love?

— Я нашёл тебе парня. — Чего? Сынмин дёргается, переворачивая в этот момент оладушек, и тот пачкает сырым тестом бортик сковороды. Недовольное цыканье слетает с его губ. Ну вот как так? Косой взгляд направляется в сторону брата. — Я говорю, парня тебе нашёл! — чуть громче повторяет, раскачиваясь на стуле, сидящий за обеденным столом Чонин. Тот уже скрипит задними ножками, и Сынмину порой кажется, что ещё немного, и они отвалятся. — Не качайся на стуле, это, во-первых. А во-вторых, зачем? Последний оладушек оказывается на тарелке. Он выбивается из общей массы ровных и аккуратных кругляшков – немного неказистый и овальный. Сынмин сдвигает его в сторону, чтобы съесть самому, а Чонину оставить те, что получились идеальными. Конечно, на вкус они все одинаковые, но почему-то он неосознанно подсовывает своему младшенькому всё самое лучшее. А, может, и осознанно. — Хочу, чтобы ты наконец-то выбрался куда-то из дома. Развеялся, — Чонин откладывает в сторону телефон, в котором копался. Его лучистый ясный взгляд теперь полностью обращён на Сынмина. На часах десятый час утра, а это недоразумение только соизволило подняться с кровати. Его взлохмаченные волосы с одной стороны торчат, как перья у растрёпанного воробья, а с другой, наоборот, прилизаны – наверняка, спал именно на этой. Ещё и мятый след от подушки на щеке, залипающие глаза, мятая футболка. Он был ещё совсем сонным и таким тёплым, что, казалось, перед Сынмином не молодой человек двадцати двух лет, а тринадцатилетний подросток. Сынмин тянется к нему, чтобы немного пригладить воронье гнездо на голове, ласково чешет за ушком, а Чонин ластится к ладони. Такая редкость в последнее время: чаще он дёргается, фыркает, выворачивается, смущаясь нежностей. А Сынмин так скучает по тому, каким тактильным и ручным он был в детстве. — Я выбираюсь! Хожу с тобой гулять, например, — Сынмин возвращается к завтраку. На плите уже готов кофе, сваренный несколько минут назад. Он методично разливает его по любимым чашкам. — В этом и проблема. Ты общаешься только со мной и с коллегами, – набив рот оладушками, чавкает Чонин. Этот торопыга всегда такой: всё, что вкусно – моментально отправляется в рот. Только Чонин и коллеги? Сынмин замирает с туркой в руках, вглядываясь в тёмную густую жидкость на дне. Он общается с… Аджумой, которая продаёт свежие овощи в магазинчике за углом. Она часто рассказывает ему о своих внуках. С мистером Чоном со второго этажа. У него очаровательный той-терьер, которого Сынмин любит чухать за ушками. С Феликсом, другом Чонина, который часто бывает у них в гостях. Они даже вместе играют в приставку, а иногда онлайн. Прекрасный солнечный парнишка. А ещё… с кем же ещё? Да и не суть, чем плохо это общество? Чем плохо то, что он общается только с Чонином? — Разве это проблема? — Сынмин вытряхивает кофейную гущу в мусорное ведро, оставляя турку в раковине. Он движется по кухне отточенными плавными движениями, расставляя на столе всё необходимое: чашки с ароматным напитком, пиалы с джемом и сгущёнкой, бутылку с шоколадным топпингом, пару тарелок – Чонин и аккуратность немного не совместимы, – и наконец-то усаживается сам. — Проблема. Твой мир крутится вокруг меня, а я... — Чонин перестаёт жевать, со всей серьёзностью заглядывая Сынмину прямо в глаза. — А я больше не ребёнок. Сынмин раскрывает рот, чтобы возразить, но так же быстро закрывает, не найдя нужных слов. А что он может сказать против? Ведь это чистая правда. Последние девять лет весь мир Сынмина сузился до одного единственного человека. Чонин, его любимый младший брат, стал для него центром Вселенной после того, как родители погибли в автокатастрофе. В тот момент Сынмину слишком резко пришлось стать взрослым несмотря на то, что ему уже было двадцать. Ответственным, сильным родителем для своего в то время ещё маленького брата. Тринадцать лет – осознанный возраст, но не настолько, чтобы позаботиться о себе самому. Эта роль выпала Сынмину. Пришлось поменять многое, расставить иные приоритеты. Пришлось отказаться от многого, чтобы выжить. В том числе, от отношений. Сынмин мог бы сказать, что не помнит, какими были его последние отношения. Но нет, он всё помнит, как это было и когда, и как он сам их разрушил. Он выбрал иной путь и ни о чём не жалеет. — Сынмин, — Чонин вновь привлекает его внимание, выдёргивая из собственных мыслей. На его лице сложные эмоции, которых Сынмин не видел прежде, и это не то чтобы пугает, но заставляет напрячься. Ему не нравится направление их разговора. — Ты, скорее всего, сейчас загрузишься, расстроишься или обидишься на меня, но, пожалуйста, послушай. Я ценю всё, что ты для меня сделал и продолжаешь делать. Ты – невероятный старший брат, пример для меня во многом, тот, на кого я равняюсь и всегда буду. Но ты продолжаешь видеть во мне того маленького заплаканного мальчика, сломанного потерей родителей, закрывая глаза на то, что я уже вырос, — Чонин тянется к Сынмину, касаясь ладони, лежащей на столе, чтобы сжать тонкие похолодевшие пальцы. — Минни, я уже взрослый, понимаешь? Я никогда ничего у тебя не просил, потому что видел, как ты стараешься на учёбе и подработках, чтобы я ни в чём не нуждался. Но также видел, как ты отказываешь в чём-то себе: какие-то новые вещи, развлечения и даже эмоции. Я никогда не видел, чтобы ты плакал, хотя ты не раз вытирал сопли мне. Поэтому сейчас хочу один раз попросить тебя о том, чтобы ты обратил внимание на себя, стал счастливым. — Но я счастлив… Чонин не даёт Сынмину договорить, сжимая ладонь крепче. Его некогда крохотный малыш с огромными глазами-вселенными, сейчас смотрел на него так решительно и по-взрослому, от чего Сынмин невольно прикусывает губу. Словно бы это не он старший в этой семье из двух человек, а Чонин. Действительно вырос. — Пожалуйста, Минни, — Чонин выводит круги на тыльной стороне ладони, надавливая подушечкой большого пальца. Так делал и сам Сынмин, когда успокаивал его. — Я не ребёнок. Я не умру с голода, если ты вдруг вечером задержишься не на работе, а на свиданке. Со мной ничего не случится, если ты вдруг найдёшь себе кого-то и не придёшь домой ночевать. Не стану нищим, если ты перестанешь меня обеспечивать, а потратишься на себя. Сынмин неотрывно смотрит на Чонина, слушая его монолог, в который ему запрещено встревать со своими «но». Он думал, что у него в запасе есть ещё несколько лет, прежде чем его лисёнок повзрослеет, возмужает и будет готов к самостоятельной жизни. Сынмин ловил себя на мыслях о том, что Чонин не будет жить с ним вечно. Придёт момент, когда он уйдёт из их квартиры, найдёт свою вторую половинку, а даже если нет, то захочет жизни без опеки. Он знал, что слишком сильно прикипел к такому ритму, когда он о ком-то заботится, решает возникающие проблемы, много впахивает, чтобы обеспечить комфортный уровень жизни для кого-то, но не для себя. И совершенно не понимает, как жить по-другому. Он забыл, каково это. Сынмин не выдерживает прямого взгляда Чонина, опуская свой на тарелку оладьев. Того самого, последнего, который получился неровным, — нет. В сторону Сынмина повернуты самые лучшие, самые красивые. Уголки глаз начинают припекать и пощипывать. — И когда ты успел таким стать, — он старается говорить ровно, но голос предаёт, подрагивая. — Давно, просто ты великий слепой, братец, — в голосе Чонина слышна улыбка, такая тёплая и подбадривающая. — Ты сам меня таким воспитал. Сынмин недовольно цокает, шмыгая забившимся от подступающих слёз носом. Интересно, именно так себя ощущают родители, когда гордятся своими детьми? Он поднимает взгляд, чтобы столкнуться с той привычной добродушностью, лёгкостью, наивностью, которые испускает Чонин двадцать четыре на семь. Сейчас, оценивая то, как он с ним разговаривал пару минут назад, каким огнём горели его глаза, он может с точностью сказать, что этот ребёнок — точная копия их матери, когда та начинала читать нравоучения. Возможно, Чонин и прав, и пришло время обратить внимание на себя. — Ладно, — Сынмин громко выдыхает, смиряясь с тем, что готов поддаться махинациям Чонина. — Что за парень? И почему ты решил, что я по парням? — На лбу у тебя написано, — Чонин привычно закатывает глаза, наконец-то решая приступить к завтраку. — Это мой хён из университета. — Если это Феликс, то сразу нет. Он милый, но не в моём вкусе. И вообще, парни младше меня не привлекают, — Сынмин отпивает остывающий кофе, придающий ему бодрости. — Феликс уже занят — это, во-первых. А во-вторых, хёну уже тридцать один. Сынмин давится горячим напитком, который чуть ли не носом стремится выбраться наружу. Активно кашляет, стуча себе по груди. Мысль о том, а не пора ли изучить окружение Чонина более пристально, настойчиво щекочет извилины. С другой стороны, уже поздно: он взрослый, а Сынмин не курица-наседка, чтобы запрещать с кем-то общаться. — Что за деды у тебя в друзьях… — Ты сейчас и себя оскорбил, ты в курсе? — Но мне нет ещё тридцати, а этому уже половина от шестидесяти, — Сынмин фыркает, активно начиная макать оладушек в малиновый джем. — Зато он подходит тебе по возрасту, всего два года разницы, — Чонин довольно мурлычет, явно наслаждаясь смятением Сынмина. Любит он выводить его на эмоции и знает, что тот ему ни в чём не откажет. — И он классный. Сынмин ведётся на эти уловки каждый раз. Но разве это не повод узнать, в каких кругах крутится его несносный брат? — Хорошо. Как его зовут? — Крис. Фото не покажу. Я уже договорился с ним о вашей встрече, тебе нужно только прийти в назначенное время и место, — Чонин многозначительно играет бровями. — Иностранец какой-то? Скажи честно, ты решил продать меня в рабство, чтобы избавиться от моего занудства? — Сынмин подпирает лицо рукой, всматриваясь в сияющее от самодовольства лицо. — Даже если так, сходи — от тебя не убудет. А не понравится, ты приведёшь мне весомые аргументы, и я больше не буду настаивать. — Не слишком ли легко? — Я просто уверен на все сто, что тебе понравится. Сынмин почти готов ослепнуть от яркой улыбки Чонина.

