Уроки доверия

В Большом зале, как обычно, царила утренняя суета. За столом Когтеврана седьмой курс обсуждал последние новости школы с тем самым видом превосходства, который бывает только у выпускников. — ...и поэтому, если этот мудак ещё раз попробует подкатить ко мне с этой своей «аристократической» ухмылкой, я превращу его мантию в школьную форму Хаффлпаффа, — с нескрываемым раздражением вещала Ава, поправляя прическу. Сандра прыснула, едва не поперхнувшись соком: — Да ладно тебе, Ава. Он просто пытается хоть как-то привлечь твое внимание. А ты видела, как Маркус пытается выглядеть загадочно? Это же смешно! Им по семнадцать, а ведут себя, как компашка Поттера. Элизабет сидела чуть поодаль, методично помешивая холодный кофе. Её мысли были далеки от обсуждения романов однокурсников. Она была сосредоточена на том, чтобы не выдать своего внутреннего напряжения. Раздражение на Люпина не утихало — оно превратилось в какой-то холодный, неприятный узел где-то под ребрами. Каждое утро начиналось с этой проверки на прочность: «смогу ли я просидеть в одном зале с этим человеком и не сорваться?». Мириам Монтегю, как обычно, эффектно приземлилась на скамью, несмотря на косые взгляды Авы и Сандры. — Вы не поверите, какой цирк я наблюдала в коридоре, — прошептала Мириам, наклоняясь ближе. — Этот мелкий Малфой опять что-то вынюхивал у кабинета Снейпа. Господи, они на третьем курсе, а гонора — будто они уже захватили министерство. — Пусть хоть на голове стоят, — отмахнулась Сандра, лениво рассматривая свои ногти. — Главное, чтобы не под ногами. У нас экзамены на носу, а эти дети только и делают, что шумят в коридорах. Элизабет молчала. Она чувствовала, как по залу пронеслось привычное оживление — вошли преподаватели. Она не поднимала глаз, уткнувшись в тарелку, но её спина напряглась сама собой, превращаясь в натянутую струну. Она чувствовала присутствие Люпина так же отчетливо, как чувствуют приближение грозы. Его «вмешательство» в тот день казалось ей чем-то грязным, нарушающим её границы. Она не просила его жалости. Она вообще не просила его замечать что-то, кроме своих оценок. — Кстати, Лиз, — Мириам вдруг переключилась на неё, — ты идешь на отработку к Флитвику сегодня? Или ты опять собираешься запереться в библиотеке? Ты в последнее время стала какой-то... колючей. Даже с нами. — Я просто хочу закончить этот год без приключений, Мириам, — ответила Элизабет, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У меня нет времени на пустые сплетни. В этот момент Римус Люпин проходил мимо их стола. Его шаги были мягкими, почти бесшумными. Элизабет даже не повернула головы, но её рука непроизвольно сжалась в кулак под столом. «Не вздумай. Только не делай вид, что ты меня видишь», — мысленно приказала она ему. Люпин прошел мимо, даже не замедлив шага, и направился к преподавательскому столу. Он был предельно вежлив с Макгонагалл, что-то ответил Снейпу, но ни разу не посмотрел в сторону Когтеврана. Элизабет выдохнула. Но вместо спокойствия пришло осознание: его игнорирование бесило её ещё сильнее, чем его сочувствие. Это было так, словно он считал её своей «тайной», которую он бережет, и от этой мысли внутри всё закипало. — Всё, с меня хватит, — бросила она, резко отодвигая тарелку. — Ты даже не доела, — удивленно протянула Сандра. — Я сыта, — отрезала Элизабет, поднимаясь. Она не хотела находиться здесь ни секунды дольше. Каждое движение Люпина в этом зале казалось ей личным вызовом, и она была сыта этим по горло. Элизабет даже не помнила, как оказалась за пределами Большого зала. Она не шла — она почти летела по каменным плитам коридоров, чеканя шаг каблуками туфель. Холодный воздух замка, казалось, должен