Живот творящий

— Сильнее. Умоляющий и одновременно повелительный шёпот Арсения заедает в голове на повторе. Силь-нее, силь-нее, силь-нее, думает Антон и каждую мысленную паузу в середине слова сопровождает глубоким толчком, в ответ на который раздаётся полный наслаждения стон, из-за чего возбуждение становится почти невыносимым. Арсений уже даже не двигается навстречу, совсем разморенный подбирающимся вторым оргазмом, и Антон, покрепче ухватив его за бёдра, срывается наконец в бешеный темп. Прямо перед глазами — влажная спина, вся в родинках и веснушках, мышцы на ней красиво перекатываются, когда Арсений тянет руки вверх и хватается за прутья изголовья. Антону бы наклониться и провести языком линию вдоль позвоночника, поцеловать в шею и сомкнуть зубы на линии роста волос. Арсений бы ахнул и сжался так, что Антон бы и без фрикций кончил, но ему хочется сначала довести самого Арсения, а уже потом падать следом. Тот уже близко-близко, Антон знает: и по тугому жару, обнимающему член, и по затихающему шёпоту, и по дрожи сильного тела под пальцами, и по брошенному через плечо смазанному взгляду — расфокусированному, готовому через секунду скрыться за веками и потеряться в наслаждении. Ему не хватает буквально мелочи — и Антон ему её дарит, просовывая руку под живот и сжимая каменный уже член. Арсений молчит, когда кончает, но его тело продолжает рассказывать: выгибается, теряет кости и мышцы, и вот в руках Антона уже не человек, а волна, и он даёт ей передышку, позволяет растекаться и расплёскиваться, приходя в себя, но она у него своевольная, не терпящая поблажек, поэтому сжимает Антона внутри так, что он по инерции успевает толкнуться лишь дважды и тут же выпускает наружу вместе с долгим стоном всё скопившееся за второй заход напряжение. В голове становится пусто, сам он — невесомость и полёт, и только влажная кожа чужих бёдер под влюблёнными пальцами удерживает его в пространстве. В этот момент всё и случается. Отходящий от оргазма Антон бросает взгляд вниз, чтобы посмотреть, как член неохотно выскользнет из растянутого им же входа. Антон его очень понимает — его бы воля, он бы не выходил из Арсения никогда, но, увы, работу никто не отменял, да и человеческое тело для такого не предназначено. Он любит смотреть на Арсения всегда и везде, но именно в постели тот показывает те свои стороны, о которых остальные могут лишь догадываться. Наблюдать за ним раскованным, доверяющим, нуждающимся и расслабленным — это даже лучше самого секса. Сейчас член медленно покинет его тело, а следом из Арсения потечёт смазка, с которой Антон сегодня сознательно переборщил — ему нравится не только смотреть, но и слушать. Антон предвкушающе закусывает и так истерзанную нижнюю губу, готовясь к волнующему зрелищу, но вместо него неожиданно видит лишь собственный выпирающий живот, закрывающий обзор. На секунду ему кажется, что мир вокруг начинает звенеть — неприятно, пронзительно, словно стая экзотических комаров, перешедшая в наступление. Остальные звуки за этим шумом теряются, да и ощущения отходят на второй план. Антон видит, как Арсений сам соскальзывает с члена и прогибается откровеннее, зная, что его главный зритель всегда им любуется, но перед глазами словно опустили занавес, и ничего в нём привычно не откликается, потому что внутри — пустота вперемешку с ужасом. Да просто ракурс такой, ты же отклонился назад, пытается убедить его маленькая уверенная часть личности. Но в голове уже всплывает виденная где-то на просторах Интернета фотка, на которой на стройную девушку сзади навалился пузатый мужик, разместив свой огромный живот на прогибе её поясницы. Там ещё подпись была кринжовая, что-то про «идеальное место для моего живота». Антон тогда скривился и постарался выкинуть из головы неприятное изображение, а теперь, получается, он сам стал этим мужиком? Он представляет себя пузатого на восхитительном Арсении, придавливающего его всеми своими жирами, и контраст их воображаемых образов почти вызывает в нём рвотный рефлекс. Он думает об этом, когда Арсений, как и всегда после секса, лезет чувственно и долго целоваться, когда они принимают душ, когда ложатся спать, когда Антон обнимает прижавшегося к нему вплотную Арсения рукой за живот — красивый, рельефный, сексуальный — не то что у некоторых. Сон дарит небольшую передышку, но утром мысли снова приходят — тревожные и неотступные. В ванной он поднимает футболку перед зеркалом и смотрит на свой живот в отражении. Ну, не плоский и без кубиков, умеренно волосатый, обычный вроде бы живот. Но стоит развернуться в профиль — и вид становится совсем не таким симпатичным, потому что лишний вес объективно имеется. А когда он опускает