***

Утро воскресенья начинается с того, что Сынмина нагло и по-варварски стаскивают с мягкой, уютной кровати. Чонин совершенно бессовестно отправляет его в душ, приговаривая, что на свидания надо ходить отмытым с головы до пят. Сынмин вообще-то следит за гигиеной и достаточно проводит времени в ванной, чтобы быть в любое время дня и ночи чистым и благоухающим, но Чонина это совершенно не волнует. Он даже суёт ему свои парфюмированные средства, от которых шлейф сохраняется чуть ли не неделю. Складывается впечатление, что Сынмина без его ведома хотят выдать замуж, а иначе как ещё назвать всю эту суетливую, тщательную подготовку? Он вообще не собирался так уж сильно стараться. Да, он согласился сходить на это глупое «свидание вслепую», но лишь для того, чтобы не расстраивать Чонина. Сынмин не любит конфликты, не любит обижать младшенького, поэтому легко соглашается — только бы не видеть насупленного лица. Несомненно, Чонин прав в том, что ему пора подумать о себе, переключить спектр внимания, вот только готов ли Сынмин так резко прыгнуть в эти перемены? Способен ли он так быстро что-то изменить в себе? Он не питает надежд на сегодняшнюю встречу. То воодушевление, которое испытывает вместо него Чонин, так и не бередит душу за всё время сборов. Когда вообще последний раз Сынмин испытывал восторг не по отношению к брату, который хвастался перед ним своими достижениями в школе или на секциях, а по отношению к чему-то другому? Считается ли радостью покупка новой кастрюли? Или повышение на работе, когда он на радостях взял домой морепродуктов? Или… Да он сейчас и не вспомнит, чему вообще радовался за последние девять лет. Но он помнит своё первое свидание, когда ему было девятнадцать. Это был первый курс института. Кучерявый парень на два года старше него. Восторг — тот неприкрытый восторг, когда сердце трепыхалось, как бабочка в стеклянной банке, как заведённый моторчик детской игрушки. Разбросанный по всей комнате гардероб — ведь так сложно выбрать наряд, чтобы выглядеть самым красивым в его глазах. Сынмин тогда соврал маме, что идёт встречаться с девочкой со своего курса, а она лишь снисходительно улыбнулась, словно бы знала о сыне больше, чем он сам. Тогда, в девятнадцать, он был переполнен мечтами и эмоциями, грёзами о «долго и счастливо». Но уже через год сам прекратил всё без слов. Ушёл. Остались лишь вина и воспоминания. Сейчас Сынмин не испытывает ничего, кроме, разве что, незначительного волнения. Просто сходит, просто пообщается, просто вернётся домой — и всё забудется, останется как есть, на своих местах. Отношения — это не то, что в его возрасте имеет большую ценность. Он привык к своему одиночеству. Привык отдавать. Отвык принимать. Вряд ли найдётся тот, кто сможет поменять это мировоззрение. Вряд ли он кого-то пустит в свою душу. Но Чонин хорошо над ним сегодня постарался. Сделал укладку, едва заметный макияж, – подчеркнуть бездонные глаза и пухлые губы, чтобы «Крис умер от твоей красоты на месте», – а, порывшись в шкафу, нашёл шёлковую рубашку нежного голубого оттенка. Сынмин и забыл, что у него такая есть. Купил когда-то давно, просто потому что понравилось, хотел хоть раз себя порадовать, но так и не надел. Видимо, этого часа она ждала? Укороченные брюки – «Зря скрываешь свои ноги и фигуру под мешками!»; начищенные лаковые ботинки, которые Сынмин надевает только на мероприятия по работе. И вот, он усажен в такси, везущее его куда-то. Ему не раскрыли место свидания. Спасибо хоть разрешили взять телефон и бумажник, а то как-то совсем некомфортно, и лишь сильнее усиливало ощущение грядущего венчания вслепую. Глянув на себя украдкой в зеркало заднего вида, Сынмин смущённо осознает, что ещё никогда не чувствовал себя насколько красивым. На работе дресс-код простой, официально-деловой; дома он чаще в старых футболках и шортах, потому что купить новые рука не поднимается – лучше что-то взять Чонину; на редких прогулках – что-то удобное и спортивное. Волнение усиливается, когда такси останавливается у ресторана, в который не так легко попасть. Он слышал, как девушки на работе часто упоминали его, как ресторан мечты, где они бы хотели провести своё первое свидание. Ему точно сюда? Может, это какая-то ошибка? Выйдя из машины, Сынмин готов залезть обратно и направить водителя туда, откуда они приехали. Сынмин: А мне точно сюда? Слишком роскошно… Чонини: О, ты уже на месте? Отлично. Скажешь администратору, что у тебя встреча с Крисом, тебя отведут. Он тебя уже ждёт~ Сынмин: Что за друг у тебя такой?! С кем ты пытаешься меня свести?! Я сейчас домой поеду! Чонини: Даже не смей! Вообще не смей сегодня возвращаться домой, пока тебя хорошо не покормят и не оттрахают! Сынмин: Я не трахаюсь с незнакомцами на первом свидании! Чонини: Быстро зашёл в ресторан! А иначе будешь спать сегодня на улице. Сынмин: Ты ничего не попутал? Сынмин цыкает, получая в ответ игнор от Чонина. Вот тебе и брат — предатель, не иначе. Ну, он ему ещё устроит, как только вернётся домой. Но была не была. Сынмин идёт в сторону ресторана, оглядываясь по сторонам. Ему странно находиться здесь как человеку, который когда-то едва сводил концы с концами, работая на двух подработках, оплачивая учёбу в институте, коммунальные услуги и всё необходимое для учёбы Чонина. О чём он может поговорить с человеком, который с лёгкой руки может позволить себе поесть в таком месте? Сейчас, конечно, Сынмин получает нормально, да и Чонин начал подрабатывать, чтобы не трясти с него деньги на свои хотелки, но всё равно… Есть ощущение, что это не то место, в котором Сынмин должен и может находиться. Когда он заходит внутрь, чувство неправильности лишь обостряется. Появляются мысли о том, что сейчас он увидит этого Криса, извинится, вернёт деньги за такси и уедет назад. «Прекрати думать, что ты чего-то не достоин». Слова Чонина, сказанные во время сборов, ударяют по затылку. Легко сказать, чем сделать. Сынмин прожил с противоположной установкой слишком долго, чтобы за взмах ресниц измениться. — Добрый день. У вас забронировано? За маленькой стойкой у входа его встречает девушка-администратор с доброжелательной улыбкой. — Здравствуйте. Да, — Сынмин нервно закусывает губу, но быстро берёт себя в руки. — У меня здесь назначена встреча с Крисом. — Минуту, — она делает несколько кликов в планшете, прежде чем вновь вернуть внимание к Сынмину. — Пройдёмте, вас уже ожидают. Девушка направляется в сторону зала, увлекая за собой Сынмина. Он краем глаза осматривается по сторонам, цепляясь взглядом за гостей. Он словно бы не в своей тарелке, мышонок, загнанный в угол, которому не сбежать. Нет, здесь нет тех людей, которых он себе представлял — статных, в строгих пиджаках и вечерних платьях, от которых веет властью и тяжёлым дорогим парфюмом. Всё гораздо проще, но всё равно непривычно и чуждо. Не те уютные семейные ресторанчики, в которые они иногда ходят с Чонином. Они проходят весь зал, прежде чем оказываются в более уединённой, комфортной зоне, закрытой цветочной изгородью. Здесь немного тише и спокойнее. Всего несколько столов, один из которых занят. Сынмин пока не видит своего спутника за спиной девушки. — Вам сюда. Приятного отдыха, — девушка отходит в сторону, освобождая путь к столу. Но Сынмин замирает, прирастая к полу. «Кучерявый парень на два года старше него». Их первое свидание было в маленьком кафе на набережной, где подавали самые вкусные круассаны. — Чан? Чан. Чанни-хён. Как сладко это звучало тогда, так же сладко ложится на язык сейчас. Он привёл его в то кафе и сказал выбрать всё, что Сынмин захочет. Просил не стесняться, не беспокоиться о деньгах, а просто вкусно покушать. Сынмин знал, что третьекурсник подрабатывал тем, что писал курсовые на заказ, и в свободное время помогал одному из преподавателей, будучи лаборантом. Как же это льстило в те годы, что такой парень обратил внимание именно на него. Чан был популярен. Сынмин был маленьким первокурсником, для которого отношения были в новинку. — Сынмин? Чужой взгляд, полный не меньшего удивления, пронизывает, подобно