На вкус как скотч и сигареты

      Хаск стучит костяшками пальцев по двери в одну из гримерок. Тишина. Он приоткрывает дверь и проскальзывает внутрь, дергая щеколду.       Энджел выпрямляется, отлипая от зеркала, и смахивает черной перчаткой слезы со щек. Он поворачивается к двери, измученно смотря на гостя.       Хаск достает из кармана сложенный втрое платок и сминает его в кулаке. Поднимает руку.       Энджел приподнимает руки тоже.       Хаск бросает платок, который ловко ловит Энджел. Он поднимает скептический взгляд, держа в руке белую ткань. Хаск кивает. Энджел прижимает ее к лицу и трет кожу, размазывая макияж и пачкая чужой платок.       Хаск получает вещь обратно и опускает взгляд на свою руку, рассматривая разводы черной туши, красной помады, белой тоналки, чего-то блестящего. Вроде это называется хайлайтер, Хаск не уверен.       Энджел снимает парик, и Хаск подходит, забирая его из рук паука.       Даст отходит к углу и немного стыдливо расстегивает платье на спине, пытаясь спрятаться в стенах.       Хаск насаживает длинный белый парик на манекен головы и подходит к какой-то вещи на полу. Красное платье. Бережно расправляет, отряхивает от пыли, вешает на плечики и оставляет его на рейле. Следующей в руках оказывается юбка, оставляющая на когтях блестки. Она складывается в квадратик и ложится в открытый небольшой шкафчик. Высокие латексные сапоги Хаск ставит около туалетного столика. Упорно не смотрит в сторону Энджела.       Энджел неровными движениями снимает с себя платье, бросая его тут же, где стоит, и, прикрыв тело двумя руками, тянется к мешку с какой-то одеждой, чтобы взять с него свой повседневный наряд.       Хаск не смотрит на Энджела, но видит боковым зрением его движения. Он не отрывает глаз от пола, в два шага сокращает расстояние между ними и подает черные бриджи и кроп-топ. Однако белая рука хватает золотистое платье, которое Хаск поднял несколькими секундами ранее с пола. Он снова отворачивается, демонстрируя коту белую спину, усыпанную ссадинами и синяками. Хаск просто невольно поднимает взгляд и цепляется им за раны.       Он не успевает взять контроль над рукой, потому она резко и нервно хватает розовое запястье. Энджел тут же оборачивается, испуганно смотря на Хаска. Черные глаза сужаются, уши опускаются. Розовые глаза закатываются. Красные брови хмурятся, выражая серьезность. Черные тонкие брови зеркалят жест, но голова сдается: кивает в сторону туалетного столика.       Хаск подходит к зеркалу и находит среди бардака из косметики, духов, окурков и банкнот маленький тюбик. Энджел несмело приближается и садится на табуретку, обитую красным бархатом. Все четыре руки прижимают к груди и животу золотое платье. Хаск слегка дергает свободной рукой бретельку этого платья и паук стыдливо опускает руки, оголяясь.       Кот зашел за спину и ласково провел когтями по плечам. Энджел чуть сгорбился, стараясь не смотреть в зеркало. Послышался плеск воды. Хаск споласкивал руки водой из бутылки. Вода сводит ощущение крапленых карт, звон стаканов, запах скотча, дух азарта, зависимости. Хаск выбрал Энджела. И он не запятнает его еще и своими пороками. Омовение. Очищение от прошлого.       Спины коснулось что-то холодное. Надавило. Размазало. Пропало. Снова коснулось, но левее и ниже. Надавило. Размазало.       Хаск сосредоточенно мазал чужие раны, вкладывая в каждое движение целый букет чувств. Извинение. Любовь. Сожаление. Страх. Вина. Спокойствие. Безопасность.       Энджел считывал лишь пару цветов из этого букета, остальное давило шипами в сердце. Ненужность. Жалость. Страх. Разбитость. Отчаяние. Боль. Вина. Стыд.       Хаск вытаскивал шипы по одному. Ловко подцеплял когтями и вынимал их, тут же будто целуя дыры, отчего они медленно затягивались, не давая крови вылиться из побитого сердца.       