взгляд ниже, отворачиваясь от зеркала, живот и вовсе кажется нависающей над полом горой — неуместной и отталкивающей. Антон знает, что не урод. Арсений в своё время всю плешь ему проел по поводу внешности, и Антон научился замечать, что у него красивые глаза, приятная улыбка, запоминающаяся родинка на носу. Тело с годами тоже стало лучше, превратившись из тонкой жерди во вполне себе обычное и очевидно мужское. Плечи у него широкие, а ноги — длинные и стройные. Арсений бы добавил ещё кучу подробностей, но с Антона хватит и этих. И всё было нормально, он смог познать какое-то подобие дзена и жить в мире со своим телом большую часть времени, пусть любителем зеркал так и не стал. Но этот непонятно откуда взявшийся большой живот — это то, к чему Антон оказывается совсем не готов. Когда он появился? Почему он не заметил раньше? Что теперь делать? Когда Арсений открывает дверь, Антон дёргается и тут же оправляет футболку, пряча позорное пузо от любимых глаз. — Ты чего тут завис? Антон — импровизатор по зову сердца, поэтому находится быстро. — Да думаю, бриться или пусть ещё порастёт? Арсений осматривает его лицо внимательным взглядом, а потом говорит, понизив голос: — Пусть растёт, ты заросший — очень горячий. — Думаешь? — Уверен. Эдакий бородатый лесоруб, от одного хмурого взгляда которого валятся тонкие сосёнки и звонкие Арсении. Антон пропускает сознательный каламбур мимо ушей, потому что понимает — Арсений что-то задумал. — Прямо валятся? — Да. На колени. Арсений доказывает это делом и через секунду уже стягивает с Антона трусы. Потерявшийся в ласковых движениях языка и мистических голубых глазах, взирающих на него снизу вверх, Антон забывает не только о тревожных мыслях, но и о мире за пределами жаркого рта в принципе. Дальше — быстрый душ, завтрак, довезти Арсения до вокзала, зацеловать его до опухших губ и нехотя отпустить в Питер, доехать до офиса, со всеми поздороваться, сняться в рекламе, обсудить гостей, примерить костюмы и ещё куча важных дел. Антон не то что думать о чём-то отвлечённом, даже курить — и то не успевает. Мысли возвращаются, когда он доедает двойную порцию драников с мясом и плотоядно косится на стоящий рядом контейнер с пирожными. Ага, конечно, откуда же взялся живот, если ты ешь такое и в таких количествах? Звучащий в голове противный голос подозрительно похож на отцовский, хотя Антон вроде бы и не помнит, как тот звучал в его далёком детстве. Но ассоциация срабатывает — и тут же запускается механизм оправданий. Я ведь высокий и работаю целыми днями, я должен много есть, чтобы сохранять энергию, говорит он этому голосу, но не чувствует, что что-то доказал. Назло и себе, и ему он съедает десерт, но удовлетворения от этого не получает, только муки совести. Арсений вернётся только через два дня, и вечером Антон уныло бродит по квартире, стараясь занять руки и голову чем угодно, только бы не пойти в спальню и не посмотреть на себя в зеркало в полный рост. У него получается отвлекаться на рилсы и чаты, а потом звонит его голубоглазая пропажа и радостно рассказывает о спектакле. Его родной голос в трубке окутывает безопасным коконом, будто он сам сидит рядом и Антона обнимает, и все глупые сомнения уходят. Но когда он уже собирается ложиться спать и тянется к выключателю, чтобы погасить верхний свет, ноги сами ведут его к зеркалу. Антон стягивает футболку, выдыхает ставший тяжёлым воздух и смотрит на себя, но видит лишь какого-то незнакомца, словно вылезшего из тупой комедии про беременного мужика. У него действительно теперь есть живот. Не животик, не маленькая складочка, не шарик после слишком плотного обеда — живот. Как там в детстве говорили? Если вдруг растёт живот, значит, кто-то в нём живёт? Вот только ему совсем не смешно. Антон чувствует себя так, словно ему снова пятнадцать, а тело меняется со скоростью света, но почему-то лишь в плохую сторону — слишком высокий рост, слишком длинные руки и ноги, слишком узкое лицо, слишком тонкие пальцы. Только теперь ему тридцать четыре, он вполне себе состоявшийся юморист, ведущий, музыкант и просто мужчина, нашедший не только своё призвание, но и любовь, которая бывает лишь в фильмах и книгах. Эта мысль вместо того, чтобы успокоить, загоняет его ещё глубже в смятение. А когда (не если) Арсений заметит, что Антон потолстел, что будет? Он знает, что Арс любит его не за внешность. Типа, ну, он действительно обратил внимание на Антона, когда тот был тощей шпалой, и всё равно что-то в нём нашёл. Вряд ли его отпугнёт живот, не такие у них отношения. Но Антон хочет, чтобы Арсений продолжал смотреть на него своим этим сияющим взглядом, который он, наверное, никогда не сможет понять полностью, но