электрическому току, забирается под кожу, в самую душу, осторожно касается подрагивающего сердца, наполняющегося воспоминаниями о прошлом. О том, что Сынмин старался не вытаскивать слишком часто, чтобы не было больно. Тот парень, чей образ он лелеял в своей голове, уже давно не парень. Мужчина. Возмужавший, крепкий, сильный, статный. Тот, на ком останавливается взгляд, когда замечаешь в толпе. Тот, о котором мечтают и в горе, и в радости. Тот, к которому чувства не остыли, но были затушены до тлеющих угольков. Сынмин не может оторвать взгляда, но и подойти ближе не может. Имеет ли он вообще право подойти к тому, кому, скорее всего, причинил нестерпимую боль, когда исчез? Девять лет назад Сынмин просто оборвал все связи: сменил номер и адрес, перевёлся на заочное обучение, появляясь в институте лишь на время сдачи экзаменов, много работал. Самостоятельно поставил крест на том, что расцветало в их душах и давало плоды. Вырубил и сжёг целый сад. Не оставил выбора ни себе, ни ему. А сейчас судьба вновь свела их на «первом свидании»? — Нет! Не уходи! Сынмин не заметил, как невольно сделал шаг назад. Движения Чана быстрые и хаотичные. Он так быстро подрывается из-за стола, сотрясая тот, и хватает за руку. Сынмин дёргает ею от неожиданности. Горячие пальцы обжигают запястье. Чан держит его, но не крепко, не больно лишь для того, чтобы задержать, не причинить вред. Сынмин смотрит на его ладонь: всегда ли она была настолько большой? Это вообще точно реальность, а не сон? Возможно, именно сейчас зазвонит будильник и Чонин прокричит ему на ухо одну из своих дебильных кричалок? — Прошу, не уходи… Сынмин поднимает глаза, чтобы заглянуть в чужое лицо. Он тонет в том отчаянии и надежде, что плещутся в глубине тёмных омутов. Когда-то он так любил заглядывать в них, смотреть долго-долго, изучая золотистые прожилки в радужке, которые видны только при определённом освещении. Они были похожи на осколки звёзд, которые не долетали до Земли, распадаясь в бескрайних просторах космоса. Сейчас Сынмин не видел этих вкраплений — то ли из-за того, что свет помещения не позволял их разглядеть, то ли они давно потухли. Сынмин закусывает губу, не зная, какие эмоции сейчас выражает его лицо. Но он уверен: они зеркальны тем, что сейчас пляшут на лице Чана. Чан. Как же давно он не произносил этого имени даже в своей голове. Крис. Почему у него не возникло ассоциаций с ним? Почему он не подумал о полной форме имени? Знал ли Чонин, к кому отправил его сегодня, или это всего лишь совпадение? Игры Фортуны? Сынмин заворожён человеком напротив. Его глазами, лицом, эмоциями и мимикой. Всё это кажется до боли родным, тем, что он высек на подкорке своей памяти девять лет назад. Тем, что трепетно хранил в резном ларце, спрятанном от посторонних глаз. Изредка смахивал пыль, приоткрывал, одним глазком заглядывая внутрь, и быстро закрывал. А сейчас всё это, подобно вырвавшемуся гейзеру из самого сердца, бурлило и шипело. Он поддаётся его рукам, которым доверял ещё тогда, следует к столу, опускаясь на отодвинутый стул, словно мотылёк, которому впервые за долгое время показали тёплый свет. Чан отпускает его запястье, под конец проводя большим пальцем по нежной коже, словно молчаливо просит прощения за грубость. Кожа горит под прикосновением, разнося жар мурашками по всему телу. — Ты стал ещё прекраснее, — улыбка трогает пухлые губы. Всегда ли они были такими? На вид кажется, будто они стали ещё больше и мягче, чем Сынмин помнил. Он не знает, что сказать в ответ. Груз вины, который свалился на его плечи снежной лавиной, давит с каждой секундой всё сильнее. Достоин ли он находиться рядом с тем, кого так жестоко бросил? Кому написал лишь короткое «Прости, нам стоит расстаться», сразу заблокировав номер, чтобы не было соблазна проверить чат и дать себя уговорить. Кому ничего не рассказал, трусливо сбежав. Кто искал его не один день, пытаясь добиться ответов. Почему сейчас, спустя так много времени, сердце разрывается на куски и хочется разрыдаться? — Минни? Сынмин сжимает ладони в кулаки, впиваясь в нежную кожу короткими ногтями. Почему так болит душа, когда ласковое, обеспокоенное «Минни» достигает слуха? Почему столько лет скрываемые чувства рвутся наружу сейчас? — Прости, — хриплый, дрожащий шёпот вырывается из горла. Сынмин не узнаёт свой собственный голос. — Прости. Слова вылетают быстрее, чем Сынмин успевает их обдумать. Повторяются из раза в раз, словно мантра, которую он когда-то выучил наизусть. За что он извиняется? За расставание? За разрушенные ожидания на сегодняшний день? За то, что не достоин и не заслуживает находиться рядом с Чаном? Прости. Прости. Прости. Прости. Длинные руки тянутся к нему, накрывая крепкими объятиями, подобно защитному кокону. Чан тянет Сынмина вперёд, заставляя упасть на себя, сильно сжимает, меняясь местами и усаживая на колени. Он укачивает, как маленького потерянного ребёнка, и шепчет в макушку что-то успокаивающее. Сынмин почти не слышит слов из-за звона в ушах от накативших эмоций. Ему хочется сбежать, спрятаться дома и больше никогда не появляться ни здесь, ни на глазах Чана. Широкая ладонь касается спины, ложась между напряжённых лопаток. Она греет, заставляя расслабляться, гладит вдоль позвоночника, разгоняя тепло. В объятиях Чана всегда было так. Спокойно. Безопасно. Хорошо. — Тише, всё хорошо, — слова теряются в волосах. — Всё в порядке. Я не злюсь и никогда не злился на тебя. Чан продолжает укачивать его, словно маленького ребёнка. Держит в своих руках так крепко, но в то же время осторожно, трепетно, как самую важную для него драгоценность. Сынмину хотелось бы знать, что происходит в его голове. Почему он так нежен к тому, кто разбил ему сердце? Кто предал, обещав быть рядом всегда. — Ты должен ненавидеть меня, — Сынмин сжимает тонкую ткань под ладонью, упираясь лбом в плечо. — Не должен жалеть и быть добрым. Всё его тело подрагивает, не желая успокаиваться. Ему бы выбраться, оттолкнуть, уйти, пока всё не стало только хуже. Но он не может. Эти объятия… То, чего ему так не хватало все эти годы. То, чего ему не хватало тогда, когда он сжимал разрывающегося от рыданий Чонина; когда клялся самому себе, что будет сильным, сделает всё возможное; когда хотелось сдаться. — Я не могу тебя ненавидеть, Минни, — голос у самого уха, дыхание щекочет чувствительную кожу. — Никогда бы не смог. Ненавижу себя за то, что все эти годы не мог тебя найти. А ты, оказывается, был так близко. Глупый, глупый мужчина. Чан всегда был таким: будет корить себя, будет страдать, ранить только себя. Сынмину никогда не нравилась в нём эта черта. — Почему ты ничего не рассказал? Почему не попросил у меня помощи? Почему выбрал бороться один? Надрывный голос оставляет новые раны на сердце. Чан знал? Но откуда? Сынмин же просил деканат никому не рассказывать, не распространять слухи. Ему не хотелось жалости к себе, ему не нужна была чужая помощь, сочащаяся сожалением. Он скрылся от всего и ото всех, чтобы не поддаваться слабине, чтобы были силы выживать. — Как ты узнал? — Если хорошо попросить, люди могут рассказать что угодно. Ещё я увидел несколько новостей. Единственное — мне не рассказали твой новый адрес и номер телефона. — Рука со спины поднимается к затылку, поглаживая его. — Так почему? — Ты был на последнем курсе. Собирался в магистратуру. Тебе пророчили карьеру, — Сынмин нервно кусает губу, сдирая тонкую кожицу, ощущая на языке металлический привкус. — Я не мог лишить тебя того, о чём ты мечтал. Не мог разрушить твои амбиции. Зато смог разрушить свои мечты и амбиции. Своими собственными руками разрушил тот путь, который выстраивал по кирпичику, по сантиметру, к тому, что имело название «счастливое будущее». — Я бы… Сынмин не даёт Чану закончить то, что тот собирался сказать, зажав рот ладонью. Он слишком хорошо знает его. Знал тогда, знает и сейчас, что Чан бросил бы всё ради него. Сменил бы вектор своего маршрута, выстроил бы новые приоритеты. Сделал бы всё, о чём бы попросил его Сынмин. Он знает об этом как никто другой. — Именно поэтому и ушёл.