был охладить её пыл, но внутри всё клокотало от ярости на саму себя и на то, что этот человек посмел занять место в её мыслях. Она свернула за угол, огибая лестничный пролет, который в это время суток имел привычку менять направление. Элизабет даже не притормозила — она знала этот маршрут до автоматизма. Ей нужно было пространство. Тишина. Пустота, в которой не будет ни любопытных глаз подруг, ни того... спокойствия Люпина. «Дурак. Какой же он самодовольный дурак», — проносилось у неё в голове, пока она почти бегом преодолевала очередной пролет. — «Кто дал ему право думать, что он может проявлять участие? Кто дал ему право смотреть на меня с этим пониманием, будто он прочитал мою биографию по одной царапине на руке?» Она чувствовала, что задыхается, хотя физически нагрузки было недостаточно для одышки. Это был спазм — реакция на вторжение. Она привыкла, что её жизнь — это безупречный фасад: идеальные оценки, холодная вежливость, никаких лишних вопросов. Люпин же в один момент разбил этот образ идеальной девочки. Элизабет свернула в боковой коридор, ведущий к старым неиспользуемым классам, где почти никогда не было учеников. Её дыхание стало тяжелым и прерывистым. Она завернула в тупик, надеясь, что здесь, среди пыльных гобеленов и тишины, она наконец сможет просто остановиться и перестать чувствовать этот фантомный вес его взгляда на своих плечах. Она резко остановилась, вцепившись пальцами в холодный подоконник. Её била мелкая дрожь. — Ненавижу, — прошептала она в пустоту коридора, и её собственный голос показался ей чужим — дрожащим и злым. Ей нужно было спрятаться. Спрятаться так глубоко, чтобы никто — особенно этот человек — не смог снова подобраться к её границам. Она не хотела, чтобы он видел её сломленной. Она хотела быть той Элизабет Краузе, которую никто не смеет жалеть. Элизабет не следила за временем. Мир вокруг перестал существовать, оставив лишь пыльный коридор с высокими сводчатыми окнами. Она сидела на широком каменном подоконнике, бездумно свесив ноги в тяжелых туфлях, они мерно покачивались в воздухе, словно маятник часов, отсчитывающих секунды её одиночества. Голова была опущена, светлые волосы падали на лицо, закрывая его, как занавеска. Элизабет пристально, почти гипнотически разглядывала въевшиеся в старый мрамор пола разводы, пытаясь найти в них какой-то порядок, который помог бы успокоить хаос внутри. Тишина была почти осязаемой, нарушаемой лишь далеким, едва уловимым гулом замка. Но вдруг эту хрупкую завесу тишины разрезал спокойный, слишком уверенный голос, донесшийся откуда-то сбоку: — Я так и знал, что ты здесь. Элизабет замерла. Её ноги перестали раскачиваться, застыв в воздухе. Она медленно, как будто каждое движение давалось с неимоверным трудом, подняла голову. По коридору, не спеша, приближался Люпин. Его шаги по каменным плитам звучали глухо и размеренно — этот звук она узнала бы из тысячи. Он не выглядел так, будто искал её специально, скорее — будто просто знал, где она может «спрятаться». В её глазах на долю секунды отразилось искреннее возмущение. Она сидела там, сгорбившись, сжав пальцами край холодного камня, и смотрела на него исподлобья. Весь её вид — от плотно сжатых губ до напряженной позы — кричал о том, что она не хочет здесь никого видеть, и уж тем более — его. Она не сдвинулась с места, продолжая сидеть на подоконнике, но руки невольно сжались в кулаки. — Зачем вы здесь, профессор? — добавила она, стараясь придать своему тону максимум ледяного спокойствия. — У вас, кажется, должны быть дела поважнее, чем выслеживать учеников по коридорам. Или в учебной программе этого года появился новый пункт: «как вывести из себя студентку седьмого курса»? Элизабет