любовь - смерть душевного покоя

      он хочет исчезнуть.       решение не самое здравое, но что в его жизни вообще можно назвать нормальным?       открытый гей посреди консервативной кореи. двадцать пять лет, родители, которые считают его ориентацию не более чем блажью, работу — игрушками и глупостями.       а парень…       — я женюсь, сонхва… — в глазах хонджуна липкий страх и тонна сожаления. — в мае свадьба.       — ты… что? — комната плывёт перед глазами, дурацкое постельное, купленное к новому году, выпадает из рук, скользя красным шёлком на пол. — ты так шутишь, джун?       — прости меня…       — прости? мы вместе почти два года. ты обещал всё решить ещё несколько месяцев назад, а сейчас ты мне говоришь, что женишься?       уже за пару недель до этого разговора сонхва понимал, что что-то не так. хонджун стал больше задерживаться на работе, меньше уделять времени их совместной жизни, свалив весь быт на сонхва. он стал дёрганным и нервным, но старался не срываться на него, просто уходя в себя.       — сонхва, прости меня. ты сможешь найти себе кого-то достойного…       — ты думаешь, мне нужен кто-то другой? — слёзы душат, не давая нормально дышать, но сонхва распаляется всё больше. — я просил лишь одного — взять свои яйца в кулак и сказать родителям, что съезжаешь. хонджун, сколько можно? мы, вроде как, живём здесь вместе, но ночуешь ты то тут, то дома. и приезжаешь сюда, только когда у тебя появляется «окно» в твоём постоянно забитом расписании! и где ты повернул не туда и успел найти себе невесту?!       — я не искал. меня поставили перед фактом: дахён в жёны — бизнес в наследство, а дальше — делай, что хочешь.       — а ты что? что делать будешь? одну задницу не уместить на двух стульях, хонджун.       — сонхва, пожалуйста…       — знаешь, ким хонджун, иди ты… мне не нужен твой бизнес, чтобы любить тебя, мне нужен ты. я не идиот, прекрасно понимаю, что совершить каминг-аут в двадцать пять — сложно, и я просил тебя не об этом, но только, блять, об одном…       — о честности. — хонджун выдыхает рвано, смотрит в глаза загнанным зверем.       — и за неё я тебе благодарен, хоть и пованивает она, твоя честность…       — сонхва, это просто формальность. я же её не люблю. я просто вступлю в наследство, и дальше мы уедем, как и хотели.       — ты себя слышишь? ты ей хоть сказал, что ты гей? может, бедная девушка влюблена в тебя, строит в голове счастливую семью. сначала ты мне предлагаешь искать себе кого-то, теперь оправдываешься…       сонхва зло, разочарованно смеётся, смахивая солёную влагу со щёк.       — не передёргивай, сонхва, прошу! мы ещё даже не виделись. это договорной брак, я же говорю тебе.       — я не готов сейчас продолжать этот разговор, хонджун.       в голове вой, набатом бьёт обида и страх.       но сонхва старается удержать себя в руках, хотя бы снаружи.       — хва-я… — хонджун потянулся рукой в попытке заправить волосы, что выбились из-за уха, но тот дёрнулся от него так, что чуть не снёс маленький столик. — пожалуйста, я так сильно…       — не трогай меня, джун. не сейчас. просто уйди.       за закрытыми дверями сонхва позволил эмоциям взять верх, он плакал, сжимаясь в комок на этих чёртовых красных простынях, пропитывая шёлк горем, размазывая по щекам тушь и остатки гордости.       вернись! вернись, обними меня, скажи, что это просто глупая, дурацкая шутка. поцелуй, как умеешь только ты, чтобы пробрало жаром до костей, чтобы смыло этот ужасный холод, что пробирается в самые тёмные уголки души.       — вернись, хонджун… — сонхва дрожит не то от холода, не то от несправедливости. — прошу тебя…       но его просьбу так никто и не выполнил, а слова растворились в ночной тишине.

***

      их планы, мечты и тревоги. их он привёз с собой, к сожалению. всё хочется взять и сжечь. развеять пепел над грёбаным гудзоном и забыть, как страшный сон.       только сонхва не сможет. правду говорят, любовь — смерть душевного покоя.       он чувствует себя никому не нужным, даже здесь, хоть юнхо и уён не дают ему провалиться в эту пучину совсем глубоко.       но при этом всё просто слишком… больно.