***

Вечер опускается на Сеул непозволительно быстро. Сынмин не замечает, как летит время за разговором. Откровения, которые он держал в себе долгое время, льются сами собой, перетекая в более приятную беседу. Он не помнит, когда в последний раз так много разговаривал, раскрывал кому-то душу, показывая уязвимые места. Ему бы не хотелось, но Чан… Это же Чан, с ним не бывает иначе. Не получается утаивать, скрывать, привирать. Он смотрит своим пронизывающим взглядом, который стал более цепким, более внимательным, что ли. Но было в нём ещё что-то такое… Что манило, притягивало, нашёптывало не бояться, довериться, обнажить оголённые нервы, позволить их залечить. Сынмин не помнит вкуса еды, но помнит послевкусие их диалога. Помнит, как Чан крепко обнимал вначале. Помнит каждое слово и запомнит надолго. Запомнит, как выводил за руку из ресторана, не позволяя вновь сбежать. Сынмин смотрит на мелькающие за окном автомобиля огни. Не решается отвести глаза и взглянуть на того, кто сидит за рулём. Он и так целый день не мог оторвать взгляда от Чана, изучая, казалось бы, знакомые, но в то же время совершенно новые черты лица и тела. Возраст шёл ему как никому другому. Как сейчас принято говорить у молодых людей: базовый минимум или роскошный максимум. Вот Чан был вторым. «Роскошный» — как раз про него. Если в двадцать один в нём ещё сохранялись подростковые черты лица, некая проступающая округлость, то сейчас о выступающие скулы можно было порезаться. Чан создавал впечатление то ли кинозвезды, сошедшей с экранов фильмов, номинированных на «Оскар», то ли древнегреческого бога. Могут ли вообще люди быть такими красивыми? А обходительными? Сынмин давно не получал такой заботы и внимания, как за эти несколько часов. Это льстило, это подкупало, но, несмотря на это, наводило на мысли: а точно ли он может это всё принять? Не может быть такого, чтобы такой видный мужчина был один. — Снова погрузился в себя. Надеюсь, ты не разрабатываешь очередной план побега, — осторожной шуткой Чан нарушает воцарившуюся тишину. — Если я сбегу, у меня есть личный предатель, который сдаст меня, — Сынмин чуть улыбается. Он видит своё отражение в тёмном стекле, видит лицо Чана, который отзеркаливает его улыбку. Чёрт, как же хочется поддаться соблазну. — Если бы ещё тогда я знал имя твоего брата, то нашёл бы тебя гораздо раньше. Сынмин сглатывает. Ему всё ещё тяжело поверить в то, что Чан мог ждать и искать его столько времени. Лелеять надежды на то, что истлело. Но в какой-то степени он рад, что в те времена не звал Чонина по имени: лис, противный шкет, малой, хитрюшка, братишка — всё это было про него. Если бы Чан знал его имя, их встреча состоялась бы ещё три года назад, когда Чонин поступил в университет? Готов ли был Сынмин к такому? А готов ли он менять свою жизнь сейчас? — Мы на месте. Теперь Чан знает и его адрес. Точно не скрыться. — Спасибо, что подвёз, — Сынмин всё-таки поворачивается к Чану и замирает. Сколько раз он ещё утонет в его взгляде? Таком ласковом и нежном. Сколько раз потеряется в улыбке, патокой растекающейся по губам, оседающей глубокими ямочками на щеках? Лучики-морщинки тянутся от уголков глаз, их хочется разгладить пальцем, но Сынмин сдерживает себя. Сдерживает, чтобы не провалиться в этого человека вновь. Это всего лишь эмоции, он остынет. — Надеюсь, это не последний раз, когда я смогу тебя подвозить, — Чан берёт ладонь Сынмина в свою, тянет к себе, чтобы прижаться поцелуем к костяшкам. Сынмин задерживает дыхание. — Я рад, что именно ты сегодня пришёл на встречу. Сынмин судорожно выдыхает, чувствуя, как горят собственные щёки. Он выскакивает из машины, на ходу бросая: «Спокойной ночи, хён», — и вслед слышит приглушённый смех. Всё такой же, как раньше. В квартиру Сынмин влетает на крыльях, несущих его вперёд с такой силой, какой не было, когда он только собирался на встречу. Пробегает по полу прямо в ботинках, останавливаясь у окна, отодвигает край шторы, чтобы выглянуть во двор. Машина всё ещё на месте: включённый свет в салоне и Чан, сложивший руки на руле и вглядывающийся в окна дома. Сынмин резко задёргивает занавеску, глупо улыбаясь самому себе. Да что же это такое. В кармане вибрирует телефон. СМС от Чана. Он попросил разблокировать его номер ещё будучи в ресторане. За столько лет не сменил его, надеясь, что однажды прошлое его найдёт. Чан: палишься, Сынмини, ㅋㅋㅋ — Тц, — Сынмин блокирует телефон, пряча его в карман. — Я вроде говорил тебе не возвращаться, — голос Чонина доносится с дивана, заставляя Сынмина подпрыгнуть на месте. — А я говорил, что не занимаюсь сексом на первом свидании, — фыркает Сынмин, подходя к брату. Тот даже телефон откладывает, вылупившись своими огромными любопытными глазёнками. Сынмин знает этот взгляд — он ждёт подробный рассказ. А Сынмина подмывает спросить лишь одно: знал ли Чонин, с кем пытается его свести, но он вовремя прикусывает язык. — Ничего не было, не жди, — усмешка сама появляется на лице, стоит увидеть разочарование на лице брата. — Так неинтересно. У старпёров всегда такие скучные свидания? — Не ты ли говорил, что он не старпёр и классный? — Сынмин смеётся, наблюдая за тем, как закатываются чужие глаза. — А теперь вали мыть жопу и спать. У тебя вроде завтра важный зачёт, опять ныть будешь, что не выспался. Сынмин плюхается на освободившийся диван, попутно стаскивая ботинки. Он за сегодня невероятно устал, потратив за половину дня свой годовой запас социальной батареи. Слишком насыщенный эмоциями день — событиями и непредвиденными встречами. Он не знает, сколько лежит на диване, вслушиваясь в шум воды. Ему бы и самому поскорее хотелось забраться в душ, чтобы смыть всё, что искрится на коже. Звук уведомления вынуждает вытащить из-под себя телефон. Чан: Спокойной ночи, Сынмини Чан: приложенная фотография Сынмин раскрывает фото пошире, чтобы рассмотреть сонную мордашку собаки. Кавалер-кинг-чарльз-спаниель. Слёзы непроизвольно наворачиваются на глаза. «Давай заведём собаку, когда будем жить вместе». Это была их маленькая мечта на двоих. Чан исполнил её за двоих. Чан: Это Берри, она тоже желает тебе добрых снов~ Сынмин: Милашка) Чан: Я или она 😏 Сынмин: Она, но ты тоже ничего. Спокойной ночи!

***

— На свиданку намылился? — Чонин появляется в дверях комнаты совершенно не вовремя. Сынмин нервно оборачивается — вот же! — а он думал, что успеет улизнуть из квартиры незамеченным и избежать вопросов. — Просто прогулка, — Сынмин критически оглядывает себя в зеркале, поправляя смявшийся воротничок поло, которое прикупил недавно. Июнь в этом году выдался на удивление тёплым, поэтому не залезешь в своё любимое безразмерное худи, а надевать футболку такого же оверсайз-размера совершенно не хотелось. Не то чтобы он старался выглядеть хорошо или специально прихорашивался перед прогулкой — просто настроение было располагающим и погода, ясно? — Ага, на «просто прогулку» ты оделся лучше, чем на работу. Ты даже на наши совместные прогулки так не одеваешься, вечно в своих мешках, — Чонин театрально дует губы, скрещивая руки на груди. — Ты на наших прогулках тоже в «мешках», — Сынмин вскидывает бровь, глядя на брата через отражение в зеркале. Что за претензии начались? Ходишь в свободной одежде — плохо. Выбираешь что-то по фигуре — тоже не так. Сынмин вообще сейчас воспринимает себя странно, не ощущая ни сдавливающего офисного костюма, ни просторного кроя привычных ему вещей. Стоит, наверное, выбрать себе ещё каких-нибудь просторных рубашек на лето, чтобы чувствовать себя увереннее. Они вроде сейчас в моде. Можно у Чонина помощи попросить: у него на удивление хороший вкус, вот только он обязательно начнёт зубоскалить и говорить, что это ради свиданок Сынмин начал хорошо одеваться. Но разве не он сам подтолкнул его к этому? — Прости, ты потрясающе выглядишь. Сынмин настолько загружается, что не замечает, как Чонин оказывается за спиной. Он осторожно расправляет торчащие прядки на затылке, убирает с плеча ниточку, которую Сынмин не заметил, и мягко улыбается. — Хотел тебя немного подзадорить, а ты опять ушёл в самокопание. Минни, ты всегда хорошо выглядишь, и не важно, во что будешь одет. А если ты ему действительно понравился, то он примет тебя любым. Интереснее будет тебя из «мешков» раскапывать, — этот гнусный смешок звучит прямо над ухом, заставляя Сынмина резко обернуться и шлёпнуть Чонина по груди. — Айщ, ну что за противный мальчишка! Начал за здравие, закончил за упокой! У тебя что, пубертат поздний начался, что ты всё сводишь к постели? — Сынмин лупит по спине убегающего и смеющегося брата. — Я забочусь о твоём здоровье! — Чонин поднимает руки в знак того, что сдаётся, но его хитрая лисья улыбка так и сияет на лице. — С моим здоровьем всё в порядке, — Сынмин недовольно морщит нос, за что моментально получает по нему щелчок. Вот же несносный! — Хорошо, хорошо, — Чонин продолжает хихикать, ему явно доставляет удовольствие выводить Сынмина. — Ты не опоздаешь на свиданку? — Чёрт! Это всё из-за тебя! Сынмин снова убегает в комнату, хватает со стула приготовленную заранее маленькую нагрудную сумку. Он не мог выйти из дома, не взяв с собой паспорт, деньги и ключи, но совершенно не любил распихивать их по карманам. Проверяя время на телефоне, он замечает висящее на экране уведомление, пришедшее минуту назад: «Я у твоего дома». Чан обещал заехать за ним, чтобы после отправиться гулять в парк вместе с Берри. После той первой встречи и присланной фотографии собаки Сынмин не мог избавиться от навязчивых мыслей о том, как же ему хочется погулять с ней. Забытая мечта обрести счастье вновь маячит на горизонте, как солнце, которое изо дня в день поднимается на заре. Сынмин не может назвать себя совершенно несчастным. Это неправда. Его жизнь неплоха: он безмерно любит Чонина и по-прежнему готов сделать для него всё и даже больше, имеет хороший заработок и работу, которая ему нравится. Его устраивает жизнь, которая у него есть сейчас. Но Чан… Чан привносит в неё что-то новое и совершенно забытое. Последние две недели Сынмин не вылезал из своего смартфона, переписываясь с Чаном. Утренние пожелания доброго утра, вопросы о прошедшем дне, разговоры обо всём и ни о чём и много-много фотографий Берри в разных позах. Сынмин с таким рвением не хватал телефон даже тогда, когда ему писал или звонил Чонин. Но если высвечивалось имя Чана, Сынмин уже с интересом читал сообщение или принимал звонок. Всё вокруг начинало приобретать новые краски. — Сияешь как пятнадцатилетка перед свиданием, — Чонин ждёт его в прихожей, поставив перед ним одни из своих кроссовок. Белые, идеально дополняющие нежный образ Сынмина. — Твои чёрные будут не к месту, бери. — Спасибо, — Сынмин не может сдержать улыбки. Когда ещё от этой лисицы дождёшься такой щедрости? Он быстро чмокает Чонина в щёку, начиная обуваться. — И это не свидание. — Фу, давай без нежностей, — Чонин демонстративно брезгливо вытирает щёку. Но Сынмин знает, что ему нравится подобная ласка. — Вали уже. — Ушёл. Сынмин выбегает из квартиры, показав напоследок Чонину язык. Не дожидаясь лифта, сбегает вниз по ступенькам, перескакивая пролёты. Что-то ликующее и восторженное селится в душе, стараясь вырваться наружу и поделиться эмоциями с миром. Ему как будто снова девятнадцать, за спиной прошедшие школьные годы, а впереди манящая яркая неизвестность. Он останавливается возле двери, ведущей на улицу, выдыхает, усмиряя сбившееся дыхание — Чан не должен знать, как Сынмин летел на эту встречу! — и только после этого выходит. Чан ожидает его на парковке у дома, прислонившись к капоту своего авто. Какой же красивый. Лёгкая летняя рубашка, на вид кажется из льна, свободные штаны. Сынмин ещё на первой встрече заметил, что Чан начал выпрямлять волосы, хотя раньше отдавал предпочтение кудрям. Он жмурится от солнца, превращающего его ясные глаза в половинки полумесяцев. Чан создаёт впечатление того, кто только что вылез из виноградника где-нибудь на юге Италии, а не профессора по иностранным языкам в одном из лучших институтов города. Чан активно машет ему рукой, и Сынмину сложно сдержать глупую, рвущуюся наружу улыбку. Он смущённо машет в ответ. — Чудесно выглядишь, Минни, — Чан протягивает руку, чтобы Сынмин вложил в неё свою. Невесомый поцелуй отпечатывается на тыльной стороне ладони. — Спасибо, ты тоже, — Сынмин чувствует, как печёт щёки и уши. Сверху доносится свист. Они задирают головы, чтобы увидеть свисающего с балкона Чонина. — Дурак, ты сейчас свалишься! — Сынмин угрожающе машет брату кулаком. — Что за несносный ребёнок… — Чонин-а, не заставляй брата волноваться! Я верну его к десяти, — Чан смеётся, открывая Сынмину дверь на пассажирское сидение. — Не возвращай, оставь его себе! — Гогот Чонина разносится по всему двору, заставляя Сынмина только сильнее залиться краской.

