовлетворение, а что-то большее — тихое, всепоглощающее чувство принадлежности. И он знал. Он знал с абсолютной, животной уверенностью, что этим разом они не ограничатся. Что эта ночь — не конец, а только начало. Что как только Флинс проснётся, его тело, его инстинкты, сама его плоть, помнящая заполненность, будут требовать повторения. И он, Рери, будет давать. Снова и снова. Пока эти требовательные урчания, эти покусывания и этот взгляд, полный уже не гнева, а одержимости, не станут их новой обыденностью. Он притянул спящего Флинса к себе, чувствуя, как тот бессознательно прижимается к его груди, и закрыл глаза. Впервые за долгие месяцы их странного танца в его душе была не дыра от сомнений, а спокойная, твёрдая уверенность. Всё только начинается.