принимает благодарно уже много лет. Что, если предательски изменившееся тело поселит в этом взгляде сомнение? Или жалость? Или даже отвращение, пусть мимолётное, но очевидное, раз Антон себя так запустил? Самого-то Арсения хоть завтра в космос запускай, а у Антона, вон, живот. Позорище какое. Он мнёт живот в руках, сжимает его до лёгкой боли, потом пытается запихнуть внутрь, но тот вываливается обратно. В итоге Антон психует, надевает футболку обратно и ложится спать. Ему снится, что он стоит на берегу моря, потяжелевший килограммов на сто, отчего ноги даже успели провалиться по щиколотку во влажный песок, а мимо пробегает Арсений в своей любимой повязке, которая ему и правда очень идёт, в белых шортах и без майки — стройное и подтянутое олицетворение красоты и свободы. Он бросает на толстого Антона презрительный взгляд, морщится и уносится прочь, ни разу не оглянувшись, а Шастун остаётся в полном одиночестве. День сменяется ночью, а он всё продолжает чего-то ждать, и песок с каждой секундой засасывает его всё глубже, пока на поверхности не замирают только безвольно торчащие толстые руки. Антон просыпается, чувствуя себя тем самым толстяком из сна, судорожно ощупывает живот и лицо — они привычные, не как у того жалкого Антона, но на смену облегчению тут же приходит новый повод для волнения: вдруг он таким и станет? Что, если появившийся живот — это лишь первая остановка, а дальше он неуклонно начнёт набирать вес и через пару лет люди станут называть его не самым длинным из «Импровизаторов», а самым толстым? Он представляет себе заголовки вроде: «Шастун: дорога славы весом в двести килограммов», или «Как деньги меняют людей: от стройняшки до пухляшки», или даже «Как завидный жених превратился в того, на кого без слёз и не взглянешь? Берегите от него не дочерей, а свои гамбургеры». Но дело, конечно, не в мнении людей со стороны. Он больше не чувствует себя комфортно в собственном теле и не понимает, как теперь взаимодействовать не столько с внешним миром, сколько с его личным, любимым и важным. Что, если однажды Арсений посмотрит на него и перестанет считать привлекательным? От этой мысли становится физически больно. Антон ведь и так не то чтобы был Аполлоном (речь не о родственниках Поза), а теперь и вовсе сдал. Каждый раз, когда он видит своё отражение в зеркале, ему кажется, что он увеличивается дальше: то щёки выглядят пухлее, чем вчера, то второй подбородок начинает выпирать сильнее, то руки в рукавах футболки напоминают распухшие щупальца какого-то диковинного доисторического монстра. Собственные фотографии теперь кажутся ему удачно отфотошопленной ложью, а случайно попавшийся в ленте отрывок из «Историй» вгоняет в тоску — в каждом кадре он видит только свой лишний вес. Поварившись несколько дней в рефлексии и отрицании, Антон понимает, что с этим нужно что-то делать, но где найти время и силы на спорт с его графиком, если ты не Арсений? В менее загруженные дни Антон пытается качать пресс или стоять в планке, иногда поднимается пешком по лестнице, выплёвывая лёгкие уже к пятому этажу и наивно обещая себе бросить курить. После этого он чувствует себя не лучше, а хуже, да и не получается у него в регулярность, которая вроде бы залог успеха, ведь то Антон возвращается после долгих съёмок совсем вымотанным и едва доползает до душа, то рядом есть Арсений, при котором он заниматься не может. Это глупо и нелепо, Антон понимает, ведь Арс наверняка бы не просто его поддержал, но и указал на возможные ошибки, однако он чувствует иррациональный стыд от мысли, что Арсений увидит его таким, и все свои попытки в спорт тщательно скрывает. Не то чтобы от них был хоть какой-то толк — отражение в зеркале симпатичнее не становится. Тогда Антон пытается меньше есть. Завтракает дома он и так через раз, а обед ограничить не получится — с его нагрузкой он просто не выдержит ни одного съёмочного дня, если будет голодать. Остаётся только ужин, и когда Арса нет дома, он его просто пропускает, хотя и чувствует себя после этого плохо и спит беспокойно. С Арсением же даже первая попытка откосить от традиционного приёма пищи едва не заканчивается провалом. Арс тогда заказал доставку, пока Антон был в душе, и после выхода из ванной его ждал накрытый божественно пахнущими блюдами стол, от вида которых желудок требовательно напомнил о том, что ел последний раз часов пять назад. Но Антону, который буквально две минуты назад снова осматривал так и не уменьшившийся в объёмах живот, пришлось, сглатывая набегавшую слюну, сказать прямо в светящееся покоем лицо Арсения, что он не голоден. Взгляд Арса тут же стал взволнованным — и это заставило Антона почувствовать себя ещё хуже. — Всё