***

— Вы с Чонином так дружны, — в голосе Чана слышатся нотки восхищения. Сынмин кидает на него взгляд, но быстро отводит, возвращая его к Берри, трусящей впереди. Поводок не позволяет ей убежать слишком далеко, но он всё равно держит его довольно расслабленно, чтобы собаке было комфортно. Чан доверил ему выгул своей любимицы, насмотревшись, как та всю дорогу не сходила с колен Сынмина. Стоило ему сесть в машину, как это лохматое чудо моментально окупировало колени и, разгоняя воздух юрким хвостом, принялось активно вылизывать лицо. Берри не реагировала ни на какие слова Чана, предпочитая оставаться с новым, сразу полюбившимся ей знакомым. Сказать честно, Сынмин готов был расплакаться от того, как собака его восприняла. Многие годы он мечтал о питомце. Когда родители были живы, они не разрешали завести, так как у мамы была аллергия, а после было уже как-то не до этого. Сынмин был реалистом и понимал, что не потянет заботу ещё о ком-то кроме себя и Чонина. А потом… Потом эта мечта и вовсе забылась, стерлась из памяти бытовыми заботами. Сейчас, держа в руках поводок, он испытывает трепет, как, бывало, в детстве, когда распаковываешь подарок под ёлкой. — Если ты думаешь, что мы всегда такие, то нет, — Сынмин пропускает смешок, невольно вспоминая все скандалы. — Мы, как и в любой семье, ругаемся, ссоримся, миримся. Бывает, даже не разговариваем днями, как бы я старался не избегать конфликтов. Сейчас, конечно, меньше по сравнению с тем, что было, когда он был подростком. Слабая, почти незаметная улыбка трогает уголки губ. Сынмин вспоминает те времена без сожалений, но они всё равно ложатся тяжёлым грузом на сердце, оставляя свой неизгладимый след. Сынмин чувствует, как Чан едва касается пальцами его свободной ладони. Нерешительно, словно боясь спугнуть, но в то же время показывая, что он рядом и готов выслушать. — Я бы хотел узнать о том времени, но не настаиваю, — Чан всё-таки осторожно берёт его ладонь в свою, несильно сжимая. Сынмин смотрит на их сцепленные руки. Сердце начинает биться чуть быстрее, разгоняя жар по всему телу. Всё это ощущается так правильно, так нужно. Как бы он ни накручивал себя тем, что недостоин быть рядом с этим человеком, недостоин его доброты, внимания, заботы — этот человек сам тянется к нему, раскрывая объятья. И хватит ли вообще сил, чтобы вновь его оттолкнуть? Да и хочется ли? Ему требуется некоторое время, чтобы собрать мысли воедино. Сынмин никогда никому не рассказывал о своих проблемах, не делился переживаниями, не жаловался, как ему трудно. Имеет ли это смысл сейчас, когда всё уже позади? Нужно ли это делать на свидании? Но, с другой стороны, когда, если не сейчас? Чан искренне интересуется его жизнью, маленькими шажками пробираясь к душе сквозь выращенные Сынмином тернии. — Я не знаю, с чего начать рассказ человека, который внезапно в двадцать лет стал родителем для подростка, когда ещё сам ничего толком не знает о жизни, — Сынмин сам сжимает ладонь Чана сильнее, так становилось спокойнее. — Было больно. Было страшно. Было тяжело. Особенно в первые несколько месяцев. Чонин постоянно плакал, закатывал истерики, когда я уходил и оставлял его одного. Себе я плакать запрещал, как бы сильно не хотелось, даже по ночам. Надо было на что-то жить, почти все сбережения, оставшиеся от родителей, ушли на похороны. Бабушка живёт на одну пенсию и далеко, мне было стыдно просить у неё денег. Чонин к ней ехать отказался наотрез. Он делает паузу, чтобы облизать пересыхающие губы. Сложно рассказывать о том, чем ты не делился даже с младшим братом, который ближе всего. Хотя, если бы Сынмин рассказал эту историю Чану, тот бы разрыдался до соплей пузырями и стоял на коленях перед ним. Знает, уже проходили и не раз. Чан же слушает молча, внимательно, давая возможность открыться полностью. Взглядом Сынмин уткнулся в мельтешащий хвост Берри. Собака семенила на пару шагов вперёд, не убегая слишком далеко и лишь изредка отвлекаясь на окружение. Мохнатый «пропеллер» позволял лучше сконцентрироваться на рассказе, ведь смотреть в глаза Чана сейчас было особенно тяжело. — Тогда я написал то сообщение тебе и перестал появляться в институте. Было вдвойне больнее. Каждую ночь я мечтал о том, чтобы прийти к тебе, разрыдаться в голос, чтобы меня пожалели, утешили и решили все проблемы за меня. Но я старался держаться, ведь это мои проблемы, а не твои. Моя ответственность, моя жизнь, мне её и тащить. — Дрожь, бегущая по ладони, интересно, чья она — его или Чана. — Я принял решение отчислиться из института, платить мне было нечем. Я слишком быстро смирился с мыслью, что дам светлое будущее Чонину в ущерб своему. Но мистер Чхве меня отговорил отчисляться, перевёл на заочное отделение, там оплата ниже, разрешил появляться только на экзаменах, даже пары не посещать. Квартиру получилось быстро продать, на полученные деньги я купил новую, поменьше, чтобы и платить за неё было меньше. И началась тьма, беспроглядная, долгая, которая засасывала. Я нашёл работу, два через два. Два дня я был официантом в ресторане недалеко от школы Чонина, чтобы в случае чего всегда быстро добраться. Другие два подрабатывал в издательстве, выпускающем желтую прессу. По ночам я самостоятельно учился. Сынмин не успевает разглядеть лица Чана, когда тот тянет его на себя, чтобы обнять. Крепко, сильно, с крупной дрожью в руках. Чан прижимает его к себе так, как родитель прижимает к себе ребёнка, за которого сильно испугался, которого хочет уберечь от всех невзгод, показать, как сильно любит. Сынмин чувствует, как быстро бьётся его сердце и слышит сбивчивое дыхание. Казалось, что он сейчас разрыдается, перенимая всю боль Сынмина, которую тот нес в себе не один год. Чан, его необыкновенно чуткий Чан, который даже спустя годы смог сохранить в себе эту эмпатичность, которая так привлекла Сынмина когда-то. И, как оказалось, привлекает до сих пор. Он льнёт к нему ближе — хотя и так ни миллиметра свободного пространства — приткнувшись носом к шее. От Чана пахнет кондиционером для белья, зелёным чаем, немного мылом и тем самым парфюмом, который Сынмин помнит. Свежий, с лёгкой травянистой горчинкой и морской солью. Этот аромат всегда успокаивал, даря ощущение умиротворения. Сейчас, вдыхая его полной грудью, по телу ползут мурашки, вызывая чувство ностальгии, дома. Сынмин прикрывает глаза, смаргивая наворачивающиеся слёзы. — Почему… Почему ты не пришёл ко мне, — Чан шепчет в самое ухо. Его дрожащий голос вызывает новый виток боли, сжимающий сердце. — Я не имел права утаскивать тебя за собой в непроглядную тьму. Чан звучно шмыгает заложенным в секунды носом. Жалобное скуление разносится у самых ног, заставляя обоих посмотреть вниз. Берри обеспокоенно крутилась рядом с ними, закручивая поводок вокруг ног, напрыгивая и привлекая внимание. Она явно не ожидала, что весёлая прогулка, которую она, вероятно, так ждала, превратится в нечто столь болезненно-сентиментальное. Сынмин поднимает голову, чтобы взглянуть на Чана. Слёзы образовали дорожки на его щеках. Он тянется к нему, чтобы стереть влагу, но тот перехватывает руку, прижимаясь щекой к ладони. Словно щенок, ждущий ласки от своего хозяина. Сынмин ведёт большим пальцем под глазом, убирая капельки грусти. Он сам давно уже не грустит и не хочет, чтобы Чан из-за этого расстраивался. — Не плачь, хён, всё уже хорошо, — Сынмин улыбается, заправляя за ухо прядь волос. — Сейчас уже всё хорошо. Сынмин не знает, кого хочет в этом убедить больше — себя или Чана. Его рассказ ещё не окончен, ему предстоит многим поделиться, вывернуть душу наизнанку, представая перед Чаном полностью уязвленным, беззащитным, но уверенным, что тот не причинит ему боли, а залечит те раны, что до сих пор открыты. Но сейчас… Сейчас Сынмин с уверенностью может сказать, что действительно всё хорошо. Самое тяжёлое позади. — Я бы отдал всё, чтобы разделить с тобой то время, — Чан поцелуем прижимается к центру ладони, а Сынмину кажется, этот жест намного интимнее и трепетнее любых поцелуев. Тепло приятными волнами растекается