***

      тот разговор что-то сдвинул в голове сонхва, и следующим утром он начал действовать.       родители, в целом, давно в нём разочарованы, к новости, что сын планирует переехать на другой конец земли, они отнеслись очень ровно. сестра просто обняла его и сказала, что всегда будет рядом.       ответ по резюме получен, чемоданы собраны.       слёзы пролиты, чувства задушены.       мелочно и малодушно.       но в хонджуне был весь его мир. и он же стал двигателем прогресса, сломав что-то внутри. они всё тянули, ссылаясь на учёбу/работу/семью… на всё что угодно, лишь бы не брать на себя ответственность за свои чувства и желания.       сонхва понадобилась неделя на то, чтобы сделать выбор: город/квартира/компания. всё сложилось как пазл, которому из деталек не хватало лишь капельки злости и отчаяния.       неделя… как смешно.       оказывается, нужна всего лишь неделя и разбитое сердце. 22:15 hwa: «это моё последнее сообщение, джун. ты так и не прочёл мои предыдущие, да и к чёрту, на самом деле. я всё ещё люблю тебя, что бы ты со мной ни сотворил. если ты захочешь меня найти — поговори с йерим. я не знаю, сколько тебе понадобится времени, и захочешь ли ты вообще что-то менять в своей жизни, решишься ли. спасибо, что дал мне стимул и показал, что я, на самом деле, смелее тебя»       он блокирует телефон, вздыхая и собираясь с силами.       стоя посреди шумного аэропорта в одиночку, он оглядывается по сторонам, так легко принимая факт того, что жизнь не стоит на месте.       — сонхва! — женский окрик пробивается сквозь шум толпы, заставляя сердце болезненно сжаться. — сынок, мы успели!       — мам? вы зачем здесь? — в голосе слышны предательские слёзы. — я же просил меня не провожать…       — мы, может, и не одобряем ни твой жизненный выбор, ни твои предпочтения, но ты всё ещё наш сын. — голос отца ворчливый, суровый, показывающий, как тяжело ему даётся даже нахождение в этом месте. — и, если тебе это нужно, ты волен поступать, как знаешь. может, иногда могло показаться, что мы излишне консервативны, но и ты…       — джонхван, хватит. сонхва, милый, иди сюда.       женщина суетливо отпихнула мужчину от сына, мягко взяла его лицо в свои ладони, продолжая говорить:       — ты — потрясающий. очень умный, глубокий и замечательный человек. ты смотришь на этот мир совершенно другими глазами, ты видишь дальше и глубже остальных. — женщина мягко стирает текущие по щекам парня слёзы, продолжая свой монолог. — даже если ты хочешь иначе, если стремишься совсем не к тому, чего мы от тебя ожидали, ты всё ещё наш сын, а какие родители смогут бросить своего ребёнка на пороге таких важных изменений? иди только вперёд, не останавливайся. меняйся, живи так, как ты хочешь, потому что ты — можешь. я люблю тебя, сонхва.       объятия такие мягкие и тёплые, слегка влажные от пролитых слёз, но такие нужные.       внезапно дышать становится легче, понимая, что хотя бы с родителями ниточка остаётся неразорванной, и как будто становится даже крепче.       кто-то, несомненно, очень умный, сказал однажды: мы остаёмся детьми, пока живы наши родители. и сейчас он чувствует это как нельзя чётко и ярко: взрослый высокий парень, плачущий в объятиях маленькой, хрупкой по сравнению с ним женщины, чувствующий себя одновременно самым слабым и самым сильным, способным на всё человеком.       отец мягко похлопал сына по плечу, показывая на табло.       — сонхва, посадка на твой рейс начинается.       — спасибо вам, правда, — в голосе тепло и благодарность, смешанные с грустью и толикой страха перед будущим. — за всё спасибо, я люблю вас.       — и мы тебя, даже если мы мало это показывали.       объятия отца короткие, но крепкие, с каким-то послевкусием покоя.       сонхва подхватывает сумку, что берёт с собой в ручную кладь, но внезапно мама обнимает его снова, прижимаясь губами к уху:       — милый, на дне твоих глаз я вижу осколки разбитого сердца. прошу, не давай этому поглотить тебя. ты сильный и замечательный, и тебя есть за что не просто любить — боготворить. всё либо наладится, либо ты найдёшь человека, что полюбит тебя гораздо сильнее. — сонхва упирается в глаза матери немым вопросом, не понимая, как она догадалась. — ну, и давай по-честному, внуков я могу понянчить и от йерим, когда она наконец созреет!       от улыбки, озарившей её лицо, сонхва сам начинает смеяться, успокаиваясь окончательно. он понимает, что был эгоистичен, но сейчас искренне благодарен родителям за то, что они не оставили его одного.       оборачиваясь, он коротко машет рукой еле различимым в мельтешащей толпе мужчине и женщие, скрываясь от их взора в арке, под светящейся табличкой с рейсом в четырнадцать часов «сеул — нью-йорк».