хорошо? Конечно, чтобы Антон — и отказывался от любимых блюд? Такое за всё время их знакомства случалось, наверное, всего пару раз: когда он болел или так уставал, что вместо ужина шёл спать. — Да, я просто в офисе немного переел. Антон не замечал, что неосознанно держит ладонь на животе, пока Арсений не обратил на это внимание. — Болит живот? Арсений протянул руку, очевидно, чтобы потрогать его мерзкий живот, и Антон рефлекторно её перехватил. Потом поцеловал запястье, делая вид, что всё так изначально и планировалось, а сам внутри обмирал от ужаса. Арсений в ответ на его жест успокоился и улыбнулся глазами, и в этот момент огромный и голодный Антонов живот-предатель издал рёв раненого гиппопотама. Арсений усмехнулся: — Кажется, кто-то не болит, а очень просит пару ложечек любимого борща. Согласиться казалось меньшим злом, чем объясняться, поэтому Антон поужинал, пусть и старался съесть меньше, чем привык. После этого при Арсении он больше не рисковал пропускать приёмы пищи. В моменты, когда он не занят Арсением или делами, Антон теперь постоянно думает о животе и лишних килограммах. Он чувствует себя неповоротливым и некрасивым и постоянно ждёт, что кто-то это заметит и что-нибудь скажет, и даже если это будет шутка, то Антон не сможет её оценить и посмеяться, и тогда все точно поймут, что он разжирел по-настоящему. Может, он не влезет в подготовленный костюм, или застрянет в проходе, или кто-то нечаянно прикоснётся к его животу… Эти мысли быстро становятся навязчивыми и пробуждают в нём желание прятаться от мира ещё сильнее. Никого не удивляет, что его оверсайз делается объёмнее, а слоёв одежды насчитывается ещё больше — он и до этого часто ходил в похожем. Но теперь он не чувствует себя свободно даже дома, поэтому всегда ложится спать в длинной футболке, а из ванной выходит полностью одетым, не позволяя себе дефиле в полотенце, даже если Арсения рядом нет. Мимо внимания Арсения эти новые домашние привычки, конечно же, не проходят. — Кот, ты снова мёрзнешь? — спрашивает он между делом, пока они пересматривают очередной сезон «Друзей» вместо того, чтобы включить что-то новое. — Ммм? Голова Антона в этот момент лежит на его коленях, а ласковые пальцы в волосах дарят такой ценный в эти недели покой, что он почти убаюкан этой лаской и подвоха в вопросе не чувствует. А зря. — Я заметил, что ты стал теплее одеваться дома. Может, подкрутить батареи? В прежние времена Антон бы обязательно пошутил о том, что Арсений может сам его согреть, и всё бы быстро перешло в более горячую плоскость, но теперь ему сложно даётся любая близость — он не может полностью расслабиться. Поэтому остаётся пробормотать что-то о сквозняках и надеяться на то, что Арсений не станет продолжать эту тему. Антон не тешит себя иллюзиями: рано или поздно Арсений поймёт, что что-то происходит. Скорее всего, уже понял, но пока даёт Антону время то ли собраться с мыслями и начать разговор самому, то ли подготовиться к неизбежным расспросам. Порой он ловит на себе его задумчивые взгляды и корит себя за то, что наверняка заставляет его волноваться. Но он не знает, как говорить про свой выпирающий живот. Антон научился и всегда готов обсуждать с Арсением их отношения и чувства, но свою поплохевшую внешность и пошатнувшуюся уверенность в себе — нет. Тут вроде бы кроется подвох, потому что живот как раз и вызывает очень много чувств, а они, в свою очередь, уже начинают влиять на отношения, но Антон просто не может. Однажды придётся, он это понимает, но сейчас он ощущает себя таким маленьким и уязвимым, так глубоко погребённым под тоннами неподъёмных страхов и сомнений, что смелости хватает только на то, чтобы не забиться в угол, подальше как от чужих, так и от самых родных глаз. Всё это копится внутри и приводит к тому, что впервые за все годы их отношений новость о том, что Арсу снова нужно уехать, вызывает в нём не только мгновенную тоску, но и облегчение — неправильное, нечестное, оно затапливает его почти целиком. Ему просто нужна передышка, потому что Арсений, его чудесный Арсений, не знающий, что именно происходит, но чувствующий, что Антону плохо, в последние недели стал ещё более тактильным и заботливым, а Антону стоит больших усилий не дёргаться от каждого, даже безобидного, поползновения в свою сторону. Почему нельзя просто повесить на живот табличку «стоп» и избежать закономерных вопросов? Мысль даже не риторическая — просто глупая, но Антон очень устал от самого себя и справляется как может. Он даёт себе обещание: за эти дни в разлуке успокоиться, собрать в кучу мысли и остатки храбрости и, когда Арсений вернётся, поговорить с ним о том, что Антона так сильно тревожит. Но всё, конечно, идёт