Энджел трясся от каждого вытащенного шипа. Он сжимался только сильнее и хотел сбежать, не дать их вынимать, но тут же чувствовал заживляющее касание губ. Болеть внутри не переставало, но становилось легче.       Кот постепенно спускается по чужой спине ниже, обрабатывая каждую рану, не пропуская даже шрамы. Их он, конечно, не мажет, но почти невесомо касается когтями, будто показывая, что он видит их, замечает, хочет облегчить горечь воспоминаний. У копчика руки останавливаются. Он разворачивает стул вместе с Энджелом к себе лицом и выдавливает на палец еще немного мази, протягивая руку. Паук смотрит на блестящую белую желейную массу и неуверенно кивает. Он расправляет плечи, слегка выгибаясь в спине, и раздвигает мех на груди, показывая большой синяк прямо в солнечном сплетении. Хаск аккуратно распределяет мазь, стараясь не сильно пачкать белую шкуру, а то слипнется еще. Будет неприятно.       Будет неприятно.       Энджел упорно не поднимает взгляд на своего врача. Руки заходятся мелкой дрожью, нижняя пара теребит золотистое платье, тяня бретельки в разные стороны, разглаживая ткань под декольте на коленях, сминая подол в кулак. На его руки аккуратно ложится чистая когтистая лапа и начинает успокаивающе поглаживать его страх.       Энджел — один сплошной оголенный нерв.       Хаск — один сплошной обезболивающий укол.       Его игла дарит не то удовольствие, что дает наркотик. Она дарит спокойствие и долгожданное облегчение, оставляющее в сознании, с болью и чувствами, но заставляющее чувствовать себя живым.       Хаск, видимо, слишком сильно давит когтем на еще не начавший заживать, свежий синяк. Энджел невольно скулит и сгибается почти пополам, заставляя кота убрать руку и попытаться подхватить его. Он упирается лбом в чужой живот и тяжело дышит. Хаск держит его одной лапой, другую кладет на его плечо, ласково поглаживая. В этом жесте мало дружеского. Это более доверительно. Более интимно.       Энджел кладет свои руки на его бедра и поднимается, используя, наверное впервые за свою жизнь, чужое тело в качестве опоры, касаясь ног партнера без эротического подтекста. Он встречается взглядом с внимательными огоньками в черных белках. И до этого совершенно спокойный Хаск слегка вздрагивает. Маска невозмутимости падает, разбиваясь о пол на тысячи осколков правды.       Хаск хочет залечить не только телесные раны — он хочет излечить душу Энджела. Не поменять ее, не переделать под себя. Просто дать спокойствие, защиту и заботу. Облегчить его пребывание здесь и в его личном Аду.       Внезапно все замерло. Хаск закончил мазать последний синяк. Рука еще в воздухе. Энджел сидит, не двигаясь, но дышит так, будто только что пробежал марафон, не меньше.       Он поворачивает голову к зеркалу и смотрит куда-то сквозь него, сквозь отражение, пытаясь заглянуть туда, куда давно уже боялся посмотреть. В самую глубь израненного сознания. Развороченной души. Разбитых надежд. Маска окончательно слетает и с его лица, остается только чистая, неприкрытая боль.       Резко, почти судорожно, он выбрасывает в сторону руку. Не в сторону Хаска. Просто в пространство.       Это — не «Смотри». Это — «Вот. Бери. Пожалуйста. Я не могу больше носить это в одиночку».       Это… Это не ровные методичные линии. Это абсолютный хаос. Вспаханная земля. Карта отчаянья, написанная на коже слезами, криками и шепотом. Старые, белые шрамы, как память о старых ошибках и ранах. Свежие, розовые — о тех, что до сих пор причиняют физическую боль.       Хаск молчит.       Энджел боится отвращения. Он не смотрит на лицо Хаска. Боится, что он увидит не красавца-артиста или немного грустного Энджела, а уродливую, сломанную куклу. Он готов быть таковым для Валентино. Но не для Хаска.       