от этого места, заполняя каждую клеточку тела и скапливаясь в самом сердце. — Ты всё такой же чувствительный, — Сынмин застенчиво отнимает руку от лица, как-то совершенно не вовремя вспомнив, что они вообще-то в общественном месте. Как бы сейчас не хотелось находиться в объятьях Чана, он уже ощущает на себе косые взгляды. — Я бы не отказался выпить кофе и посидеть где-нибудь. Стоит ненадолго перевести тему, отвлечься им обоим, да и Берри, скулящая возле ног, требует внимания. Фургончик с напитками Сынмин приметил некоторое время назад и не может упустить возможности промочить горло. Давно он не разговаривал так много и монологом. Давно не говорил о себе. — Тебе как обычно, айс-американо? — Чан выпускает его из объятий, оставляя после себя тепло. Его взгляд всё ещё наполнен сожалением, но слёзы больше не идут. Лишь небольшие покраснения в уголках глаз указывают на то, что он плакал. Сынмин кивает на его вопрос, наблюдая за тем, как Чан удаляется к фургончику. Есть ли на этом свете хоть ещё один такой же трепетный, проницательный, сочувствующий, всепонимающий мужчина? Есть ли тот, кто так же тонко чувствует эмоции других? Был ли Чан в прошлой жизни ангелом или каким-то святым, иначе как объяснить всё то, что Сынмин наблюдает сейчас? Он ведёт Берри к ближайшей скамейке, чтобы разместиться на ней. Поднимает собаку к себе на колени, чтобы вдоволь натереть мохнатые бока, путаясь пальцами в кучерявой шерсти. Берри доверчиво и охотно льнёт к нему, тянется, вылизывая своим шершавым языком лицо, шею и всё, до чего дотянется. Тычется мокрым носом, оставляя влажные округлые следы на одежде, ёрзает, вертится, подставляясь, мол, давай, ещё вот тут почеши. — Какая же ты ласковая и ручная, — смеётся Сынмин, наблюдая за тем, как Берри всё больше и больше выпрашивает у него внимания. — И где он тебя такую нашёл. Настоящий счастливчик! — В приюте. Смотрела на меня своими огромными грустными глазами. Чан появляется рядом тихо, опускаясь на другую сторону скамейки. В его руках картонная подставка для двух стаканов — кофе и чай, а ещё пакетик с яркими, глазированными пончиками. Сынмин не помнит, когда последний раз ел такие. Когда Чонин был помладше, он очень любил их, а Сынмин старался хотя бы пару раз в месяц взять для него несколько штук. Сейчас Чан взял их для него. Даже до сих пор помнит, какой кофе пьёт Сынмин. Сердце щемит от накрывающих его чувств. — Расскажешь, как решил завести? — Сынмин принимает из его рук кофе, подтягивая съезжающую Берри. Судя по тому, как опустились чужие плечи, пришла очередь Чана раскрываться. Сынмин моментально жалеет о том, что спросил. Порой его язык совершенно не может быть вовремя прикушенным, а любопытство берёт верх. Ведь не только у него есть скелеты в шкафу, но и у Чана. — Прости, мне кажется, не следовало спрашивать об этом сейчас, — Сынмин чешет спинку Берри, упираясь взглядом в белые пятна на шерсти. — Нет, всё в порядке, — Чан тянется к нему, привлекая внимание к себе прикосновением. — Просто боюсь, что это может задеть тебя. — Хён… Та боль, что я причинил тебе, она всё равно останется гораздо сильнее, чем слова, сказанные сейчас, — Сынмин опускает на скамейку стакан, переплетая пальцы с Чановыми. — Раз уж мы ступили на эту дорожку возвращения, то я готов принять любую правду. Так же, как тебе интересна моя жизнь, мне интересна твоя, как бы это в моменте ни задевало. Единственное, у любого разговора есть место и время, и я подумал, что для твоего рассказа это не сейчас. Чан смотрит на него, и Сынмин видит в его глазах то, чего не смог разглядеть там в ресторане. Россыпь осколков звёзд. Сейчас, с пробивающимися сквозь листву лучами июньского солнца, Сынмин видит их сияние. Медово-оранжевые крапинки, похожие на прожилки янтаря. Хочется придвинуться поближе, чтобы рассмотреть получше и запомнить новый узор. Разве глаза не меняются с годами? Или же новый ракурс, обстоятельства, другие разговоры? В тёмных омутах согревающий блеск, который всегда так манил его. Сынмин ласково гладит чужую ладонь, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. Всегда холодеют, когда волнуется. — Я взял Берри через год после того, как ты пропал, — Чан покачивает стакан с чаем, рассеянно рассматривая, как на дне плавают шарики джус-боллов. — Тогда вся жизнь состояла лишь из двух вещей: учёба и работа. Я, можно сказать, жил в институте, не покидая лаборантского кабинета. Думал, что узнай ты об этом, сильно бы ругался, что я загружаю себя работой. Думал, думал и думал только о тебе. Караулил у главного входа, спрашивал у всех подряд, не видели ли они тебя. Странно было осознавать, что ты всё ещё где-то тут, но в то же время я не могу тебя найти. Как мираж, ускользающий из рук. Жутко, наверное, звучит, но я не раз приходил к квартире. Сынмин до боли прикусывает щёку изнутри, чувствуя, как по языку расплывается металлический привкус. Он помнит эти моменты. Помнит, как Чан стучался в дверь, умоляя открыть, поговорить. Помнит, как закрывал уши, проговаривая в мыслях одно лишь слово: «Уходи, уходи, уходи, пожалуйста, уходи». Помнит, как считал дни, ожидая переезда. Больно было им обоим. Из-за него. Сынмин сдавливает ладонь, стараясь отвлечься, не дать чувствам вырваться именно сейчас. — Тоска съедала. И чтобы не ощущать её, я обложился работой. Она позволяла забываться и не думать о плохом. С твоим уходом померкло всё: мечты, стремления, амбиции. Я жил на каком-то режиме автопилота, делая то, что умею. Совершенствуясь без особого энтузиазма. Пока меня насильно не отправили в отпуск, — Чан смотрит на их переплетённые пальцы, поглаживая острые костяшки Сынмина. Голос его спокоен, слегка хрипловат, из-за чего он моментами прочищает горло. Но на лице нет ничего — ни сожаления, ни грусти, ни боли, лишь тонкий слой меланхолической печали, которую смахнёшь, как пыль, и она улетит, подхваченная порывом ветра: — Находиться дома было невыносимо. Одиноко. Я скучал по тебе. Не мог заставить себя ненавидеть тебя, не мог разлюбить. Одиночество сводило с ума, заставляя лезть на стены. Поэтому я целыми днями гулял. Уходил рано утром, возвращался поздно вечером, просто чтобы спать. Ходил столько, что ноги отваливались от усталости. А в один из дней набрёл на приют. Там был какой-то волонтёрский фестиваль, и ноги сами понесли туда. Она сразу прибилась ко мне, усевшись прямо на ботинки. Чан переводит взгляд на Берри, которая уже спокойно сопела на Сынминовых коленях, уткнувшись мордой в живот. Сынмин чесал её за ушком, а если переставал, то собака дёргалась, привлекая к себе внимание и требовала продолжать. — Была совсем крошечная, а глаза такие огромные, похожие на боба-шарики, совсем как у тебя, — голос звенит улыбкой. — Я вспомнил о нашей мечте. Взял сразу, без раздумий. И ни разу не пожалел. И вот ей уже восемь лет, а мне не так тоскливо и одиноко. От монолога Чана перехватывало дыхание. Сынмину всё сложнее сдерживать накатывающие слёзы, давая им волю. Столько лет он не позволял себе этого, что в последние дни ощущал себя треснувшей плотиной, сочащейся водой и эмоциями. Вина, которую он годами засыпал слоями пыли и пепла, выбиралась наружу, подобно вырвавшемуся из-под земли стоку лопнувшей канализации. Слишком грязно, слишком удушающе. Но что он может сделать с этой дырой сейчас, кроме как заткнуть, надеясь, что не прорвёт в другом месте? Он сожалеет. Сожалеет, что сделал этот выбор в одиночку, обрекая их обоих на боль и страдания. Но сделанного не вернёшь. А будь такой шанс, то, скорее всего, поступил бы точно так же, снова выбрав будущее Чонина. — Почему ты не стал встречаться с кем-то другим? — горячие ручейки из слёз стекают по щекам, капают, теряясь в шерсти Берри. — Потому что ждал тебя. Чан двигается к нему ближе, освобождая руку. Широкая подушечка большого пальца касается кожи, вытирая мокрые полосы со щёк. Сынмин поддаётся странному порыву, тянущему его к Чану, словно магнит. Поцелуй выходит смазанным, неловким и солёным, но в нём есть что-то такое, что лечит, запечатывая разделённую на двоих боль.