не по плану, и вместо задушевного разговора на кухне в пятницу Антон обнаруживает себя на кровати. Арсений, соскучившийся и требовательный, жадный до физического контакта, а ещё абсолютно обнажённый, сидит у него на бёдрах и целуется так вдумчиво и неторопливо, что это в одинаковой степени завораживает и распаляет. Антон тоже скучал, тосковал даже, и сейчас ему хочется только одного — быть рядом, чувствовать его каждой клеточкой тела и никуда от себя больше не отпускать. Ничего важнее этого быть не может. Антон так увлечён ощущением его льнущего ближе и отзывчивого под ладонями тела, что не сразу замечает, что Арсений дёргает его за футболку. — Сними. Хочу чувствовать тебя кожей. Антон тоже очень хочет, но — живот. Это тут же возвращает его в реальность, в которой он всё ещё толстый и пытается скрывать это от Арсения. Вспыхнувшее было возбуждение из яркого пламени превращается в едва тлеющие угли. Он готовился к разговору, настраивал себя на неприятные признания, но сейчас, в моменте притягивающей друг к другу страсти, это кажется неуместным и жалким. Поэтому вместо того, чтобы всё-таки раздеться, он выбирает Арсения отвлечь. Сладко всхлипывая от старательного минета, тот вроде бы забывает о своей просьбе, но уже после, отходя от оргазма, он тянет его футболку вверх, а не ожидавший такого подвоха Антон покорно поднимает руки и позволяет себя раздеть. Тут же чувствует желание прикрыться, но Арсений прижимается ближе, и Антон прячется за ним, как за щитом, от него же самого. Поцелуи снова отвлекают, как и успокаивающийся Арсов пульс под подушечками пальцев, и всё замирает в состоянии хрупкого равновесия. Когда Арсений просит воды, старая привычка оказывается сильнее недавно приобретённой: он встаёт с кровати, чтобы сходить на кухню, на секунду забывая о новом состоянии своего тела, и вот тут Арс его и ловит. Подкрадывается со спины, разворачивает, прижимает к шкафу и грациозно опускается перед ним на колени на пушистый ковёр. Пути назад нет — Нарния не проникнет сквозь галерею их общих толстовок и не поглотит его, уберегая от позора, а оттолкнуть Арсения он бы никогда не смог. Остаётся только принять неизбежное. Обычно уже один вид Арсения на коленях способен его завести, тем более, что сегодня он ещё не успел кончить, но сейчас Антон смотрит на Арсения, а видит только уродливо нависающий над ним живот. Конечно же, у него не встаёт. Арсений, уже чуть ли не искусственное дыхание сделавший его члену, обескураженно смотрит на него снизу вверх. Антон не знает, что ему говорить. Хочется укутаться в десять слоёв первой попавшейся одежды и сбежать, но прежде, чем он тянется к халату, Арсений поднимается на ноги и берёт его за руки. На его лице не видно ни обиды, ни упрёка, только внимание и готовность помочь. — Устал? Антон очень ясно понимает, что Арсений протягивает ему возможность отложить разговор. Но ещё он знает, что если не откроет рот сейчас, то накрутит себя до какого-нибудь нервного срыва. — Нет. Прости. Банально, но дело не в тебе. Арсений не выглядит удивлённым. Они оба знают, что дело тут совсем не в отсутствующем стояке. — Расскажешь? Арсений не давит, не настаивает на немедленном ответе, на его лице Антон видит только бесконечное принятие, но почему-то легче сказать правду от этого не становится, поэтому он всё же пытается схитрить. — Ты разве не видишь? — Что я должен увидеть? Арс кажется действительно не понимающим, в чём дело, и Антону всё-таки приходится произнести вслух неприятную правду. — Я толстый. Всё, вот он и признался. Брови Арсения взлетают едва ли не к середине лба. — Ты — что? — Ладно, может, не целиком толстый. Но у меня появилось пузо, и я… К концу фразы Антон сдувается и замолкает, уже даже не ругая себя. Какой смысл, если легче от этого не станет. Да и Арсений не выражает нетерпения, продолжая наглаживать его руки. Наоборот, пытается помочь, уточняя максимально мягким тоном: — И ты? — Я больше не чувствую себя привлекательным. И боюсь, что ты тоже скоро поймёшь, что я толстый, и перестанешь смотреть так, словно я… Арсений говорил это слово много раз, но сейчас повторить его невозможно — оно как насмешка. Оно было про того, другого Антона, который выглядел нормально и ещё не успел потолстеть. Арс не может не видеть изменений, не может не понимать, что всё теперь иначе, но почему-то берёт и легко говорит: — Словно ты прекрасен? Но это правда. — Арс, не… Он не может продолжить, потому что не знает, что выбрать. Не надо? Не обманывай? Не жалей меня? Не бросай меня? Арсений сжимает его руки сильнее, в глазах — свет миллиардов звёзд. — Антон, ты прекрасен. Антон мотает головой, как ребёнок, которому только что объявили, что