вызывающе посмотрела на него, надеясь, что её взгляд достаточно холоден, чтобы он понял: ей не нужны ни его слова, ни его присутствие. В её голове пульсировала только одна мысль: «Уходи. Просто развернись и уйди». Люпин сделал осторожный шаг вперед, и этот жест показался Элизабет не просто нежелательным, а настоящим актом агрессии в её сторону. Она чувствовала себя так, будто он снова пытается пробраться за её спину, в ту «запертую комнату», куда она никого не пускала. — Вы думаете, что имеете право, — проговорила она почти шепотом, глядя на него с неприкрытой неприязнью, — лезть туда, куда вас не просили. Это не ваше дело. Никогда не было вашим делом. Так что просто оставьте меня в покое. Люпин не обиделся. Наоборот, он тихо рассмеялся — коротко и мягко. Его совсем не задело то, как она на него накинулась. Похоже, такая агрессивная защита только позабавила его, будто он видел в этом что-то очень знакомое. — «Вывести из себя»? — переспросил он, склонив голову набок. Его лицо стало чуть расслабленнее, в уголках глаз появились добрые морщинки. — Элизабет, у меня нет цели тебя злить. Ты защищаешься так, будто я твой враг. Он сделал еще один шаг к ней — медленно и спокойно, как будто просто прогуливался. Её грубость словно отскакивала от него. Он не собирался читать нотации или делать вид, что он обижен на её слова. — Ты думаешь, я лезу к тебе в душу, — сказал он, глядя на неё без всякой жалости, просто внимательно. — Но я здесь не для того, чтобы копаться в твоих секретах. И твоя попытка играть роль холодной и недоступной девушки сейчас выглядит скорее комично, чем убедительно. Он слегка пожал плечами, не проявляя ни капли строгости. Казалось, он искренне развлекался, глядя на то, как она пытается казаться грозной. Для него её ярость была лишь способом спрятаться, и он это прекрасно видел. — Можешь злиться на меня сколько хочешь, Краузе, — добавил он, не сводя с неё спокойного взгляда. — Можешь даже проклясть, если тебе станет от этого легче. Но твоя злость сейчас — это просто еще один способ не признавать, что ты просто очень устала. Элизабет застыла, сжав кулаки. Его спокойствие и то, как легко он «раскусил» её игру, бесили её до дрожи. Она чувствовала себя ребенком, которого поймали за попыткой казаться взрослой. Элизабет открыла рот, чтобы выпалить очередную колкость, но слова застряли в горле. Она издала какой-то нечленораздельный, сдавленный звук, похожий на возмущенное пыхтение, и тут же осеклась. От того, что она не смогла подобрать достойный ответ, её лицо залилось краской — не от смущения, а от бешенства. Она с силой сжала губы, до боли впиваясь зубами в нижнюю губу. Её брови сдвинулись к переносице, создавая резкую складку. Она чувствовала, как внутри всё кипит: от его спокойствия, от того, что он видит её насквозь, и от того, что она сама сейчас выглядит как растерянный подросток, а не как уверенная в себе аристократка. Люпин лишь чуть заметно приподнял бровь, наблюдая за её попытками вернуть самообладание. В его взгляде не было издевки, скорее — легкое любопытство, которое злило Элизабет еще сильнее. — Ну же, — тихо сказал он, видя, как она сжимает кулаки так, что костяшки побелели. — Если хочешь что-то сказать, скажи. Она сделала глубокий вдох, пытаясь успокоить дыхание, но это только подлило масла в огонь. Ей хотелось ударить его — или хотя бы со всей силы хлопнуть дверью, которая находилась в конце коридора. Она чувствовала себя загнанной в угол, и это бессилие пугало её больше всего остального. — Бесите..