Ненависть, любовь и скука

Юшенг предпочитал не вспоминать об этом. Пекин не любил открывать свои слабости перед другими — это могло аукнуться в будущем. Не важно, через сто, двести лет, доверие вернулось бы бумерангом — этот урок выучен давно и надолго.   На Токийском процессе города узнали почти обо всём. Обо всех пытках, насилии, убийствах — но одна вещь навсегда останется между двумя азиатскими городами страшной тайной.  Это напряжение при каждой из встрече — оно висело в воздухе немым вопросом, неразрешенной проблемой, но ни один из них не готов был это обсуждать.  Это случилось лишь однажды.  Пекин считался «почетным гостем» Японской империи, но лишь на словах. Прислуга поместья не имела права с ним разговаривать, его комната была пуста, а попытайся он сбежать — подставил бы товарищей и страну.  В тот день его заставили помыться. Источник около усадьбы Наоки разогревал мышцы, но Пекин знал — всё это неспроста. А после, когда его заставили надеть императорское ханьфу, желание мыслить пропало совсем.  Юшенга привели в его покои. Длинные волосы Пекина убраны, а золотое ханьфу растекается по деревянному полу, но страх — страх не давал вздохнуть спокойно.  Всё происходило словно во сне. Словно бы такого никогда и не происходило, словно всё это — лишь глупая выдумка. Пекин хотел бы так думать.  Японец раздевает его, но в глазах Токио такая злость — такая ненависть по отношению к китайцу — что противиться нет смысла.  Наоки разрывает императорскую реликвию — Юшенгу противно, но он терпит. Он копит эту злость в себе, он знает, что сможет отомстить. Однажды, возможно в будущем… Чужие руки обшаривают тело, японец шепчет что-то на своём островном языке, но Пекину плевать. Он просто хочет, чтобы все поскорее закончилось.  Юшенг не смеет показать эмоцию — не хочет унижаться еще больше, когда чужие пальцы проникают внутрь. Это блядь сейчас что-то самодовольно шепчет Пекину на ухо, но он может только разобрать:  — あなたはまだ狭いですね、ダーリン。 Пекин ненавидит себя за свое прошлое. За то далекое время, когда с этим богомерзким захватчиком было по-настоящему хорошо.  Наоки уходит. Пекин остается один на футоне, весь растрепанный и помятый, и слёзы сами начинают катиться из глаз. Ему кажется, будто он предал всё, чем дорожил — что должен был оберегать и защищать. Здесь, лежа на белом футоне, Пекин ненавидел. Ненависть к прошлой любви превращалась в ненависть к Наоки.  Они не вспомнили об этом на Токийском процессе. Наоки и Юшенг навсегда оставят это между собой.