Деда Мороза не существует, а все написанные ему письма лежат у мамы в комоде, скреплённые цветной резинкой. — Это неправда. — Конечно, правда. Ты мне веришь? — Я тебе верю всегда, но тут ты ошибаешься. Посмотри! Антон отходит на пару шагов и показывает на свой живот. Арсений смотрит на его ужасное тело, на самое средоточие плохих привычек и крайней лени, но почему-то ни на секунду не меняется в лице. Неужели он не видит? У них что, настолько слабое освещение в спальне? Полный какой-то уже отчаянной решимости, Антон хватает Арсения за руку и прикладывает её к своему отвратительному пузу — сейчас он ему докажет, сейчас Арсений всё поймёт! — но тот, вместо того, чтобы сжать кожу пальцами, начинает гладить её круговыми движениями. У Антона язык отказывается шевелиться, но глаза даже не моргают, прикованные к лицу Арсения — не мелькнёт ли на нём что-то тайное, спрятанное даже от самого Арсения. Оно должно быть! Должно! Но весь облик Арсения демонстрирует ему только нежность, от которой в горле пересыхает. Он смотрит на него, как дурак, и не понимает, что говорить дальше, ведь все страхи он озвучил, а Арсений от своих сценарных реплик отказался, даже не читая их. Стоит только, уже обеими руками наглаживая Антонов живот, и спрашивает: — Позволишь рассказать тебе, какой ты красивый? Формулировка Антона убивает. Он открывает рот, не имея ни малейшего понятия, что собирается сказать, и закрывает его, беспомощно отведя взгляд. А что говорить-то? Куда орать? Что вообще происходит? Арсений касается его лица, привлекая внимание, и, поймав робкий взгляд, осторожно спрашивает: — Ты мне доверяешь? Его голубые глаза полны решимости и такой пронзительной уверенности, что Антон даёт себе право на надежду. — Всегда. — Тогда ложись на кровать. Антон пятится к постели и неловко на неё взгромождается, уложив руки по швам. Альтернативой было спрятать за ними живот, так что это не самый плохой вариант из возможных. Арсений забирается следом и нависает над ним, рассматривая. От концентрации нежности в его глазах Антону хочется разреветься, как маленькому. — Ты красивый, Антон. Самый красивый человек, которого я знаю. И я тебя люблю. Антон хочет сказать, что тоже его любит, потому что эта реакция уже вшита в его код, но Арсений прикладывает палец к его губам, намекая, что сейчас говорит только он. — Люблю твои яркие зелёные глаза, которые, кажется, впитали в себя всю сочность молодой травы и солнечные блики с поверхности океана. Они меняются, когда ты счастлив, ты замечал? Становятся светлее и прозрачнее. Сейчас они другие, потемневшие и взволнованные, из-за чего кажутся почти карими, но делает ли это их хуже? Разумеется, нет. Антон не уверен, что выживет сегодня. Арсений говорил ему и более смущающие вещи, но здесь и сейчас, обнажённым и открытым в самом глубинном смысле, каждое слово словно ощущается кожей, из-за чего по ней то и дело пробегают невидимые разряды, от которых волоски приподнимаются, а к сердцу направляются согревающие ручейки. — Люблю твой идеальный прямой нос с этой кокеткой родинкой, которая так и просит, чтобы её поцеловали. Подтверждая свои слова, Арсений чмокает его в родинку на носу, потом — выше, добираясь поцелуями до переносицы и дальше, словно пытаясь ими разгладить упрямую складку между бровей. — Люблю твои мягкие и сладкие губы, которые умеют целовать так, что у меня колени подгибаются. Он касается Антоновых губ легко, почти играючи, но отпечаток загорается слепящим светом — иначе откуда у Антона эта резь в глазах? — Люблю твою шею и то, какая она чувствительная. Когда я целую её, она всегда покрывается мурашками. А когда провожу языком под кадыком, у тебя появляется такой нуждающийся и голодный взгляд, что тянет проверить, что будет, если дразнить тебя дальше. Лежать и молча принимать комплименты оказывается ужасно волнующим опытом. Мало того, что он размазывается от каждого, так ещё и начинает возбуждаться. Арсений точно знает, что делает. — Люблю твои плечи — за них так удобно держаться, когда хочется целоваться, как в кино — чтобы на носочках и с твоей рукой на пояснице. Или когда ты любишь меня у стены, не дотерпев до спальни. — Арсений прерывается, чтобы зацеловать его плечи, а потом продолжает: — Я в этом обычно не признаюсь, и если ты потом об этом вспомнишь, то буду всё отрицать, но иногда мне нравится стоять за твоим плечом и чувствовать себя в безопасности, потому что ты можешь со всем разобраться и без меня. Ладони Арсения с нажимом оглаживают плечи, и Антон неожиданно и впрямь чувствует себя не просто сильным — едва ли не всемогущим. Кажется, что в разминающих мышцы пальцах таится какое-то волшебство, и сейчас оно проникает в его