— Элизабет буквально выплюнула это слово, как будто оно жгло ей язык. Её голос сорвался, превратившись в хриплый полушепот. Люпин в ответ лишь улыбнулся. Это была не насмешливая, а какая-то усталая, понимающая улыбка, которая делала всё только хуже. Он не стал спорить, не стал оправдываться или снова пытаться что-то объяснять. Он просто смотрел на неё с этим своим спокойным выражением лица, будто признание в ненависти было для него самым ожидаемым ответом. — Знаю, — сказал он просто, даже не пытаясь скрыть свою легкую усмешку. — Это гораздо лучше, чем если бы ты молчала и делала вид, что ничего не происходит. Элизабет смотрела на него, тяжело дыша. Его спокойствие действовало на неё как красная тряпка на быка. Ей хотелось, чтобы он разозлился, чтобы он начал кричать, чтобы он был хоть немного похож на неё сейчас, а не на этого невозмутимого преподавателя. Она сжала зубы так сильно, что заныли челюсти. В коридоре стало невыносимо душно. Она поняла, что если останется здесь хоть на секунду дольше, то просто сорвется на крик, который услышит весь этаж. Элизабет не сдвинулась с места. Она осталась сидеть на подоконнике, плотнее обхватив себя руками, словно пытаясь защититься от всего мира. Она не хотела дарить ему удовольствие видеть, как она убегает — как напуганный ребенок. Вместо этого она осталась сидеть, глядя в окно на серый замок, и её пальцы до побеления вцепились в край камня. Люпин тяжело вздохнул, глядя на её напряженную спину. Он не стал напирать, а просто остался стоять на прежнем расстоянии. — Элизабет, — тихо произнес он, и в его голосе не было строгости, только какая-то усталая прямота. — Тебе нужно учиться доверять людям. Хотя бы иногда. Нельзя всю жизнь прожить, ожидая удара в спину от каждого, кто просто хочет помочь. Эти слова ударили по ней больнее, чем любой крик. Она медленно повернула голову, посмотрев на него с плохо скрываемым отвращением. — Доверять? — она хмыкнула, и этот звук был полон горькой иронии. — Вы, наверное, считаете себя очень благородным, да? Даете советы, пытаетесь «исцелить» студентку, которую даже не знаете. Она снова отвернулась к окну, чувствуя, как внутри всё сжимается от ненависти к его правильности. — Люди вроде вас всегда говорят о доверии, — добавила она уже тише, глядя на разводы на стекле. — Вы понятия не имеете, о чем говорите. Так что, профессор, оставьте свои нравоучения для тех, кому они нужны. Я не собираюсь «учиться доверять». Я собираюсь просто закончить этот год и забыть об этом месте как о страшном сне. Она чувствовала, что всё ещё дрожит, и это её бесило. Она сидела, свесив ноги, и старалась дышать ровно, чтобы он не увидел, как сильно его слова задели её за живое. Люпин тяжело вздохнул. Он смотрел на нее долгим, спокойным взглядом, в котором не было ни капли давления, а лишь какая-то усталая, но твердая уверенность. — Краузе, — негромко сказал он, и в его голосе прозвучало что-то такое, от чего у Элизабет внутри все болезненно сжалось. — Перестань бороться со мной. Я же на твоей стороне. Элизабет, все еще сжимавшая край подоконника так, что пальцы побелели, глухо хмыкнула себе под нос. Она не обернулась, продолжая изучать трещины на камне. — Вы просто невыносимы — пробурчала она, стараясь, чтобы это прозвучало как можно более ядовито, но в голосе проскользнула детская обида. Люпин на секунду замолчал, а потом она увидела, как он тихо, почти тепло улыбнулся — она буквально почувствовала эту улыбку спиной. — Значит, с завтрашнего дня начинаются уроки доверия, — негромко произнес он, и в этих словах прозвучало что-то окончательное, не подлежащее обсуждению. Элизабет вздрогнула. Она резко повернула голову, собираясь возмущенно спросить, что это за бред, но Люпин уже развернулся и, не оглядываясь, неспешным шагом направился по коридору, оставив ее одну с этим странным, пугающим и совершенно нежеланным «расписанием».