***

— Нини, — Сынмин привлекает внимание Чонина, активно залипающего в телефон. — Будь сейчас, пожалуйста, со мной честен. Ты знал, что мы с Чаном были знакомы? Сынмин видит, как чужие брови ползут вверх, изгибаясь удивлённой дугой. В такие моменты Чонин всегда выглядит комично и забавно, как нарисованный персонаж мультфильма. Этот вопрос крутился в голове последнюю неделю, совершенно не давая покоя. Странно, наверное, подозревать собственного брата, но Сынмин не тот, кто верит в стечение обстоятельств и красные нити судьбы, как бы это романтично ни звучало. Впрочем, он мог бы поверить, но после, когда получит ответ на интересующий его вопрос. Всё это было как-то спонтанно и странно, особенно если исходить из рассказа Чана. Тогда Сынмин, поддавшись щекочущему в сердце порыву, спросил: — Если ты ждал меня, почему пошёл на свидание вслепую? — Не знаю, было странное ощущение, когда Чонин предложил встретиться с его братом. Он пару недель ходил вокруг, задавая вопросы о личной жизни, якобы спрашивая советы для себя. Мне скрывать нечего, я прямо ему сказал, что не ищу отношений, так как давно понял, что однолюб и в моём сердце есть только один человек. А он сказал: «Хён, просто встреться с моим братом, я уверен, он тебе понравится, если не как парень, то хотя бы как друг. По крайней мере, у вас есть одно сходство – оба трудоголики». Не могу сказать почему, но это зацепило меня. Внутреннее чутьё требовало попробовать. Сынмин слишком хорошо знает Чонина. Тот никогда не делает и не спрашивает ничего просто так. Его хитрая и любопытная лисья натура никогда не упустит своего, выстроив идеальный план. Так и сейчас Сынмин был уверен, что всё было тщательно спланировано заранее. — Я обещаю не ругаться, не злиться и не обижаться, — Сынмин поднимает ладонь вверх, будто даёт священную клятву. Чонин смотрит на него несколько минут, закусив губу. Сынмин видит, как он напряжён, как играют мышцы на скулах из-за сжатой челюсти. Лукавства в нём много, а вот врать перед ним он совершенно не научился, выдавая себя языком собственного тела со всеми потрохами. Или это просто Сынмин имеет такой авторитет, что лучше сразу говорить правду? Не то чтобы Сынмин часто ругал Чонина за ложь. Если сейчас порыться в закромах своей памяти, он вспомнит всего пару моментов, в одном из которых Чонин всеми правдами и неправдами пытался убедить Сынмина, что в школу его вызывают по пустяку и лучше не тратить на это своё время – на деле же оказалось, что Чонин подрался с одноклассником из-за того, что тот оскорблял их семью за неполноценность. Но даже тогда он не ругал его, а попросил впредь рассказывать правду сразу и не обращать внимание на недалеких людей. Второй раз был, когда Чонин пробовал курить, и попытки оправдаться выглядели уж совсем нелепыми. В остальном они были честны друг с другом. Чонин выдыхает — сдается, — поднимаясь с дивана и исчезая в своей комнате. Возвращается довольно быстро и протягивает Сынмину небольшой картонный квадратик. — Знал, — Чонин вновь виновато закусывает губу и опускает голову. Сынмин смотрит на картонку, а в душе наступает весна. Полароид, который он думал, что потерял. Здесь он и Чан. Первый месяц их отношений. Совсем ещё молодые, если учесть, что на снимке Сынмину девятнадцать, а сейчас двадцать девять. Счастливые, в своём роде наивные, по-глупому влюблённые. Они тогда были на квартире Чана, дурачились, сделали множество фотографий — удачных и не очень, смешных, дурашливых, таких, когда смотришь и понимаешь — это и есть любовь. Из всех Сынмин выбрал только эту, потому что она больше всего ему нравилась. Чан здесь улыбается так широко, так солнечно, — как умеет лучше всего, — голову положил ему на плечо, и вся фотография какая-то до боли уютная и трепетная. Все остальные остались у Чана, который протянул над кроватью верёвочку и развесил фотографии как гирлянду. Интересно, они ещё остались у него? Скорее всего, да. Сынмин думал, что потерял эту при переезде. — Я нашёл её случайно. Помнишь, я просил у тебя что-нибудь почитать, ты сказал посмотреть у тебя в комнате? Из одной книги выпала эта фотка, — Сынмин отрывается от созерцания снимка, обращая взгляд на Чонина. Он как провинившийся щенок смотрит в пол, сжимая края футболки. — Хей, ну ты чего, — Сынмин тянется к нему, поднимая голову за подбородок, чтобы заглянуть в глаза. — Я же обещал не злиться, я и не злюсь. Но ты не думал, что мы могли… — Расстаться как-то болезненно? — Да. — Думал, поэтому некоторое время обхаживал Чан-хёна с вопросами. Тебя спрашивать не стал, ты не любишь таким делиться. А хён рассказал много, чтобы сопоставить два плюс два. Я… причинил тебе боль? — чужие брови ломаются на переносице в сожалении и тревоге. — Нет. Нет, Нини, всё в порядке, — Сынмин тянет Чонина к себе, чтобы крепко обнять. Он чувствует, как дрожат чужие руки, окольцовывающие его талию. — Спасибо, лисёнок, сам бы я не решился на такую встречу. В этот вечер Сынмин впервые будет откровенен с Чонином, решившись рассказать ему о многом, раскрыть душу перед самым дорогим и близким человеком. События последних недель позволили ему открыть глаза на многое, чего он не замечал ранее. А именно, что человек рядом с ним не только нуждается в защите и опоре, но и сам является её для него самого.

***

— Сынмин-а! Сынмин дёргается и выключает пылесос. Первые секунды он думает, что ему показалось, но нет, крик, доносящийся из открытого окна, повторяется. Он убирает пылесос в сторону, чтобы с опаской выглянуть наружу. Внизу под окнами Чан. Он размахивает объёмным букетом цветов — кажется, полевых — и широко улыбается. Светится ярче, чем солнце на небе или новогодняя ёлка. Такой радостный, будто только что выиграл в лотерею не один миллион вон и первым делом прибежал хвастаться Сынмину. — Ты чего орёшь, дурак? — Сынмин высовывается уже больше, упираясь локтями в подоконник, чтобы рассмотреть Чана получше. Тот глупо хихикает, сверкая белозубой улыбкой. — Сынмин-а, а пошли на свидание? — Чан заговорщически щурится, вытягивая букет вперёд, как бы предлагая его забрать. До третьего этажа, конечно, не дотянется, но выглядит забавно. — А что, если я откажусь? — Сынмин старается скрыть улыбку, но, откровенно говоря, получается плохо — она так и норовит растянуть губы. — Тогда я буду голосить у тебя под окнами, пока не согласишься! Сынмин не сдерживает звонкого смеха. С этим неугомонным мужчиной невозможно иначе. Всего какой-то месяц, а жизнь перевернулась с ног на голову, вытряхнув из себя всё то, что было когда-то спрятано под семью замками. — Не надо мне такого позора перед соседями, лучше поднимайся. Мне надо время, чтобы собраться, — Сынмин отталкивается от окна, чтобы добежать к двери и нажать домофонную кнопку. В квартире Чан оказывается довольно быстро. Это впервые за всё время их свиданий и переписок, когда Чан переступает порог квартиры Сынмина. Не то чтобы Сынмин был против или запрещал ему, но был осторожен. Да, его однозначно тянуло к Чану, он не мог этого отрицать. Хотелось поддаться искушению, тому очарованию, чувствам, которые постепенно разгорались в сердце. Он ощущал себя костром, собранным из засушенных веток, остатков былого и тлеющих у самой земли углей — любви, затушенной когда-то собственными руками. Сейчас же Чан был тем, кто бережно поднёс к вороху забытых углей зажжённую спичку, присел рядом, дожидаясь, когда огонёк захватит в свои объятья и будет медленно распространяться и поглощать. Терпеливо дул, чтобы угли разгорались сильнее, а искры поднимались выше, охватывая собой больше и больше веток. Чан поддерживал этот пока ещё маленький костерок, но любовно подкладывал в него поленья, не давая потухнуть. Сначала Сынмину было страшно разгораться. Страшно отходить от привычных, вбитых в голову установок. Ведь превыше всего была цель заботиться о Чонине, нежели о себе. Страшно было думать о том, что он слишком быстро поддавался, слишком быстро тянулся к чужому теплу и заботе, слишком изголодался по чужому вниманию. Но слишком для чего? Чонин сказал ему на это: «Ты слишком много думаешь». И это правда. Сказал также, что нет ничего страшного в том, что всё развивается так стремительно, ведь это Сынмин расстался с Чаном, но не Чан с ним. Чан ведь и правда не давал своего согласия на такой исход, не принимал, а просто ждал. А сейчас, соблюдая баланс между желанием «хватай и беги» и «не спугни», он старался вернуть то утраченное, что лелеял все эти годы. И если Чан признавал и понимал, что ждёт, то Сынмину было страшно признаться себе, что он тоже все эти годы любил одного человека. Просто где-то глубоко в душе. — Это тебе, — Чан протягивает Сынмину букет. Травянисто-медовый аромат облаком окутывает его, заставляя уткнуться носом в душистые цветы. От букета веет горячим солнцем, тёплым ветром, жужжанием пчёл, а ещё бескрайними полями, по которым хотелось пробежаться босиком. Сынмин обожает такие букеты больше всего: ромашки с крупными жёлтыми сердцевинками, сиреневые колокольчики, нежные незабудки, пушистые пшеничные колоски и много-много ароматных трав. Раньше Чан часто приносил ему маленькие букетики цветов, которые Сынмин расставлял на письменном столе в маленьких баночках. Цветы не успевали завянуть, как появлялись новые. Тогда Сынмин считал Чана самым лучшим парнем на свете. У них не было дорогих подарков и громких слов, но было множество маленьких действий, которые собирались во что-то гораздо большее под названием любовь. — Спасибо, — Сынмин прячет улыбку в россыпи зелени, прижимая её к себе крепче. — Я не знаю, любишь ли ты их до сих пор, но… — широкая ладонь выуживает из кармана горстку разноцветных маленьких леденцов. И правда, раньше Сынмин постоянно их ел. Они стоили сущие воны, но были самыми вкусными из всех возможных. У него не было любимого вкуса, они все нравились ему одинаково. Особенно сильно его радовало то, что они всегда были распиханы у Чана в карманах. Можно было в любое время сунуть руку и найти конфетку. Этот прекрасный мужчина так много помнил о нём. Бережно хранил воспоминания из прошлого, перенося их в будущее. А Сынмин… Сынмин и не понимал, что совсем не изменился с того времени, просто хорошенько спрятал того влюблённого мальчика, оберегая от невзгод. Сынмин делает шаг вперёд, быстрым чмоком прижимаясь к губам Чана. Сладкий персиковый привкус ощущается на языке. — Люблю. — Пусть теперь думает, его или конфеты. — Оставь в кармане. С Чаном хотелось провести всю оставшуюся жизнь. — Бэу! — драматичные звуки блевания раздаются со стороны кухни. — Развели тут розовые сопли. Сынмин отпрыгивает от Чана, краснея ушами. Чонин появляется как-то удачно не вовремя, портя всю романтику и сложившуюся дорамную атмосферу. Чан на это громко хихикает, щурясь своими полумесяцами. Так и хочется шлёпнуть разок-другой букетом, чтобы не потакал этому мелкому в его выходках. — Поставь в воду, а я собираться, — Сынмин суёт букет Чану, а сам убегает в свою комнату, чтобы привести себя в порядок и немного успокоиться.