тело, заставляя возрождаться, словно феникс. — Я люблю твои руки. Они сильные и красивые, в них я чувствую себя максимально защищённым и нужным. Они теплее всех обнимаются и лучше всех знают моё тело. А ещё они очень талантливые и действительно музыкальные. Арсений берёт его руки в свои, целует запястья и каждый палец по очереди. Потом прижимается губами к центру левой ладони и замирает так, глядя Антону в глаза. В его взгляде читается такая всепоглощающая любовь, что Антон боится моргнуть и упустить хотя бы миллисекунду этого исцеляющего откровения. Никто и никогда не смотрел на него так, как Арсений, и речь не только об этом мгновении, но и о часах или даже днях, когда этот удивительный человек из всех занятий в мире выбирал смотреть на Антона. С ехидством ли, с интересом, с показным осуждением, с негодованием — за этим всегда выглядывало любование. Антон даже спустя столько лет так и не смог к этому привыкнуть. Вот между его бёдер сидит самый красивый человек в мире, самый лучший и нереальный, а вот сам Антон — обычный, да ещё и с нарисовавшимся животом, но именно его руки целуют, именно о нём говорят с волнующим придыханием, именно на него смотрят так, что солнце по сравнению с этим взглядом кажется жалкой лампочкой на десять ватт. Пока Антон проживает настоящий катарсис, Арсений бережно укладывает его руки на кровать, а потом наклоняется и целует его под левой грудью. После касается этого же места кончиками пальцев. — Люблю твою грудь, ведь за ней прячется самое огромное и светлое сердце в мире. Слышишь, как уверенно оно стучится в мою ладонь? Это моя самая любимая мелодия на свете. Антон бы сказал, что лихорадочное биение его сердца скорее напоминает гаммы, которые впервые в жизни разучивает человек без слуха, чем настоящую музыку, но он уже побеждён — или, что вероятнее, в его руки вложили победу. И когда Арсений поцелуями спускается к злосчастному животу, он даже не вздрагивает, только тянется навстречу всей кожей. — Люблю твой животик. Он мягкий и беззащитный, такой трогательный, что мне хочется касаться его снова и снова. Он целует живот, залезает языком в ямку пупка, потом прикусывает кожу — осторожно, скорее обозначая намерение оставить след, чем действительно собираясь это сделать. И ни на секунду из его взгляда не пропадают ни нежность, от которой сердце Антона бьётся всё быстрее, ни восхищение. Он чувствует, что глаза начинают слезиться, и быстро моргает, прогоняя непрошенную влагу, но Арсений его реакцию замечает. Тут же подтягивается выше и целует его в закрывшиеся веки, а потом прижимается лбом ко лбу. Антон ловит его ладонью за шею, прося задержаться так, пока он соберётся, и несколько секунд тишина в комнате нарушается только оглушительным биением его пульса и почти ощутимым шорохом покидающих голову вредных мыслей и установок. Он физически чувствует, как горят на его коже поцелуи, и, кажется, если открыть глаза, то он увидит эти следы, расцветающие на поверхности, а то, что происходит из-за них внутри, описать словами практически невозможно, но разделить с самым близким человеком — важно и правильно. Когда он Арсения отпускает, тот улыбается так любяще, что не сцеловать с его губ это тепло просто невозможно. Антон целует, и благодарит без слов, и признаётся в важном, и обнимает так крепко, что Арсений сдавленно охает и наваливается на него всем телом. Антону только того и надо, чтобы обхватить его руками и ногами, как самый тактильный в мире осьминог, и не отпускать, пока можно дышать только им, не отвлекаясь на неважные вещи вроде кислорода или расправления занывшей от неудобного положения щиколотки. Арсений в итоге из его хватки выпутывается чуть потрёпанным и взъерошенным, но очень довольным, а ещё — покрасневшим, хотя в себя приходит чересчур быстро и уже через пару секунд возвращается к прерванному занятию, а именно — к наглаживанию Антонова живота. — Смотри, какой хорошенький. Мне так нравится прижиматься к нему спиной, на нём так приятно сплетать ладони, за него так удобно держаться, когда другой опоры нет. Дай сюда руки. Не дожидаясь его заторможенной от избытка чувств реакции, Арсений сам берёт его руки и укладывает ему на живот, а сверху накрывает своими. — Тёплый, мягкий, настоящий. Знаешь, как говорят, что тело — это дом твоей души? Твоя душа удивительна и прекрасна, и дом у неё такой же — весь, от кудрявой макушки до боящихся щекотки пяток. Антон уже не Антон. Он — это одно сплошное чувствительное место, эрогенная зона и пульсирующее от любви и благодарности сердце, которое ощущается не только внутри, но и снаружи, ведь поглощает собой весь окружающий мир. Арсений смотрит на него, и в его взгляде — всё, о чём Антон