Энджел боится молчания. Что Хаск просто уйдет. Не проронит ни слова. Это будет не просто удар под дых, это будет рваная рана от ангельского оружия. БОльная. Смертельная.       Жест паука — ставка. Энджел сделал свой ход. Что сделает Хаск? Пасанет, поддержит ставку или увеличит? Уповать на ол-ин Энджелу не позволяет совесть.       Хаск замирает. Он не бросается хватать его за руку, обнимать. Не стремится вылить все свои мысли, начавшие крутиться подобно волчку. Его взгляд медленно скользит по линиям. Читает. Как самую страшную и печальную историю. Ужасающую от того, что это происходит с дорогим ему человеком.       Лицо Хаска не искажается в ужасе или гримасе отвращения. Оно становится… Ясным. Появляется окончательное, леденящее понимание. Он всегда знал и с первого дня понимал, что Энджелу больно. Но теперь он видит масштаб катастрофы. Энджел может бесконечно топить себя в алкоголе, нюхать и колоться, пытаясь сломаться изнутри, но он никогда не трогал свою оболочку. Маску. Доспехи.       Хаск не касается шрамов. Сначала. Он обхватывает раненную руку снизу, приподнимает, дает опору, чтобы Энджел не дрожал. И только потом, его большой палец с невыразимой нежностью проводит над самым старым, самым белым шрамом. Не касается раны, боли. Касается выжившего, страдающего.       Энджел наконец выдыхает. Воздух выходит из него с таким шумом, будто он держал его в легких все эти годы. Тело обмякает.       Он медленно сползает с красного стула, и Хаск опускается на колени вместе с ним, все еще держа его вывернутую наружу душу в своей еще слегка мокрой от воды руке. Он задумывается, чем немного напрягает Энджела, который решил украдкой бросить на него взгляд, и щелкает пальцами. В воздухе начинают кружиться тузы всех мастей. Хаск будто тянет за невидимые ниточки, и червы, пики, трефы и бубны отстают от картона, витая в воздухе, подрагивая от дыхания обоих грешников. Кот хватает одну из мастей и аккуратно наклеивает ее на самые верхние шрамы у локтя. Невозможно прикрыть один шрам, не затронув другой. Они наслаиваются друг на друга, дерутся за место, сливаются в единые уродливые, по мнению Энджела, фигуры. Трефы закрывают запястье. Бубны ложатся на самую середину предплечья.       Стрит от девятки до короля.       Червы прикасаются к самым свежим ранам.       Это не лечит. Но и не закрывает.       Это акт принятия.       Энджел отрывает от красивого платья большую стразу, украшавшую крепление одной из бретелей, и, взяв руку Хаска в свои, клеит блестяшку на тыльную сторону ладони.       Каре на пиках.       Энджел кладет руку на пол, обессиленно опираясь спиной о туалетный столик. Хаск немного неловко пододвигается к нему ближе и ласково кладет руку на дальнее плечо паука, разглядывая золотистую стразу, вертя рукой, чтобы она блестела отражая свет тусклой лампы. Энджел вздыхает, готовый разразиться новой истерикой, но успевает прервать себя. Он обрушивается на Хаска. Он не прислоняется, не обнимает. Он вваливается всем весом в чужую открытую для него душу, пряча лицо в его шее, его меху. Цепляется пальцами за спину и крылья.       Это погребение себя в нем.       Попытка спрятаться от всего мира в руках этого человека.       Хаск на секунду замирает, ошеломленный этой лавиной. Но всего на секунду. Его вторая рука обвивает Энджела, прижимая его еще крепче.       Слиться в единый комок боли и любви. Вины и прощения.       Лапа Хаска ложится на сердечко на затылке Энджела, нежно, но властно прикрывая его. От мира. От себя самого. От Ада. От всего.       Он закрывает глаза и глубоко-глубоко вдыхает. И в этом вдохе — вся его боль. Все облегчение. Все его принятие. Вся его невысказанная любовь.       Флэш-рояль.