***

— Давно мы здесь не были, — Сынмин сжимает ладонь Чана, подставляя лицо под порывы ветра, доносящиеся с реки. Раньше они каждые выходные ездили сюда, в Гангнам, чтобы прогуляться по набережной вдоль реки Ханган. Кажется, в то время именно это место было для них так называемым местом силы, не считая, конечно, друг друга. Здесь они могли провести целый день, гуляя по специальным подмосткам или у самой воды, по галечному берегу. Именно здесь было их самое первое свидание. Стояла тёплая весна, начинали распускаться первые цветы, так же как начинала расцветать их любовь, возможно не первая, но самая искренняя из всех. Сынмин помнил то свидание так хорошо, как будто это было вчера: как смущался и в отражении воды видел свои красные уши, как споткнулся, чуть не улетая в реку, как впервые ощутил, насколько же Чан сильный, когда удержал его, притянув к себе. Сейчас Чан выглядит гораздо, гораздо сильнее. Но испытывать его силу падениями в воду совершенно не хочется. — Последний раз, кажется, осенью, — Чан не смотрит вокруг, а лишь на Сынмина. Очень уж хорошо он чувствует его взгляд на себе с того момента, как они начали прогулочный моцион. Осенью. Да, это было осенью, перед тем как Сынмин решил исчезнуть. Что это было? Кажется, начало октября. Воздух уже напоминал дождливой влажностью, прохладой, запахом прелой листвы. Тогда пришлось отказаться от айс-американо в пользу чего-то более согревающего, а Чан и вовсе пристрастил его к имбирному чаю с корицей и лимоном. Сначала это было странно, но с каждым разом становилось вкуснее. Поэтому привычные на тот момент латте и прочие кофеиносодержащие напитки ловко были заменены на что-то более ароматное и полезное. Тогда же Чан подарил ему шарф. Большой, тёплый, уютный, такой, как его объятья. Он до сих пор был у Сынмина, спрятанный глубоко в шкафу, как и все остальные вещи, а вместе с ними и вырезки из собственной памяти, чтобы не разрывать себе сердце. Теперь можно будет достать. — Ты приходил сюда с Берри? — Сынмин озирается по сторонам, стараясь рассмотреть, что здесь появилось нового. — Да. Почти каждые выходные мы с ней тут, — Чан мягко улыбается, смахивая с лица Сынмина прядь, лезущую в глаза. Странно, наверное, предаваться старым воспоминаниям сейчас, когда они начинают по кирпичику строить новые. Но всё это само собой вырывается наружу, стоит взгляду зацепиться за что-то до боли знакомое. Та же скамейка, на которой они сидели часами, молча рассматривая гладь воды или проплывающих уток, болтая обо всём на свете и рассматривая облака, ища в них очертания животных. Интересно, на ней остались ещё их инициалы? Вряд ли, наверняка уже всё стерлось с годами, да и скамейку могли покрасить. А вон вагончик с блинчиками и перед ним, как и тогда, целая очередь из людей. Те же лампочки и гирлянды, только более новые. Тот же Чан. Взгляд скользит по лицу, лаская любимые черты. Он всё тот же. Да, стал взрослее. Да, его лицо стало более мужественным, а взгляд — серьёзнее, жестче. Да, плечи стали гораздо шире в обхвате. Да, за душой хранится отчаяние, тревога и боль, которую он, скорее всего, уже никогда не покажет Сынмину. Но он всё тот же. Во взглядах, которые Сынмин ловит на себе — нежности в них размером с океан. В жестах и прикосновениях. Чан всегда обращался с ним как с драгоценностью, это ощущается и сейчас. Каждое его касание пропитано такой любовью, что кажется сама вселенная гораздо меньше этой любви. В действиях. Чан никогда не кричал о своих чувствах, а просто делал. Сынмин один раз сказал в разговоре по телефону, что нужно бы сходить в магазин, но как-то очень лениво, а через час Чан приехал к нему с парой пакетов продуктов. Сынмин тогда хотел вернуть деньги, но получил на это жёсткий отказ и угрозы на брошенную обидку. Чан всё тот же. Сынмин не может не думать о прошлом — оно неотъемлемая часть него. И это не сравнение тогда и сейчас. Нет. Это то, что позволяет ему в данный момент принять самое правильное решение. Решение разрешить себе вновь любить этого человека. — Чан-а, — Сынмин пускает в свой голос игривые нотки, заставляя засмотревшегося по сторонам Чана встрепенуться. Тот заинтересованно оборачивается на него. Сынмин не в силах сдержать смешка, как забавно и невинно Чан выглядит в этот момент. Ну и где этот серьёзный грозный профессор, заваливающий студентов за неправильное произношение? Если верить словам Чонина. На вид — как щеночек, которого хочется затискать. Сынмин по-шкоднически озирается и шустро прижимается к столь манящим губам поцелуем — не может он забыть тот сладкий вкус персика. Чан, не теряя секунды, обхватывает его талию руками, стараясь вжать в себя и слиться воедино. Его поцелуй не такой летящий, дразнящий, как у Сынмина — в него вложены все чувства, которые бушевали в его душе, которые так желали вырваться и показаться, — вон они, мы, всё для тебя. И Сынмин с удовольствием примет каждую, отдавая взамен всё то, что так тщательно скрывал. Теперь можно.

***

— Ну всё, хватит, — Сынмин отстраняется от Чана, который тянется за ним, не желая оставлять в покое его губы. Целоваться в машине на парковке перед домом, конечно, прекрасно, но с такими темпами и напором можно до чего-то посерьёзнее дойти, а Сынмин не готов светить голой жопой перед всем жилым комплексом, чтобы потом соседи косо смотрели. Он и так уже ловит взгляды, пока не понятно какого характера. — Ну ещё один? — жалостливые глаза сияют в темноте салона. Этому мужчине сорвало все тормоза, когда он на каком-то своём ментальном уровне понял, что Сынмин больше не будет сопротивляться чувствам. Понял без слов, что теперь можно действовать дальше, решительнее, и пошёл напролом, терзая уже и без того горящий рот. Дорвался, как ребёнок, которому разрешили съесть все конфеты. А Сынмин-то и не против, просто ещё не привык. — Разве этот не был последним? — Сынмин смеётся, вытирая пальцем влажность в уголке. — Ты меня решил сожрать? — Сожрал бы, но не здесь. Слишком тесно, а я хотел бы насладиться, — Чан ловит его ладонь, оставляя несколько поцелуев на внутренней стороне. Чан явно задался целью свести его с ума и успешно с этим справлялся. Сынмин был на той грани, когда готов сказать: «Да делай уже что хочешь!» Внимание отвлекает на себя хлопнувшая дверь подъезда. Сынмин невольно бросает туда взгляд, всматриваясь в вышедшую парочку. Сощуривается, узнавая в свете фонаря собственного брата и его близкого друга. И, судя по всему, очень близкого. Чонин склоняется над Феликсом, целуя в самые губы, и обнимает ещё так трепетно и томно. Сынмин шумно усмехается, наблюдая за развернувшейся любовной картиной. — Так вот кем занят Феликс. — А ты не знал? Они уже полгода встречаются точно, — Чан, как и Сынмин, смотрит на милующуюся парочку, не переставая при этом теребить ладонь своего парня. Этот жук мог бы и рассказать родному брату о том, что счастлив. Он бы никогда не осудил. Дальнейшее решение Сынмин принимает почти не думая. Достаёт из кармана телефон, чтобы набрать номер Чонина. Он не собирается им мешать, но: — Сынмин? Вы уже едете? Забавно и мило видеть, как Чонин обнимает Феликса, который явно не хочет уходить. Сколько свиданий сорвал им Сынмин? Сколько приходилось прятаться и выкраивать время? — Нет. Не жди меня сегодня, я останусь у Чана. — Сложно не смеяться, замечая, как двое одновременно встрепенулись, переглядываясь: — Передавай Феликсу привет. И… я счастлив за тебя, Нини. Береги своего парня. — Ты… — Чонин вертит головой по сторонам, пытаясь высмотреть Сынмина. — Спокойной ночи, — Сынмин хихикает, сбрасывая звонок. Весь разговор он чувствует на себе взгляд, готовый прожечь в нём дырку. — Правда останешься? — Чан почти шепчет эти слова, боясь, что его могли нагло обмануть. — Конечно, зачем мне врать? Поехали, пока я не передумал, — Сынмин щёлкает его по носу, смеясь, как быстро Чан заводит машину, пугая включенными фарами влюблённую парочку у подъезда. Этот тёплый июнь станет новым важным воспоминанием в его книге жизни. Сейчас Сынмин с уверенностью может сказать, что он вновь готов поддаться водовороту чувств и стать самым счастливым с тем, кто не переставал его ждать и любить. И он готов разделить эту любовь в ответ.