когда-либо мечтал. Не способные найти другой выход, эмоции трансформируются в возбуждение — самое сильное, которое Антон испытывал за все свои тридцать лет. И хотя пах в своей импровизированной экскурсии Арсений пока пропускает, по телу всё равно пробегает судорога предвкушения. — Люблю твои длинные ноги. Они такие ровные и бесконечные, что каждый подиум мира должен грустить от того, что ты не вышагиваешь по нему. Я и на шорты твои леопардовые ругался только потому, что смотреть на эти ноги в них и не иметь возможности коснуться — это настоящая пытка. Арсений оглаживает его бёдра и колени, скользит к голеням и щиколоткам, потом возвращается обратно и, нависнув над уже очень заинтересованным членом, совсем другим тоном спрашивает: — Я ведь ничего не забыл? У Антона никогда не было шансов не упасть в этого человека. Атмосфера в комнате накаляется мгновенно. — А мой член ты не любишь? Хрипотца в Антоновом голосе — от не пролившихся слёз, а не только от желания, но Арсений делает вид, что всё в порядке. Он опускает лицо ниже и почти касается стоящего члена подбородком, но смотрит только на Антона. — Люблю. Он умеет делать мне так хорошо, а ещё он обожает мой рот. — Думаешь? — Знаю. Он в принципе любит быть во мне, но явно питает особую страсть к моим губам. Он касается этими самыми губами невесомо, едва ощутимо, но член тут же дёргается навстречу. Это могло бы быть неловко, если бы не было так горячо. Арсений улыбается им обоим, покрывает член мелкими поцелуями, а потом ловит губами обозначившуюся головку — у Антона перехватывает дыхание. Арсений посасывает её, продолжая держать Антона взглядом, а после проводит языком вниз до основания сплошную линию, пока его руки наоборот лезут вверх и находят место для конечной остановки на животе. Когда член плавно погружается во влажный рот, Арсений закрывает глаза. Его трепещущие длинные ресницы так контрастируют с растянутыми вокруг члена губами, что стон сдержать не удаётся — не то чтобы Антон и правда пытался. Темп слишком медленный, Арсений больше балуется и облизывает, чем сосёт, но Антон настолько заворожён всеми прозвучавшими словами и действиями Арсения, его искренностью и тем, что даже сейчас он вместо того, чтобы придерживать член или дразняще скользить пальцами к мошонке, мнёт его живот, как кот лапами, что не уверен, что ему удастся продержаться долго. Так как у Арсения заняты руки, Антон тянет свои, чтобы убрать за уши его мешающиеся волосы. Он реагирует тут же — благодарно мычит, бросает на Антона призывный взгляд, а после насаживается до самого конца. Антон ощущает, как головка упирается в заднюю стенку его горла, и снова стонет, чувствуя, как Арсений ему вторит, из-за чего вибрация посылает дополнительный импульс возбуждения прямо в низ живота. Нет, он точно сорвётся совсем скоро — и ожидание этого момента внезапно становится почти невыносимым. Антон прикрывает глаза от избытка чувств, но тут же распахивает их, наблюдая, как рот Арсения соскальзывает с члена, а потом насаживается снова. И снова. И снова, доводя Антона до невменяемого состояния своей неторопливой неотвратимостью. Ему так сильно хочется кончить, что голос контролировать уже не получается, и из Антона рвутся и мольбы, и стоны, и имя — одно-единственное, выжженное на сердце, и именно оно срабатывает как ускоритель. Член оказывается в тесном вакууме, влажное давление которого заставляет Антона вцепиться пальцами в собственные волосы, потому что бёдра обездвижены чужим весом и не могут толкаться вверх, и эта сладкая мука длится одну долгую вечность, а потом Арсений выпускает его изо рта и в пару движений рукой доводит до пика. Антон умирает и возрождается, измученно всхлипывает, чувствуя, как Арсений сжимает его, пока поток спермы не останавливается. Отдельные капли, кажется, долетают даже до груди, а самая большая лужица образуется на животе, но не успевает он подумать о том, с какой стороны лежат салфетки, как Арсений наклоняется и слизывает устроенный им беспорядок с кожи. После всего это оказывается неожиданно чувствительно — Антона выгибает не от простой ласки, а от того, что за ней стоит, и слёзы всё-таки сбегают вниз по вискам, даря с собой второй виток освобождения. Он непослушными руками тянет этого невозможного выше, сталкивается с ним губами, слизывая с них свой вкус, и целует, целует, целует, пока хватает дыхания, а приятная усталость не накрывает уютной волной. Этой ночью Антон засыпает в объятиях Арсения, и живот под его бережно обнимающими ладонями больше не кажется бомбой замедленного действия. Теперь он просто часть Антона, не определяющая его, не главенствующая над всеми остальными, а лишь одна из — и совсем не самая важная.